Текст книги ""Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Соавторы: Анатолий Матвиенко,Алена Канощенкова,Лев Котляров,Валерий Листратов,Алёна Селютина,Сергей Котов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 260 (всего у книги 348 страниц)

Он знал: Злата не испытывает к нему и доли того, что он испытывал к ней, и всё равно ждал как дурак, потому что рядом с ней, даже такой, холодной и заколдованной, мир становился ярче. Но продолжаться так дальше ведь всё равно не могло. Они оба запутались в этом, что мухи в паутине, и финал и так был ясен. И что бы Яков ни сделал, остался бы один. Но если бы тогда, в комнате, он всё же не дал ей уйти… Если бы разговорил, успокоил… Если бы она доверилась… Если бы пришла к нему теперь… Как это могло бы быть? Как она там? Нужно было всё-таки написать. Хоть что-то…

И впрямь только расплакаться не хватало. Яша ждал, что брат станет ругаться и обзовет слабаком. Но вместо этого Клим посмотрел серьезно.

– Я тебе сейчас расскажу кое-что, – вздохнул он, – но сначала сигарету возьму, ладно?

Яков пронаблюдал, как брат идет к куртке, достает пачку и зажигалку, лихо выуживает сигарету и прикуривает. И по тому, как ловко у него всё это получилось, Яша понял, что курит Клим уже даже и не во второй раз.

Клим вернулся, упал на кровать, глубоко затянулся и с блаженным выдохом выпустил в воздух длинную струю дыма. Воздух пропитался горечью, но Яше было всё равно.

– Помнишь Ксеню? – спросил Клим.

– Это которая лет пять назад замуж за парня из соседней деревни вышла? – напряг память Яков.

– Ага. Я это… ну, в общем… Я ее замуж звал. А она мне отказала.

Яков повернул голову в сторону брата. Сопоставил факты. А ведь пять лет назад после свадьбы и проводов Ксени Клим и изменился. Стал грубее и веселее. За девками принялся бегать. Яша сделал глоток из бутылки, запрокинув ее посильнее вверх.

– Почему отказала? – спросил он.

Клим пожал плечами.

– Сказала – не люб. Ну и всё, словно оборвалось во мне что-то. Я всему свету решил доказать, что мне всё равно. Тем же вечером к Груше пошел…

– К вдове Груше?!

– Ага. Она на меня давно смотрела. Вот Груша мне рада оказалась. И напоит всегда, и накормит, и в постели ласковая. А как время прошло, я одумался малость и решил всё сделать правильно, как отец учил. И ее тоже замуж позвал. Она ж меня всего лет на пять старше. А Груша рассмеялась и сказала, чтобы больше я к ней с такими речами не приходил. Мол, в гости – это мы милости просим, но, посидевши, надо и честь знать.

– И больше ты к ней не ходил?

– Отчего же не ходил? – усмехнулся брат. – Ходил. Обиделся страшно, а ходить продолжил. А она знала, что я за другими тоже порой приударить не прочь, и после вечерки проводить могу, и слово кому ласковое сказать. Да только посмеивалась: мол, молодо-зелено, гуляй, коли хочется, она не держит. И ни капли ревности… Но ведь добрая баба. И хорошо мне с ней было, иначе бы не ходил. Душою с ней отдыхал. А когда сказал ей, что навсегда ухожу, она даже не заплакала. Так, взяла обещание, что беречь себя буду… Вот и вся любовь. А я что-то совсем разозлился. Решил, коли я им всем там так нужен, то и поделом. Здесь кого найду. А тут Злата… Ну и понесло меня.

Яша сделал еще глоток, чтобы запить услышанное. На фоне жалости к себе жалость к брату ощущалась уж больно ярко. Что же они с ним такие бедовые?

– Мне жаль…

– А мне уже нет, – резко ответил Клим и фыркнул. – Лучше так, чем я бы на Ксеньке женился, а она бы меня потом всю жизнь кляла, что я ей эту жизнь попортил. А Груша… Кто всех любит, тот не любит никого. А я не так хочу. Я хочу, чтобы моя женщина только на меня смотрела! И чтобы она как мама была: сидела дома, детей моих растила да с накрытым столом встречала. От чего бежал, в общем, к тому и пришел. Но я себя уже понял. Я измены не прощу. Даже если она просто подумает – не прощу. – И он перевел на Яшу полный страдания взгляд. – Только вот где ее взять-то такую? Не сама ж она на меня свалится. Может, как время придет, надо будет попроще что выбрать? Как у всех?

Яков задумчиво покачал головой.

– Коли так хочется, зачем себя ломать? Искать надо. Только вот знаешь, я думал, что тоже про себя всё понял, а оказалось, ничего такого. Разбираю себя, что свои игрушки, и каждый раз что-то новое нахожу. Вот откуда ты можешь знать, что именно это тебе нужно, с тобой же такого еще не было. А вдруг она на тебя одного смотреть будет, а тебе надоест? И ты поймешь, что совсем другое искал.

– А пусть кто так сначала посмотрит, а потом я решу. Вон бабушка на одного дедушку и смотрит, а ему это столько лет не надоедает. И отец с мамой только друг на друга и глядят…

– Да только…

– Это да, ему сложно с ней бывает. Ну так ведь я ж и не прошу, чтобы было легко. Пусть любит только… Как будто бы дедушке с бабушкой легко.

– А что с бабушкой? – не понял Яков.

Клим рассмеялся. Выпустил в потолок еще одну струю дыма. Яков хотел выпить еще, но бутылка внезапно оказалась пуста. А в голове уже потяжелело, и мысли стали вялые, сонные. Зато теперь легко было позволить себе не думать о плохом. В конце концов, это Злата к нему пришла, а не он к ней… Он просто хотел ей помочь… Она тоже была виновата… Совсем чуть-чуть… Или, может, чуть-чуть побольше… Но надо было удержать… Как же хотелось снова ее обнять…

Он лег на ковер рядом с кроватью и уперся взглядом в потолок. А по побелке на потолке и впрямь бежали трещины. Много. И в углу желтело какое-то пятно.

– А хочешь, я тебе еще секрет расскажу, – вдруг поинтересовался Клим с энтузиазмом человека, который давно ни с кем ничем не делился. – Только ты никому.

– Как всегда.

– А бабушка курит.

– Чего? – изумился Яков, на мгновение даже позабыв о своих страданиях.

– Вот тебе и «чего»… Застукала меня за головным зданием и, пока речь о вреде курения толкала, сама у меня сигарету стрельнула. А потом пригрозила, что коли деду скажу, шкуру с меня спустит.

– И что, очень вредно курить? – испугался за брата Яша.

– Да вообще, сам не ожидал, – ответил Клим и снова затянулся. – Хочешь попробовать?

Яков прислушался к себе. После выпитого хотелось безрассудств. И вообще, что ему теперь терять-то?

– А давай, – согласился он.

Клим протянул ему остатки сигареты. В целом, что делать, Яша знал. Но вышло как-то косо. Он вдохнул дым и подавился, закашлялся, пытаясь снять першащую горечь с нёба и языка.

– Тьфу, гадость… кхе… и как ты…

– Тогда не переводи мне продукт, – беззлобно откликнулся Клим, забрал сигарету и снова глубоко затянулся, явно получая от этого удовольствие. – А я вот что-то без них теперь совсем обойтись не могу.

– Подсел, – резюмировал Яков. – Кхе…

– В смысле?

– Слово такое местное. Кхе… Вот что «обойтись не можешь» и значит.

– А-а-а-а-а…

– А не боишься, что Елена застукает и из общежития погонит?

Клим хмыкнул:

– Елена на комплименты падка.

– А как Баюн тебе… кхе-кхе… потом голову откусит…

– Так лучше без головы, чем без жилья остаться.

Шутка была мрачной, но отчего-то Яше стало смешно. Он засмеялся-закашлялся и подумал, что раз уж брат решился с ним пооткровенничать, то и ему можно.

– А ты никогда не задавался вопросом, почему у бабушки с дедушкой после дядьки Тихомира детей не было? – спросил он. – Я раньше думал, что бабушка, наверное, не могла больше детей иметь. А потом чудо… Яра… А теперь вот думаю: а может, просто не хотела?..

– Это как?..

– А вот… Оказывается, в этом мире сплошь и рядом такое бывает. И никто на это косо не смотрит. То есть смотрят, конечно, но не как у нас. И вообще всякое есть, чтобы детей не было. А еще женщины порой сами замуж идти отказываются. И я думаю теперь: а может, это правильно? И ничего в этом такого нет? Я же вот детей не хочу. И жениться не хочу. Почему женщина хотеть обязана? Тетя говорит, ей работа интереснее, чем дети…

– А отец сказал, что Любава у них с мамой последняя, – шепотом поделился Клим. – Вроде как у них с мамой договоренность была: до первого внука. А как Прося понесла, он и решил…

– Ого. Так Проська-то в доме мужа…

– Ну, не знаю, как они это там меж собой решат.

Яков промолчал. Вот те новость. Одно дело они тут, а другое – родители…

– Может, и к лучшему, – пробормотал он. – Мама совсем уставшей выглядит.

Клим в последний раз глубоко затянулся, потом встал, дошел до стола и положил окурок в стеклянную банку, где уже было несколько таких же, плотно завинтил ее крышкой, чтобы не дымило.

– А хочешь еще секрет? – не поворачиваясь, шепотом спросил он.

– Давай всё, – улыбнулся Яков и неожиданно почувствовал себя едва ли не счастливым. У него снова был брат. Словно частица дома. И совсем рядом.

– Я, кажется, силу теряю, – спокойно произнес Клим, и всё счастье как ветром сдуло.

– Не бывает такого, – не поверил Яша, приподнялся на локте и с ужасом уставился на брата. Сила была гордостью Клима. Отчасти смыслом его жизни. Как же…

– Я тоже так думал, – вздохнул Клим. – Но вот, видимо, бывает… Подожду еще немного, пока она совсем не закончится. А потом, наверное, обратно домой подамся. Отцу помощь лишней не будет.

– Это тебе помощь нужна! – воскликнул Яков и вскочил на ноги. Его качнуло, он не заметил. – Давай расскажем деду, он…

– Нет! – рявкнул Клим, подошел, положил ладони ему на плечи и заглянул в глаза. – Нет, Яш. Никому мы ни о чем не расскажем. Я смирился. На тренировках еще как-то получается колдовать, а как ухожу с полигона, так всё. И вот сколько у меня осталось времени, столько, значит, и есть. Не хочу терять и его. А знаешь, я вот тебе сказал, и будто легче стало. Пусть так.

– Клим…

– Не смей меня жалеть. Вернусь домой, там много жалельщиков будет.

– А может, тебе всё же к дядьке, он ведь…

– Нет! Я сказал – нет. – Брат тяжело сглотнул, отвернулся и отошел. Снова лег на кровать. – Будешь мне сигареты с бабушкой передавать?

– Клим…

– Будешь?!

– Буду…

– Ну, вот и славно. Ладно, хватит обо мне. Давай о тебе. Как оно тебе, со Златой-то? Понравилось? Не жалеешь, что чистоту телесную потерял, а?

Вообще-то, следовало обидеться. Разозлиться. Заявить, что это не его дело и ничего он ему не расскажет. Но после всего, чем поделился с ним брат, сделать так значило бы отвернуться от него. Да и спрашивал Клим на самом деле вовсе не про Злату.

Яков опять лег на пол и снова уставился в потолок.

– Наверное, понравилось, – наконец ответил он и тут же ощутил, как зарделся. Ну и к черту. – А жалею ли… Еще не понял.

– Не жалей. Не стоит оно того.

– А как думаешь, женщине стоит? – спросил Яша. – Вот ты когда с Грушей… Думал о ее муже?

Клим перевел на него задумчивый взгляд.

– Да нет, – поразмыслив, ответил он. – Чего бы он мне сдался?

– Но она ведь с ним… до тебя…

– Так он ее мужем был. А нынче ему, мертвому, и вовсе без разницы. И с нами в постели он третьим не лежал.

– А если бы Ксеня… ну… до свадьбы…

Клим глухо рыкнул.

– Не надо так, не такая она.

– И всё же, а если бы…

– Думал бы, конечно, – тихо сознался брат, а потом недовольно резанул ладонью по воздуху. – Да ну тебя! Чушь порешь! Не стала бы она просто так… Это ж даже представить немыслимо! Вот Проська бы стала?

– Нет, – не задумываясь, ответил Яков.

– То-то. А коли бы стала, значит, обманул кто или обидел, а тогда уж жалеть надо да ироду этому по морде…

– Ты что, до сих пор в нее влюблен? – вдруг понял Яков.

Клим тяжело вздохнул и отвел взгляд.

– Не знаю, – ответил он. – Я по осени ее сестру спрашивал, вроде счастлива она там с мужем. А так не видел же больше ни разу. Не знаю.

Они оба замолчали, размышляя каждый о своем. Сначала Яков думал, что все-таки надо у дядьки Тихомира спросить, как оно с силами бывает и почему ведун их потерять может. А потом среди этих мыслей пробилась другая и захватила его внимание. А что, если Злату тоже кто-то обманул? Обидел?.. Неспроста же она себя заколдовала, да еще и так страшно. И что тогда должна чувствовать? И как этот кто-то посмел… ее… Клим прав, тут надо найти и в морду! Прямо сейчас пойти! Но ведь чтобы пойти, сначала надо выяснить, кто это был. А для этого нужно поговорить со Златой. И, наверное, лучше перед этим протрезветь…

Мысли путались, мешались. Клим встал, дошел до окна, распахнул створки, и Яша ощутил, как лица коснулся свежий, прохладный воздух. Вдохнул его жадно. Клим вернулся на кровать. Они лежали и молчали. И в этой тишине в какой-то момент им обоим показалось, что они снова дома. Проблемы никуда не делись, но переживать их в родных стенах и не в одиночку явно было проще, и показалось, что всё еще можно наладить.

Как-нибудь всё да наладится…

Как-нибудь…

Глава 13

Говорят, остановка сердца – это страшно больно. Лгут. Больно – это когда два года спустя сердце снова начинает биться и ощущать и выясняется, что ты всё еще падаешь в темноту, как и в тот страшный миг, из которого пыталась спастись, только в этот раз знаешь, что прекратить падение не выйдет.

За три дня Злата спалила все свечи, что у нее были, и ни разу не открыла шторы. Она пряталась от мира, мечтая спрятаться от себя. Учиться чувствовать заново оказалось невероятно болезненным занятием, и делать это в темноте представлялось единственным способом сохранить рассудок. Хоровод обрушившихся на нее эмоций больше всего напоминал оголенный провод под напряжением. Провод мотало, будто при шторме, а ей оставалось лишь уклоняться или терпеть, если уклониться не выходило.

Из комнаты Злата старалась особо не выходить. Ей не хотелось ни есть, ни пить, ни кого-либо видеть. Да и возвращаться к жизни тоже, если уж совсем честно. Если чего и хотелось, то это уйти в Навь, спрятаться там и потрошить себя подальше от чьих-то глаз, но ходить зеркальными путями в таком состоянии было чистым безумием, а отец отказался ее проводить.

Три дня отчаяния, стыда и гнева.

Она не была готова к тому, что ощутила, когда Яков снял заклятье. Думала, всё это давно в прошлом, всё отболело, ведь не может же болеть два года, а оказалось, что, произнеся в свое время заклинание, она всего лишь затормозила этот процесс, нажала на «стоп», а Яша запустил его заново, будто рубильник дернул. Это был удар под дых – снова испытать то унижение. Злата не хотела вспоминать. Она же просила. Почему он не послушал?

Впрочем, на Якова Злата злилась недолго. Сейчас она уже злилась только на себя. Поводов хватало.

Больше всего Злата жалела о том, что с приключившейся с ней истерикой пошла к маме. На эмоциях она вечно творила глупости, одну за другой. Отец учил сохранять рассудок, всё взвешивать, говорил, что нужно действовать только на холодную голову, и она старалась, так старалась, но раз за разом всё летело в тартарары. А потом были два чудесных года, когда ничто не мешало мыслить трезво. Никаких лишних чувств, никаких пустых переживаний. Никаких ошибок. Но стоило Яше снять заклятье, как всё вернулось на круги своя.

За что он так с ней поступил?

Не за то ли, как она поступила с ним?

И все же. Яша понятия не имел, какой она была до заклятья. Повелся-то он на нее, когда она была под чарами, а без них и смотреть бы не стал, так, посмеялся бы и был прав. Глупая, наивная, романтически настроенная дура, верящая во всякие сказки, прячущая под матрасом любимую книжку с загнутыми уголками на страницах с избранными местами…

Как же стыдно вспоминать. Уж лучше тогда припомнить, как она сожгла эту книжку в костре во дворе их дома. Как сворачивались и обугливались листы, и пламя пожирало ненавистные слова… Правы те, кто полагает, что чтение любовных романов пагубно сказывается на неокрепших девичьих мозгах.

Вот на ее точно сказалось.

Как там Олег ее назвал? «Абсолютно невменяемая»… Боги, спустя два года она всё еще помнила каждое его слово. И всё это время помнила, только было всё равно. И как же хорошо было. Когда совсем без чувств…

Разумеется, она поторопилась, когда прочла заклятье. Нужно было подождать хотя бы чуть-чуть, подумать… Но ей казалось, еще немного, и она не вынесет, сойдет с ума…

Конечно, следовало быть умнее, взять себя в руки…

Ей было восемнадцать, и она так устала брать себя в руки…

Целых восемнадцать… Всего восемнадцать…

И она взяла себя в руки – единственным доступным на тот момент образом.

Вот сейчас, переживая всё это заново, она отлично понимала ту восемнадцатилетнюю себя.

И Злата так явственно вспомнила, как спустилась в отцовский кабинет, тот, что был сокрыт от остальных, как нашла нужную книгу и открыла на нужной странице. Она просто пыталась себя сберечь. И не могла допустить, чтобы кто-то узнал. Разве могла она рассказать кому-то? Родителям, Демьяну? И – самое главное! – она должна была принять меры, чтобы больше такого не повторилось. И она справилась. Справилась же!

Только на последней строчке голос дрогнул. Испугалась. Представила, что взглянет на родителей, и ей будет всё равно. Что больше никогда не захочется обнять отца, поцеловать маму, сбежать к Демьяну на ночь… Она ведь делала это в том числе ради них, чтобы всё стало как прежде, чтобы снова смотреть им в глаза как ни в чем не бывало и чтобы они не узнали, не пострадали…

Менять заклятье на ходу – так себе идея. Вот и вышло криво. И вся ее любовь к родным, всё, что она так жаждала сберечь, оказалось пусть не уничтожено, но заперто. Она позволяла этому звучать рядом с ними, пусть эмоции и приносили боль. Зато во всё остальное время чувства больше не мешали ей.

И всё снова было хорошо.

Очень хорошо было, пока она не ощутила себя мертвой.

Но и эту проблему Злата решила. Она затащила в постель Диму, потому что захотела убедиться, что интересна мужчинам и способна соблазнить любого, а еще удостовериться, что секс – это просто секс, чистая физиология, и нет особой разницы, с кем и как. Что Олег, что Дима – всё одна блажь. И доказала отчасти. Только вот обнаружила, что чужие эмоции отлично согревают и насыщают. И Злата снова чувствовала себя живой, когда ей удавалось вдоволь наесться со шведского стола чужих ощущений. Кажется, она едва не превратила себя в суккуба. Папе была бы интересна эта сторона использованного ею заклятья…

Однако учитывая, что в последнее время голос любви и сострадания звучал всё глуше, а желание обладать – всё явственнее, вполне можно было предположить, что вскоре второй и вовсе заглушил бы первый.

Да, без чувств было проще. Она перестала быть восторженной и романтичной. Стала эгоистичной, черствой и циничной. Кажется, соблазнила и заставила человека… Нет, не кажется, нечего себя обелять. Заставила. И не какого-то там абстрактного человека, а вполне конкретного. Яшу. И не просто заставила, а…

Боги…

А какая-нибудь другая сторона у нее имеется? Она вообще может быть нормальной?

А Яша всё сделал правильно. Он просто разглядел в ней и то и другое и выбрал меньшее из зол, остановил ее, пока она не причинила вред кому-то еще. Уж лучше будет плохо только ей. Она заслужила. Как заслужила в свое время Олега. Была бы поумнее, послушала бы Демьяна, сняла бы розовые очки… Но нет, предпочла не замечать правды – так хотелось сказки. Вот и нахлебалась по самое не могу. И теперь жить с этим.

Злата свернулась клубочком и заскулила. Ей сейчас так невыносимо нужно было, чтобы обняли и успокоили, и, кажется, отпустили грехи, сказали, что она не виновата или, во всяком случае, виновата не во всем… Но Злата была взрослой девочкой, и нечего было обвинять в своих бедах кого-то еще, и тем более не хватало снова заставлять волноваться родителей. Еще больше волноваться.

А пойти бы в подвал и снова прочесть заклятье, и опять никаких сомнений и тревог… Кристальная ясность… И ощущение, что мир вокруг тебя выцвел до серого и ты сама в нем – всего лишь тень.

Но тогда выходит, что золотой середины нет? Она родилась какой-то неправильной – неужели такой и останется навсегда?

Папа прав, что не хочет сажать ее на трон. Ей там не место. Вот у Демьяна всегда всё выходит как надо, он всё делает верно и будет лучшим правителем, чем она.

Правда, Демьян тоже несчастный, он Юлю любит. Хотя причины не быть с ней нашел какие-то глупые. Но со стороны всё всегда просто.

А может, покончить с собой?

Злата представила: завтра настанет, а ее нет. Совсем нет. Вообще. Мир даже не вздрогнет, не заметит…

Но что тогда станет с родителями?

Нет, она еще помучается – хотя бы ради них. Вдруг да получится взять себя в руки, но, если уж совсем ничего не выйдет, будет иметь в виду этот путь. Всегда проще, когда знаешь, что выход есть…

Только вот никакой это не выход, ибо ей ведомо, куда ведет сия дверь. Навь заселяла не только нечисть, но и нежить. Неприкаянные, убитые и самоубийцы, что в момент смерти прокляли своих палачей либо самих себя и теперь обречены на вечные муки и не в силах что-либо исправить… А может ли оказаться, что им тоже больно и холодно, как было ей под заклятьем?

Это нечестно: люди ищут у смерти покоя и, выходит, несут за это наказание?

Вот мавки, например. Кто ж пойдет топиться от хорошей жизни? Но нет, то, во что они обращаются, требует всё новой и новой крови, потому что хочется снова хотя бы на минуту почувствовать тепло в своих венах, как хотелось под заклятием ей…

Злата крутанулась на кровати.

Плохие мысли, плохие. Так можно оправдать ненароком кого-то, кто этого не заслужил. Себя, например.

Ей не следовало оставаться с Яшей. Не только потому, что он был чище и лучше многих и не заслужил всего этого. Но ведь она сразу почувствовала сокрытую в нем для себя угрозу. Еще в тот вечер, когда села к нему на колени и ощутила, как дрогнуло всё внутри… Разозлилась на его слова про уродство – уже это должно было насторожить ее. Такие яркие эмоции ей удавалось испытывать только рядом с папой и мамой, с Демьяном. Но любовь родителей и брата была ровным пламенем очага, и Злата научилась отрешаться от этого тепла. Главное – не подходить близко. Яшина же пролилась на нее ярким солнечным светом и обожгла, ослепила. Злата оказалась не готова. Или же просто не поверила, что такая на самом деле может существовать.

Зачем пошла извиняться? Могла же, как он, написать сообщение. Но Яшины первые объятия пробудили в ней смутное чувство вины, и оно ей не понравилось. Неприятно было столкнуться с совестью спустя два года. Решила успокоить ее.

Условием для снятия заклятья было чистое бескорыстное чувство. Принять ее вот такой, подарить тепло, утешить и не потребовать… и не потребовать ничего взамен. Кто бы мог подумать, что деревенский мальчишка на такое способен? Уж точно не она в тот момент. Не после всего.

Но стоило сообразить, когда ей начало становиться всё хуже и хуже. Всё запертое рвалось наружу, звучало громче… Она отмахнулась, ведь еще не наигралась. А кто ж захочет добровольно выпустить добычу из когтей, тем более такую аппетитную. У Яши были такие яркие, такие сочные эмоции…

Злата сглотнула, внезапно снова ощутив знакомую жажду. Захотелось урвать еще немного его тепла. На вкус он и правда был как солнышко…

И тут же испугалась этого.

Что она наделала? А если последствия заклятья всё еще сказываются на ней? А что, если это не последствия, а то, что и так жило в ней? Что она за чудовище?

У нее был один шанс на миллион встретиться с таким, как Яков. Точно боги вмешались. Только на что она богам? Папа говорит, они редко обращают свой взор на смертных, и оно к лучшему.

В дверь постучали, и Злата мгновенно подобралась и села на постели. Подтянула к себе книгу, которая лежала здесь как раз на такой случай, и провела по лицу ладонью, наводя морок. Вот и нет слез. Не надо маме снова их видеть.

– Заходи.

– Доченька, темно же, – вздохнула мама, входя к ней. – Давай откроем шторы.

Злата согласно кивнула. Мама уйдет, и она закроет.

Но мама лишь снова вздохнула и включила настольную лампу. А потом села рядом на кровать.

– А у меня для тебя подарок, – улыбнулась она.

Злата постаралась улыбнуться в ответ, но в результате лишь слегка дрогнули уголки губ. Впрочем, она знала: морок отразит по-настоящему благодарную улыбку.

– Это от Яши, он просил передать, – уже куда радостнее добавила мама, видимо, поверив мороку. И оттого, что она поверила, стало больнее вдвойне.

Стоп. Что? От Яши? Что там – гремучая змея? Было бы очень метафорично и вполне закономерно. Решил-таки оставить за собой последнее слово. Что ж, это она тоже заслужила.

Мама протянула ей берестяной коробок. Злата узнала его: в нем Яков хранил свою игрушечную собачку. Не без опаски она приняла подарок. Сердце забилось чаще.

Что там?

– Спасибо, – с трудом выдавила она.

– Ну, это ты его потом поблагодаришь, да? – отозвалась мама. – Доченька, как ты?

Злата сжала кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Очень хотелось всё рассказать. Но она до сих пор помнила лица родителей в кабинете матери. Наверное, это было единственное, что тогда заставило ее хоть чуть-чуть взять себя в руки.

Нет, она сама с этим справится. Должна же она хоть чем-то оправдать статус дочери своего отца.

– Уже хорошо, – снова постаралась улыбнуться Злата. – Простите меня, сама не знаю, что тогда нашло, но уже всё хорошо, я…

– Дочь…

Мама привлекла ее к себе, Злата спрятала лицо у нее на груди, и внутри будто струна лопнула. Она закусила губу до боли, на глазах снова выступили слезы. Под мороком незаметно, но если мама не уйдет… Всхлипа морок не скроет.

– Я тебя очень люблю, – прошептала мама, вложив в это столько, что стало еще хуже. Вот теперь захотелось кричать в голос. – Тебе не за что извиняться. Нам всем бывает плохо, и ты всегда можешь прийти ко мне. Я рада, что ты тогда пришла ко мне. Пожалуйста, расскажи, когда сможешь, хорошо?

Нет, мама, нет, не хорошо. Она никогда не расскажет родителям. Не сможет так разочаровать. Глубокий вдох и…

– Всё правда уже прошло.

– Ладно. – Мама поцеловала ее в макушку. – Пойду приготовлю ужин. Спускайся ко мне, если захочешь, договорились?

Злата снова кивнула. Мама ушла, закрыв за собой дверь. Коробок остался лежать на кровати. Злата смотрела на него какое-то время, а потом осторожно взяла в руки. Лыко было теплым и гладким. Интересно, Яков сам плел? Она огладила берестяной бок, не решаясь снять крышку.

Может быть, Яша положил туда записку? Или она что-то забыла у него? Но мама сказала: подарок. С другой стороны, мама бы вряд ли стала заглядывать внутрь… Может, не открывать? Ну, нет. Она причинила Яше слишком много боли и, наверное, теперь просто обязана встретиться с тем, что лежит в коробе: эта кара будет заслуженной. Он имел право ненавидеть ее и заявить об этом.

Готова ли она встретиться с этим сейчас?

А с другой стороны, может, там и нет ничего страшного.

Дурацкое любопытство! Да кого она обманывает, никогда ей не стать сдержанной и спокойной! С ума сойдет, если не откроет!

Хоть бы гремучая змея…

Злата сняла крышку.

На первый взгляд ничего страшного в коробе не оказалось. На дне вплотную друг к другу лежали два свертка. Листы в клеточку, явно вырванные из ученической тетради, были аккуратно обернуты вокруг неведомых предметов. Злата нервно выдохнула. Издевается, что ли! Сначала крышку сними, потом это распакуй! Так точно можно сойти с ума. Она помедлила, а затем взяла в руки первый сверток, стала аккуратно разворачивать, молясь про себя, чтобы под оберткой не оказался очередной слой упаковки. Но нет. Бумага с шорохом соскользнула на плед, и в руках осталась пачка дорогого чая. Злата склонила голову, внимательно разглядывая ее. Что Яша хотел этим сказать? Странно…

Злата неуверенно отложила чай и потянулась за следующим свертком, но замерла на мгновение. Из-под него на дне короба выглядывал сложенный вдвое лист бумаги, который раньше не был виден. Безо всякой клеточки. И бумага была плотнее, словно из блокнота для рисования. Всё-таки записка? Ладно, лучше разбираться с проблемами по очереди. И она достала второй сверток. Наверное, вещь, лежавшая в нем, была хрупкой, потому что здесь слоев бумаги было куда больше. Злата развернула последний и ощутила, как перехватило дыхание. У нее на коленях в бумажном гнезде лежал механический щенок, а из бока его торчал небольшой ключик.

Сделал. Яша всё-таки сделал это. И вспомнил о данном ей обещании показать свое творение, когда закончит. Значит ли это, что он не злится? Или просто хотел сказать, что все долги перед ней закрыты. Но разве могли у него быть перед нею долги?

Злата аккуратно взяла щенка, положила на бок на ладони и повернула ключик. Что-то щелкнуло внутри, и задвигались маленькие лапки. Она держала собачку, пока не закончился завод. Потом посидела еще немного, наслаждаясь весом крохотного тельца в руках. Затем аккуратно завернула его обратно в бумагу.

В коробе остался только сложенный лист. Он призывно белел бумажным боком и требовал внимания. Злата глубоко вдохнула и выдохнула, а потом быстро, не оставляя себе времени испугаться и передумать, взяла его и развернула. И снова застыла.

Вопреки ее ожиданиям, это была не записка. Это был карандашный рисунок. И с рисунка на Злату смотрела она сама. Сходство было поразительным. То есть нет, конечно, и нечего себе льстить, ведь столько раз видела себя в зеркале, и там она была совсем иной. А тут стояла вполоборота и улыбалась так мягко, и была такой красивой, и словно светилась… Неужели Яша увидел ее такой? И это под заклятьем? Да у него просто разыгралось воображение. Потому что… потому что…

Потому что ей бы очень-очень хотелось такой быть. Но вряд ли это когда-то случится.

И тем не менее было приятно, что в его глазах она выглядела так, и даже вроде стало немного легче. Злата легла на кровать, положила под щеку руку, поставила рисунок на складку покрывала. Девушка на бумаге улыбалась так, что можно было и впрямь поверить, что всё станет хорошо.

Снова бросила взгляд на упаковку чая. На щенка.

Яша что, совсем на нее не злится? Она ведь помнила, как бережно вытаскивал он щенка из короба и как передал ей, едва дыша. А теперь просто подарил? Нет, щенка нужно вернуть. В него вложено столько труда, столько тщания, столько любви… Она не заслужила.

Но вернуть нужно обязательно лично. А сделать это сейчас… Нет, сейчас точно нет. Она не готова встретиться с ним. Яша сказал, что это подарок. А значит, наверное, не случится ничего страшного, если щенок немного побудет у нее. Совсем чуть-чуть. Злата погладила его по рельефной спинке. Подумала, что, возможно, Яша дал ему имя. И тоже гладил его по спине. Ласково, как умел только он. Вспомнилось зачем-то, что в постели Яша всегда пытался быть с ней нежным, а она противилась: ей нужно было вожделение, а не нежность, потому что после нежности всегда становилось хуже, а не лучше, и ощущение жизни приносило беспокойство, а не сладость, пусть и не такое сильное, как сейчас, но всё равно раздражающее.

И снова – стоп. Что?

Злата встрепенулась и снова перевела взгляд на рисунок. Ей показалось, что улыбка у ее нарисованной копии стала хитрее.

Живой. Она снова чувствовала себя живой. Это ощущение, что она пропустила, пока пыталась вытянуть себя за волосы из пучин стыда и отчаяния. Злата провела рукой по покрывалу и словно впервые почувствовала, что на ощупь оно мягкое. Приятное. И пахнет домом. Когда она в последний раз это чувствовала? Когда в очередной раз вернулась от Яши пару недель назад? Но теперь, чтобы ощутить это, ей больше не нужно было воровать чужие эмоции. Источник снова был внутри нее, и она могла черпать из него прямо сейчас.