Текст книги ""Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Соавторы: Анатолий Матвиенко,Алена Канощенкова,Лев Котляров,Валерий Листратов,Алёна Селютина,Сергей Котов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 218 (всего у книги 348 страниц)

Сказка вторая, в которой все оборачивается не тем, чем казалось

Пока я здесь жила, любви не зная,

Афины мне казались лучше рая.

И вот – любовь! Чем хороша она,

Когда из рая сделать ад вольна?

«Сон в летнюю ночь», У. Шекспир

Любить – значит оставаться вместе. Это значит

перейти из мира фантазий в мир, где любовь можно лелеять – лицо к лицу, кости к костям, – питая ее преданностью.

Любить – значит остаться, когда все в тебе кричит: «Беги!»

«Бегущая с волками», К. П. Эстес

Глава 1

Они уже легли спать, когда позвонил Баюн. Финист бросил в трубку «да», «понял» и «хорошо», встал с кровати и начал одеваться. Как и всегда в такие моменты, Настя испытала глухое раздражение. Не то чтобы у нее были особые планы на него, но, когда муж возглавляет Отдел магической безопасности, является главной боевой единицей его оперативного подразделения и по ночам порой бывает дома не чаще, чем днем, спать, просто обнимая его, – уже план.

– До рассвета вернешься? – шепотом спросила она в коридоре у двери.

В детской спала Яра, и они привычно старались вести себя потише.

– Не знаю, – честно ответил Финист. – Ложись спать. Закончу и напишу.

Он ушел, Настя закрыла дверь на замок, вернулась в постель и почти мгновенно провалилась в сон. Раньше ей казалось, что она никогда не сможет спать, пока он на задании, но в какой-то момент его ночные рейды стали обыденной частью их жизни, и она привыкла.

Настя проснулась от того, что в детской заходилась криком дочь, подскочила, ринулась к ней, не разбирая спросонья дороги, больно ударилась стопой о ножку кровати. Пока бежала, решила: упала, наверное, или зовет уже давно, а она отчего-то не слышала, – но Яра плакала во сне. Настя взяла дочку на руки, пытаясь успокоить, но та никак не желала затихать, билась и билась, пришлось разбудить. Глотая слезы, Яра устроилась у нее на руках. Настя принялась качать ее и пошла в спальню. Шторы были распахнуты, и свет с улицы освещал стену напротив их с Финистом кровати. По привычке она взглянула на висящий на ней кинжал и едва не уронила дочь. Руки онемели, сердце сжалось, а потом зашлось от ужаса. По металлу расползалось, стремясь заполнить его, черное пятно.

В том, другом, их родном мире у них с Финистом был дом. Просторный светлый двухэтажный терем, который Сокол построил сам, мечтая о большой семье. Баюн дважды входил в широкие массивные двери этого дома. В первый раз он принес им счастье, во второй – беду.

Они прожили вместе двадцать пять лет и уже нянчили первых внуков от среднего сына – Светозара, когда Настя заболела и слегла. Финист попытался вылечить ее сам, не смог, стал искать лекарство и нашел Баюна. Насте всегда казался злой иронией тот факт, что Баюну – этому порождению хаоса и изначальной тьмы – была дана такая сила исцелять словом, что он мог вернуть даже недалеко ушедшую душу.

– Все что угодно, – сказал Финист.

– Все? – протянул кот, изогнувшись на своем столбе вопросительным знаком: острые когти впились в металл, узкие черные губы изогнулись в усмешке. – А не боишься давать такие обещания, светлый сын волхва?

– Нет.

– Что ж… Служба. Любые мои приказы и до тех пор, пока не скажу «довольно». Клянись. На крови.

Финист согласился, и в тот же вечер Баюн спел Настасье свою песню, и ей стало лучше.

Они думали, кот потребует награду сразу же, но он ушел, ничего не сказав, и не возвращался долгих пять лет. А потом однажды без предупреждения и стука вошел в их дом и коротко изложил свои требования. Соколу надлежало явиться к Лебеди и сказать, что желает служить ей, борясь с темными колдунами в соседнем мире. А позже Баюн потребует его к себе, и он должен согласиться.

Кот не стал ждать ответа. Финист дал клятву, которую нельзя нарушить.

Они долго сидели в тишине, когда закрылась крепкая дубовая дверь, что больше не могла защитить их. Все внутри Насти кричало и рвалось упасть на колени, просить прощения за то, что из-за нее Финисту пришлось потерять свободу, умолять, чтобы простил. Но она оцепенела и не решилась. А потом Сокол порывисто встал и ушел в другую комнату, вернулся с любимым кинжалом, резанул по ладони, подождал, пока лезвие станет красным, прошептал слова заговора. Металл впитал кровь, оставляя клинок чистым, Финист протянул кинжал Насте.

– Вот, – сказал он, – так ты всегда будешь знать, что я жив.

Она послушно взяла кинжал в руки. Финист вышел на крыльцо, обернулся птицей и долго летал в небе, вернувшись только к утру.

– Ты собрала мои вещи? – спросил он.

Настя не винила его за холодность. Она слишком хорошо знала его и понимала: он раздавлен и не в состоянии сейчас проявить чуткость.

– Наши вещи, – поправила она.

Сокол нахмурился.

– Я иду с тобой, – пожала плечами она, озвучивая само собой разумеющееся.

– Настя… Тот мир… он не для тебя. И потом, здесь наши дети, здесь внуки. Ты должна остаться. Я буду вас навещать.

– Глупости какие! – Настасья топнула ногой и продолжила, переигрывая с жизнерадостностью и улыбкой: – Как будто бы впервой идти за тобой неведомо куда. Или ты правда думал, что так легко избавишься от меня?!

Он не стал возражать. Из вещей взяли совсем немногое, Сокол сказал, все остальное в новом мире им не понадобится. Дом оставили Светозару и его жене Несмеяне. Попрощались с детьми и внуками и отправились в путь.

Настя так и не извинилась. А Финист ни разу не припомнил, что именно из-за ее болезни ему пришлось дать клятву и лишиться свободы. Служил молча и ответственно. Она налаживала быт, и чем больше времени проходило, тем сильнее боялась заговорить о случившемся, боялась, что муж обвинит ее открыто, скажет, что это из-за нее. Он был единственным, чье мнение действительно имело для нее значение. Она бы этого не перенесла.

Но просто сидеть дома, ждать его и смотреть на кинжал было невыносимо. Настасья пошла к Баюну, и он предложил ей познакомиться с новым миром поближе. Она умела драться и оружием владела, Финист сам учил ее когда-то, а она была хорошей ученицей. Лучше всего давалось ей метание ножей, и пригвоздить муху к стене Настя вполне могла. Баюн недолго думал, как применить ее навыки.

Много позже, когда обида и злость на Баюна поутихли, Настасья поняла, что он пытался позаботиться о них. Ему нужен был светлый безопасник, потому что он не доверял темным. Но кто из светлых добровольно пошел бы под его начало? И с одной стороны, он не оставил Финисту выбора, с другой – на месте предоставил ему почти полную свободу. Он же выторговал для него на Буяне достойную зарплату, соответствующую тем рискам, которым ее муж без конца подвергал свою жизнь. И постепенно они обустроились, хотя и пришлось все начинать с нуля. А ей Баюн дал возможность найти в этом мире свое место и работу, а что при этом использовал в своих интересах – кто бы поступил иначе?

И понемногу Настя полюбила этот мир. Он покорил ее тем, что женщина здесь была не просто приложением к мужчине и дому, а могла действовать самостоятельно. Никогда еще она не чувствовала такой свободы и никогда еще у нее не было стольких возможностей! Настя решила не бояться нового и не преминула ими воспользоваться: получила образование и водительские права, нашла свой стиль и принялась изучать открывшийся ей мир с азартом первооткрывателя, которому и море по колено. Сокол тоже быстро освоился, и новая должность явно пришлась ему по вкусу. Порой Насте казалось – если бы Баюн просто попросил, Финист согласился бы занять ее без всяких клятв. Единственным, что отравляло все, было вынужденное подчинение Баюну: Сокол не мог ослушаться ни одного его приказа. Но в остальном здесь им было лучше, чем в Тридевятом. Этот мир дал им больше – он позволил им обоим реализоваться.

Правда, познакомившись с его достижениями, Финист неожиданно для Насти заговорил о том, что здесь они могли бы родить еще одного ребенка. А сама мысль об этом пугала ее. Но он не настаивал, и много лет у нее получалось сводить эти разговоры на нет.

И где бы они ни жили, Настя вешала кинжал на стену напротив кровати. Он был первым, на что она смотрела, когда просыпалась, и последним, когда засыпала, если Финист не ночевал дома. Лезвие чернело по краям, если Сокол был в опасности. Покрывалось пятнами, если его ранили. Но никогда еще чернота не пыталась поглотить кинжал целиком. Это могло означать лишь одно…

Яра снова расплакалась, извиваясь на руках, Настасья перехватила ее, на негнущихся ногах заходила по комнате, стараясь не споткнуться и не упасть; пробовала молиться, но слова путались на языке, терялись в памяти, никак не получалось сосредоточиться. Пообещать бы что-то взамен, попробовать выменять его жизнь, но в голову не приходило ничего стоящего… В какой-то момент Насте показалось, что металл стал чище. Она подошла ближе, боясь, что ей лишь почудилось. Но черные пятна действительно таяли. Настасья заплакала от облегчения. Финист был жив. Однако чуть позже металл вновь подернулся темным, и Яра снова то успокаивалась, то плакала и уснула только за час до рассвета, когда кинжал неожиданно полностью очистился.

Настасья опустила дочь в кроватку, подоткнула одеяло, подложила под спину игрушечного сокола, сшитого на заказ. Пошла на кухню, трясущимися руками налила воды из графина, залпом выпила и опустилась на стул, застыв. Сил не было. Мыслей тоже. Небо успело посветлеть, и комната наполнилась светом, а Настасья очнулась, лишь когда повернулся ключ во входной двери, и бросилась в коридор.

– Привет, – сказал Финист.

И тут она заплакала.

– Ну, ну. – Сокол неловко обнял ее: всякое движение явно давалось ему тяжело. – Не плачь. Ты уже знаешь, да? Неприятная вышла ночка. Ну же, Настя… Слушай, меня подлатали, конечно, но мне бы лечь.

Настя шмыгнула носом, вытерла слезы, запрещая себе продолжать. Она отлично умела не плакать.

– Давай помогу, – предложила она, потянув за рукав куртки, но снова замерла.

На расшитом ею кушаке и на серой футболке Финиста багровели засохшие пятна крови.

– Не уверен, что отстирается, – виновато поморщился Финист. – Сможешь сделать новый? Этот в прямом смысле спас мне жизнь. Тот, кто меня откачал, без него просто не заметил бы меня в темноте. Эй, Настя… Настя!

Она всегда считала себя сильной. Редко позволяла себе слабость, тем более при муже. Но сейчас ноги подвели, в глазах потемнело, Настасья почувствовала, как ее качнуло, но Финист подхватил.

– Так! – прикрикнул он. – А ну приди в себя! Я жив и относительно здоров, завтра и не вспомню. Прекрати тут нюни разводить.

Настя кивнула. Зрение прояснилось. Она высвободилась из рук Сокола, сделала несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться.

– Не кричи, – попросила она, – Яру разбудишь. Снимай все. Что не отстираю, то сожгу.

Она была уверена, что, вернувшись в спальню, застанет Сокола в постели, но тот стоял у окна, глядя куда-то в небо. Обернулся на ее шаги.

– Ты ведь не считаешь себя виноватой в том, что я оказался должен Баюну? – спросил он.

Настя замерла. Муж смотрел мрачно и тяжело и явно ждал ответа, только она не знала, какого именно. Да и был ли здесь правильный ответ?

– Я… – начала она и замолчала.

– Отвечай, – потребовал Сокол.

Годы, что Финист провел во главе Отдела, ожесточили его. Не то чтобы он давал ей повод бояться, но он стал резче и холоднее, и порой в его интонациях и взглядах проскальзывало то, чего Настасья предпочитала не замечать. И вот сейчас он смотрел на нее, будто допрашивал, а она была не его женой, а обвиняемой. Но Настасья прожила с ним шестьдесят лет, тридцать из которых он боролся с тьмой, и выдержала взгляд.

– Конечно, я так считаю, – так спокойно, как только могла, ответила она. – А разве я могу думать иначе?

Сокол нахмурился, брови сошлись на переносице.

– Почему ты никогда об этом не говорила?

Настя вздохнула, дошла до кровати, села. Она терпеть не могла выяснять отношения в спальне: почему-то именно здесь их ссоры всегда заканчивались особенно плохо.

– Не смогла, – честно ответила она. – Сначала думала, а вдруг ты согласишься, я бы с ума сошла. А потом мы приспособились, прижились, ты повеселел… Ну, и у моих извинений, пожалуй, вышел срок годности.

– И что все это значит? – спросил Сокол.

Голос его все еще был холодным и жестким.

– Прекрати со мной так разговаривать, – потребовала Настя. – У тебя для этого твои темные есть. А я твоя жена.

– Тридцать лет вины? Настя, я тебя слишком хорошо знаю. И теперь все твои командировки, все твои вечерние отлучки предстают передо мной в другом свете. Я думал, ты испытываешь этот мир на прочность, развлекаешься, наконец-то получив все, о чем мечтала, а ты… бежала от меня?

– Не от тебя. – Настя покачала головой.

– От чего же?

– Я боялась за тебя, невыносимо просто сидеть дома и ждать… И ты изменился. Как будто бы ты мог не измениться после всего этого… Но иногда я ловила себя на мысли, что вообще не узнаю тебя…

Сокол опустился в стоящее рядом с кроватью кресло. «Наверное, – подумала Настя, – ему тяжело стоять после ранений». Нужно было помочь. Осмотреть раны, уложить в постель, напоить горячим и дать поспать. Сейчас они договорят и…

– Ты что, хотела от меня уйти? – тихо спросил Сокол.

– Нет конечно! – воскликнула Настя. – Разве я могла бы уйти от тебя после того, во что ты из-за меня вляпался?

Этого говорить точно не стоило. Она поняла это сразу же, как последнее слово сорвалось с губ. На лицо мужу будто маску надели.

– Я не это имела… – начала было Настя, но Финист перебил.

– Так, – продолжил допрос он. – Тогда зачем же ты согласилась на еще одного ребенка? Ты ведь сама предложила.

Настя сглотнула. Что ж, кажется, время поговорить начистоту пришло. И придется раскрыть все карты. Так пусть…

– Черный шабаш на Велесову ночь три года назад, – негромко ответила она, прикрыв глаза. – Кинжал почернел наполовину. Я пообещала себе и богам, что, если ты вернешься живым, я сделаю то, что ты хочешь, и рожу тебе еще ребенка.

В спальне повисла страшная мертвая тишина. Настасья боялась открыть глаза и наткнуться на взгляд мужа, но зря: Сокол на нее не смотрел. Вдруг он подскочил, открыл шкаф, выхватил из него первые попавшиеся футболку и джинсы, поспешно надел их и вылетел из комнаты. Настя сорвалась за ним. Он обувался в коридоре.

– Не уходи, – взмолилась она, – давай поговорим.

– Поговорили, – ответил он, не глядя на нее, и едва ли не выбежал в подъезд, грохнув дверью.

Из детской подала голос Яра. Настя тоскливо взглянула в просматривающееся из коридора окно спальни. Иногда ей хотелось поступить так же, как поступал Финист, когда оказывался в сложной ситуации или просто желал остаться один и подумать: взобраться на подоконник, замереть на мгновение, а потом устремиться в небо…

* * *

Сокол пил. Баюн дал ему отгул на сутки, о чем известил всех его подчиненных, и Финист был уверен, что рабочий кабинет – последнее место, где его станут искать. Сюда он и направился сразу после того, как наконец принял душ в подвале общежития. Там, как всегда, были проблемы с горячей водой, и, хотя подогреть ее было несложно – запитать силой руну, начертанную на лейке от душа, – он не стал этого делать: ледяной поток оказался именно тем, в чем он нуждался. Минут на пятнадцать мысли стали кристально чистыми, и за это время Сокол успел составить план. План был предельно прост: напиться до беспамятства, чтобы спасти себя от помешательства. Вот его он сейчас и реализовывал с завидным упорством. Наверное, поэтому и оказался не готов к тому, что кто-то все же откроет вообще-то запертую дверь и шагнет к нему без стука. Но мест, куда Кощей стучался, прежде чем войти, было не так много.

– Чего тебе опять? – буркнул Сокол, с тоской ощущая в сжатой под столом ладони стакан с хмельным медом, который успел спрятать. – Мне снова поиграть для тебя в живой щит?

Кощей выглядел уставшим. Извиняться за вторжение он не стал, как и расшаркиваться. Сокол за это был благодарен: он любил в людях прямоту и терпеть не мог длительные вступления.

– Не злись на Василису, – сказал Кощей. Наверное, это должно было прозвучать как извинение или просьба, но у Кощея не получилось использовать нужный тон. А может, он изначально не собирался к нему прибегать. – Она была не в себе, когда рассказала мне, а я этим воспользовался.

Сокол обжег его взглядом.

– Как же вы, темные, мне осточертели, – с нескрываемой неприязнью ответил он. – Когда-то я сохранил твой секрет просто потому, что ты попросил. Я прекрасно представлял, что начнется, если кто-то узнает, что вы вместе. Пожалел. И вот как ты отплатил мне… Впрочем, теперь я знаю, что все время в этом мире моя жена была глубоко несчастна и, кажется, вообще хотела уйти от меня, а дочь мне родила из чувства долга. Если это знание того стоило, то, наверное, спасибо.

Мед в стакане и хмель в нем манили прямо-таки непреодолимо. «Зачем я ему все это рассказываю? Не пошел бы ты, Кощей, вон», – беззлобно подумал Сокол. Злиться еще и на него сил не было.

– Я ошибся, – уверенно произнес Кощей.

Сокол вскинул бровь.

– Это у тебя вместо «извини»? – усмехнулся он. – Тогда будь спокоен, на Василису я зла не держу. Она меня сдала, она же меня и спасла. А решение использовать меня принял ты. Но тебе повезло, у меня выходной. А по выходным я скидываю маску жестокосердного охотника на темных и превращаюсь в послушную комнатную болонку, которая не способна ни на кого сердиться…

– Ты что, пьян? – нахмурился Кощей и перевел взгляд на лежащую на столе упаковку нарезного бородинского и бутылку из темного непрозрачного стекла.

Сокол хохотнул.

– Будешь читать мне мораль? Меня дважды за ночь едва не укокошили, и все стараниями твоей бывшей. Причем в ситуации, которой вообще бы не было, если бы ты все нам нормально рассказал сразу… И вот я лежал, умирал и думал о том, что оставляю свою жену вдовой, а свою малолетнюю дочь сиротой, потому что один дебил решил, что ему все можно, а потом эта самая жена, без которой я… Она сказала, что… Да не важно… И после этого ты считаешь, что мне нельзя выпить? Тогда ты и правда мудак… Иди-ка домой. Твоя семейная жизнь ведь спасена…

Но Кощей вместо того, чтобы ответить или выйти из кабинета, неожиданно придвинул к столу один из стоящих у стены стульев и сел.

– Нальешь? – спросил он.

Сокол посмотрел на него с недоверием.

– Ты же вроде у нас тут главный трезвенник? – прищурился он.

– До вчерашнего дня Василиса не помнила меня месяц, а этой ночью я отрубил голову своей бывшей жене, которая едва не убила нынешнюю. Многовато для двадцати четырех часов. Ситуация располагает…

Сокол помолчал, потом хмыкнул.

– Да пожалуйста…

Он достал из нижнего ящика стола кружку с не смытыми до конца кольцами от заварки на стенках и налил в нее из бутылки. Сверкнула в свете окна струя медового золота.

Кощей поднял бровь.

– Вот это сюрприз, – протянул он.

– А то! – довольно улыбнулся Финист. – Настоящий хмельной мед! Мой старшенький, Борислав, поставляет. Он у нас все никак остепениться не может. Много удали и все гоняется за какой-то призрачной великой любовью. Светозар, средний, уже скоро, наверное, моих правнуков нянчить будет, а младший, Тихомир, весь ушел в книги, хочет стать великим волхвом, как его дед… Это Настя имя выбирала, хотела, чтобы хоть один ребенок был поспокойнее… перестаралась малость…

Вспомнив жену, Сокол осекся, снова помрачнел лицом и пододвинул к Кощею кружку. Тот осушил ее в несколько глотков, словно воду выпил, со стуком поставил на стол.

– Хорошо! – сказал он и потянулся к хлебу.

Сокол довольно усмехнулся. Он налил Кощею еще, и в этот момент ожил экран мобильного, переведенного на беззвучный режим. Звонила Настя. Финист сбросил вызов и закинул телефон в ящик стола.

– Ладно, – буркнул он и сделал большой глоток из своего стакана. – Выкладывай, зачем на самом деле пришел.

Кощей, погруженный в собственные мысли, не обратил внимания на его махинации с телефоном. Он нахмурился, цокнул языком, повертел кружку, сделал еще глоток.

– За этим в том числе. Но еще – и Баюну я уже об этом сказал – Марья была не одна, – вздохнул он. – Кто-то помогал ей. Слишком красиво все сложилось. Она вышла в нужном городе, тут же наткнулась на ведьму, схоронилась в случайно попавшейся землянке, потом нашла меня… Да даже если не брать все это в расчет… Не она дала Василисе яблоко. Тот, кто сделал это, сумел обойти охранный заговор на ее кольце. Я проверил его, пока оно было у меня. Оно работает исправно и вчера подало сигнал. Марья не преминула бы похвастаться. Но она ничего не сказала, а значит, даже об этом не знала.

В голосе Кощея прорезались злые нотки, обереги вокруг Сокола нагрелись и заискрились, и он подался вперед и выдернул из рук Кощея кружку, приводя его в чувство.

– Темным больше не наливать, – констатировал Сокол, – а то разнесешь тут все, не совладав с эмоциями. А третью смерть за сегодня я могу и не пережить, уж ты-то меня вряд ли станешь спасать.

Кощей сжал кулаки, и обереги успокоились.

– Ты прав, – качнул головой он, – и вообще мне пора домой, не хочу оставлять Василису одну надолго. Она спит сейчас, но вдруг что.

– Вот так и становятся подкаблучниками, – мрачно усмехнулся Сокол.

– У каждого туда свой путь, – парировал Кощей.

– Туше. Так что там с помощником?

– Понятия не имею, как его искать. Я уже возвращался к землянке, но магического следа нет, скорее всего, он прибрался за собой. Но он меня беспокоит. Я хочу, чтобы ты поразмыслил над этим.

– Ушам не верю, – протянул Сокол, откинулся на спинку кресла и сделал очередной глоток из стакана. – Ты учишься на собственных ошибках. Какое редкое качество!

В этот раз обереги не сработали, но одна из теней оторвалась от складок одежды Финиста и выбила стакан из его рук, подхватила в полете, поставила на стол и истлела.

– Светлым тоже пора заканчивать, – резюмировал Кощей. – И вообще, брось ты все это. Настасья любит тебя, иначе бы ее обереги не срабатывали, она ж не ведьма. Да и любой, кто хоть раз видел вас вместе, подтвердит, что вы идеальная пара. Она просто устала, и вам надо поговорить. Надави на Баюна, пусть даст тебе отпуск, отправь дочь к старшим детям, проведи время с женой. Она отдохнет, успокоится, и у вас все наладится.

– И когда это ты заделался семейным психологом? – прищурился Сокол.

Кощей улыбнулся.

– Жизнь долгая, чему только не научишься.

Финист подавил вздох. По его мнению, после сегодняшней ночи Кощей был последним, кому стоило рассуждать о правильном поведении в браке. Да и его с Василисой пятнадцать лет против их с Настасьей шестидесяти явно проигрывали. Но, как показывала практика, иногда вопрос был вовсе не в сроках.

Кощей встал из-за стола.

– Спасибо за мед. Выше всяких похвал.

– А ты? Как собираешься все налаживать? – спросил Сокол, испытующе глядя на него.

– А у меня и так все хорошо, – ответил Кощей и вышел за дверь.

Финист усмехнулся, покачал головой и снова потянулся к стакану. Он переоценил Кощея: до того, чтобы учиться на всех своих ошибках, ему явно было далеко.

* * *

Домой Сокол завалился ближе к полуночи. Едва не сшиб вешалку в прихожей, зашикал сам на себя: так можно и дочь разбудить. Настя вышла из спальни: растрепанная, завернутая в халат поверх сорочки, с красными глазами и бледным лицом.

– Я думала, ты не вернешься, – ровно сказала она.

– Правда решила, что так легко от меня избавишься? – улыбнулся Финист,

– Были основания, – пожала плечами Настя, потом прищурилась, присмотрелась внимательнее. – Ты что, пьян?

– Вдрызг, – подтвердил Сокол, решив не отрицать очевидное. Тем более, этот вопрос сегодня явно лидировал – Настя была третьей, кто его задал. И раз уж он начал говорить правду, то решил идти до конца: – И если ты мне сейчас не поможешь, то я упаду прямо тут.

– Всемогущие боги. – Она потерла пальцами переносицу, то ли понарошку, то ли взаправду решая, бросить его отсыпаться на придверном коврике или все же помочь дойти до кровати. Многолетняя преданность победила, она подошла ближе. – Обопрись на меня, разувайся. Да тише ты! Разбудишь Яру – поколочу.

Сокол с трудом избавился от обуви, не удержался и прижал Настю к себе, уткнулся носом в ее макушку и шумно вдохнул. Настя пахла чем-то звонким, почти девчачьим, озорным и неуловимым, что вызывало у него улыбку даже спустя шестьдесят лет брака. А еще Настя пахла домом, в котором его ждали.

– Вот и Баюн то же самое сказал, – прошептал Сокол. – Нашел меня… По запаху, наверное… Приказал идти домой, а то, говорит, тебя жена побьет – и права будет, а ты ценный сотрудник, тебе завтра на работу… Только он не знает ничего, ты у меня такая хорошая, ты меня бить не будешь… Полбутылки меда утащил, мол, в целях спасения персонала от пьянства… Ага, знаю я его цели… Свинья он после этого, а не кот…

– Финист, ты меня раздавишь, – просипела Настя и наконец вырвалась из его медвежьей хватки.

С ее помощью он все-таки добрался до спальни и рухнул на кровать, с блаженством ощутив под собой недвижимое постоянство твердой поверхности. Не то чтобы он был так сильно пьян, соображал вроде хорошо, даже слишком хорошо для того, кто хотел забыться, но ноги почему-то служить отказывались.

Настя помогла ему стянуть футболку и джинсы, хотела уйти, но он поймал ее за руку, притянул, едва ли не опрокидывая на себя. Она покорно села рядом, погладила его по плечу.

– Останься, – невнятно пробормотал Сокол заплетающимся языком; ее растрепанный вид вызывал у него щемящее чувство нежности. – А Кощей говорит, ты меня любишь, – добавил он зачем-то.

– Что? – У Насти смешно округлились глаза. – Ты пил с Кощеем?!

– Ага… Знаешь, он вообще нормальный мужик, хотя рожу я бы ему все-таки набил… Но Баюн сказал, успею еще…

У Насти несколько раз дернулось веко. Финист погладил ее по щеке, стянул с собранных в гульку волос резинку и пропустил через пальцы несколько черных прядей.

– Насть, не уходи от меня, а, – грустно попросил он. – Мы обязательно что-нибудь придумаем и справимся. Помнишь, Борислав в четыре года решил, что козел та же лошадь, спрыгнул на него с забора, а тот и понес… Сейчас смешно вспоминать, а тогда так страшно было. Вот и сейчас так страшно, Настен, а потом смеяться будем, какие мы дураки были…

– Ты и есть дурак, я никуда не собиралась, – прошептала Настя. – И я не говорила, что не люблю тебя. Я очень тебя люблю. Но еще раз напьешься, будешь ночевать под дверью.

– Не злись, – вздохнул Финист. – Я пил, потому что мне уже давно по-настоящему страшно не было, забыл, каково это, не стерпел.

Он подтянулся поближе, устраиваясь головой у нее на коленях, уткнулся носом ей в живот. Настя по привычке запустила пальцы в его волосы, массируя. Сокол заурчал.

– На-асть, а помнишь, какой я пир устроил, когда Борислав родился… Неделю гуляли.

– Помню, – буркнула Настасья, но он услышал в ее голосе улыбку. – Вы ему спать не давали, я вас всех тогда люто ненавидела.

– И когда Светозар родился, пировали… И Тихомир. А рождение Ярославы как следует не отметили… Не дело это… Надо собрать всех… Дочка же… Любимая… Единственная… Потом придет какой-нибудь… Задурит… Права заявит… Все поотстреляю…

– Ну да, будто ты в свое время не так же поступил, – пробормотала Настя, но Финист уже спал.

Она аккуратно высвободилась из его ослабевшего захвата, переложила его голову со своих колен, встала, поцеловала в лоб и хотела уйти, но не смогла. Легла сзади, обняла со спины. Пахло медом (она все делала вид, будто не в курсе, что бренчит в сумке Финиста после встреч со старшим сыном) и родным мужчиной.

Весь день она представляла сцены одна хуже другой и пыталась успокоить дочь, которая, прекрасно ощущая состояние матери, выдавала истерику за истерикой, прервавшись лишь на недолгий дневной сон. Кинжал на стене сверкал отполированными боками, и к концу дня Настя поймала себя на желании выдернуть его из рамы и разломать. Ушел – значит ушел. Сбрасывает, и пусть. У нее вообще-то тоже гордость есть. А вечером, когда Яра наконец уснула, она не выдержала. Разрыдалась. Решила, коли придет – дверь ему не откроет. Кто ж знал, что, убегая, он успел прихватить с собой ключ?

Ну и ладно, будто ни разу не ругались. И хуже бывало. Зато ночи в обнимку с мужем она все-таки дождалась. Живым, целым и невредимым мужем, пусть и пьяным впервые за долгие годы. И сейчас все было хорошо, и этим нужно наслаждаться, а там видно будет. Утро вечера мудренее.

В конце концов, ведь раз за разом они выбирали друг друга, и это было самым сложным и самым прекрасным. Сотни раз прощали друг другу смешное и страшное. Тысячу раз заново решали любить друг друга. И стали друг другу домом, к которому стремились каждое мгновение, а иначе и быть не могло.