Текст книги ""Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Соавторы: Анатолий Матвиенко,Алена Канощенкова,Лев Котляров,Валерий Листратов,Алёна Селютина,Сергей Котов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 291 (всего у книги 348 страниц)

– Я люблю тебя. И я хочу тебя, ты не представляешь как. Но не так. Не сегодня. Пожалуйста, ради меня…

Что-то из сказанного ее остудило. Яра нехотя отстранилась, но Грач положил ладони ей на спину и притянул обратно, прижимая к своей груди. Он не мог сейчас остаться без ее тепла. Это было бы слишком.

– Прости, – попросил он. – Прости, пожалуйста. Можешь считать, что мне тоже надо подготовиться.

Яра вильнула бедрами, почувствовала все, что хотела, и хрипло рассмеялась.

– По-моему, ты более чем готов, – буркнула она, спрятав лицо у него на груди.

– Яра…

– Я все поняла.

Она приподняла голову и снова поцеловала его в губы. В этот раз вполне невинно, но от этого простого поцелуя у Грача окончательно снесло крышу. Она целовала его так, потому что теперь имела на это право. И у него теперь тоже было право целовать ее. И обнимать. И считать своей.

Яра тем временем растеклась по нему, и дышала она уже спокойнее, и сквозь тонкий хлопок ее футболки больше не слышался сумасшедший стук ее сердца.

– Я спать хочу, – прошептала она. – Можно?

Грач погладил ее по голове, побаюкал.

– Конечно, спи, – так же шепотом ответил он.

– А ты меня не отпустишь? – спросила Яра.

– Теперь нет.

– Обещаешь?

– Да.

– И мы будем жить долго и счастливо?

– Яра…

– Да-да, я знаю, сказки – это только для детей, – сладко зевнула она. – Какой же ты горячий. У тебя внутри печка, да? Будешь греть меня зимой. Я вечно мерзну…

Она пробормотала что-то еще, но совсем сбивчиво и непонятно, сжала его плечо и уснула. Грач долго смотрел в окно, стараясь запомнить каждое ощущение. Ее волосы щекотали ему грудь, но ему не хотел их убирать. Во сне Яра причмокивала губами и выглядела сущим ребенком…

Ребенком.

Он с трудом дотянулся до сотового, который лежал на прикроватной тумбочке, и набрал сообщение для Насти. Она просмотрела его практически сразу же. Значит, не спала.

Григорий попытался представить, что она чувствует сейчас, отдав свою дочь мужчине, и не смог. Ему всегда казалось, что Настя куда сильнее, чем он и Сокол вместе взятые, и сейчас он только нашел этому подтверждение.

Он включил будильник и вернул телефон на место. Яра завозилась в его руках, устраиваясь поудобнее, и он позволил себе помечтать о том, что теперь так будет всегда. От этой мысли внутри поднялась горячая волна. Это было странное незнакомое ему, но очень приятное чувство. Будто кто-то согрел его после того, как он долго пробыл на холоде. Еще утром он и помыслить об этом не смел.

Грач честно старался не заснуть как можно дольше. Но в конечном итоге ее тихое дыхание на его груди, и ее ладонь на его плече, и усталость от пережитых волнений сделали свое дело, и он тоже провалился в сон.

7.

Дверь им открыла Настя. Посмотрела на них несколько секунд, потом усмехнулась:

– Лица сделайте чуть менее довольные. Я, конечно, Финиста успокоила, но второй раз меня на такой подвиг может не хватить.

– Мам… – начала было Яра, но Настя перебила.

– Чего застыли на пороге, проходите давайте.

Странно было возвращаться в родную квартиру. Родители старались переезжать не реже, чем раз в десятилетие, здесь Яра прожила восемь лет. Но то, что еще вчера принадлежало ей в полной мере, вдруг разом превратилось в чужой дом. Мысленно она уже обустраивалась на тридцати квадратах неуютной студии, прикидывала, куда можно повесить боксерскую грушу. Разумеется, она понимала, что нельзя вот так просто взять и переехать к Григорию. Было столько всяких «но». Но…

Финист вышел из гостиной. Взгляд у него был тяжелый, но не злой. И на протянутую Грачом руку он ответил рукопожатием.

– Пойдем, Яр, завтраком накормлю, – потянула ее на кухню мама, шепнула, – пусть поговорят.

На кухне Яра села за стул, огляделась и только потом осознала, что пытается подсчитать, что ей может пригодиться на новом месте.

– Я могу тебя поздравить? – спросила Настя, выкладывая возле разделочной доски, зелень, хлеб и сыр.

– Что-то в этом роде, – смутилась Яра.

– И как, оно того стоило? – решила добить ее мать.

– Мама! – шепотом воскликнула она и добавила, тщетно пытаясь скрыть досаду. – Ничего не было!

– Ничего – это чего? – вскинула бровь Настя. – Разве секс – единственное, что может быть личного между мужчиной и женщиной?

Иногда своей прямолинейностью она доводила Яру до белого каления. Но мать научила ее называть вещи своими именами и не бояться этих имен. И это был ценный навык. Без него их с Григорием ночной разговор мог бы не состояться. Поэтому Яра взяла себя в руки и ответила спокойно:

– Стоило. Превзошло все надежды. Что папа?

Настя поставила перед ней тарелку с бутербродами и вареными яйцами.

– Скажем так, он учится видеть в этой ситуации положительные стороны, – улыбнулась она.

– О! – Яра даже не стала скрывать удивления. – Как ты это делаешь?

– Просто хорошо знаю, на что надавить, – подмигнула ей мама и засмеялась, и Яре в этом смехе почудилась ирония. – Научишься, дочь, ешь давай, а то в универ голодная пойдешь.

– Кстати об этом, – Яра взяла в руки бутерброд, покрутила и положила на место. – Я хотела попросить… Сегодня пятница… У меня завтра пар нет, а у Гриши выходной. Можно я… Ну в общем… У него переночую. Можно?

Заранее уверенная в отказе, она подняла на мать просящий взгляд, но та улыбалась.

– А тебе нужно мое разрешение? – спросила она. – Я тут две ночи подряд убеждаю твоего отца, что ты уже совершеннолетняя и вполне можешь сама распоряжаться своей жизнью. С другой стороны, мне приятно, что ты спрашиваешь, а не ставишь перед фактом. Можно. Напиши мне вечером, что ты до него добралась, хорошо? И Яра, богами молю, предохраняйтесь.

– Мама! – снова воскликнула Яра.

– Да вот в том-то и дело, что я уже четырежды мама, – вздохнула Настя.

– Ладно, я все поняла, – буркнула она. – Я в субботу вечером домой вернусь.

– За вещами? – спокойно спросила мама.

– Почему? – удивилась Яра.

– Эх, доченька, – вздохнула Настя, – не бери в голову. И еще кое-что. Знаешь, папа там сейчас Григорию наказывает, чтобы он о тебе заботился… Ну, в своей манере, конечно, а я вот что тебе скажу. Гриша о тебе и так, без папиных наказов позаботится, в нем я не сомневаюсь. А вот ты будь с ним помягче. Не воспринимай ваши отношения как нечто само собой разумеющееся. Отношения – это работа. Тоже заботься о нем, ладно? Я в ваши дела лезть не буду, так что можешь считать это моим материнским напутствием.

Яра кивнула, ей вдруг стало страшно от осознания принимаемой на себя ответственности и есть совсем перехотелось.

– Мама, – прошептала она, – все же хорошо будет?

– Конечно, – Настя подошла ближе и обняла ее. – Все у вас будет хорошо, доченька. Обещаю.

8.

Григорий вызвался отвезти Яру в университет перед тем, как поехать на работу, и они ушли вместе. Настя стояла у окна гостиной, наблюдая, как они идут к его машине. Грач что-то сказал Яре, и она рассмеялась, прежде чем сесть в салон.

Финист подошел сзади, обнял.

– Как-то быстро все, да? – спросил он, укладывая подбородок ей на голову.

– Не для них, – ответила Настя.

– Ну ты чего? – спросил он, прижимая ее к себе крепче. – Сама же меня вчера успокаивала.

– А теперь ты меня успокой, – попросила она.

– Все нормально будет. Гришка надежный. Ярка упертая. И вообще наша дочь.

– Это меня и пугает, – вздохнула Настя. – Финист…

– Ммм?

– Накорми меня курицей.

– О, маленькая моя, иди сюда.

И Сокол подхватил Настю на руки, прижал к себе. Это был их старый пароль, возникший в ту далекую-далекую ночь, когда они впервые смогли назвать друг друга мужем и женой, и Настя вдруг испугалась и не далась ему, и вместо того, чтобы требовать причитающееся, Финист кормил ее курицей, которую им оставили в корзинке, а потом завернул в одеяло и уложил спать. И с тех пор эти слова всегда означали одно: успокой меня, спрячь, защити. Она произносила их редко, но когда это случалось, Сокол знал, ей действительно нужна его поддержка. И он никогда ей в ней не отказывал.

– Пойдем-ка, глянем, что у нас в морозилке.

И понес ее на кухню, не спуская с рук. Ибо проходить через виражи, закладываемые жизнью, проще, если вы вместе.

История вторая

«И мы вошли в эту воду однажды,

В которую нельзя войти дважды…»

Наутилус Помпилиус – Жажда

В пятницу у Яры четыре пары: три лекции и семинар, – все сплошь теория, и это пытка. Ей жизненно необходим карандаш в руки. И она вроде слушает и даже что-то записывает, но все больше выводит силуэты грачей на полях. Периодически ее бросает в жар, и, кажется, тогда она пунцовеет, потому что преподаватель на семинаре с вполне искренним беспокойством интересуется, не заболела ли она. Впрочем, это не мешает ему потом задать ей как-то вопрос, на который она возможно когда-то знала ответ, но который, как и многое другое, остался в дне вчерашнем. Прошедшая ночь сделала неважным слишком многое, и кажется, Ярин мозг решил, что раз оно неважно, то и память о нем хранить не обязательно.

И нет, она не больна. Она предвкушает.

Потому что сегодня вечером они снова останутся только вдвоем, и Яра абсолютно уверена, что ее ждет что-то чудесное. Она никак не может добиться от своей фантазии подробностей, все в дымке и тумане, но это неважно. Нужно просто немного подождать. Гриша любит ее. Это все, о чем она могла мечтать. И он сказал, что они снова окажутся вместе в его постели. Ну, то есть не сказал прямо, но поцеловал ее в ответ, и, наверное, это следует рассматривать как «да».

Кожа на руках до сих пор хранит память о его пальцах в тех местах, где он вчера касался ее… Он будет ласков с ней, Яра в этом уверена. Она знает кучу фактов о грачах. Один из них такой: у грача очень большое сердце, двенадцать процентов от массы тела. Может быть, поэтому он умеет быть таким добрым и нежным. А еще брачный период у этих птиц приходится на начало весны. Вот совпало-то…

Яра с силой тычет ручкой в одно и то же место, прорывая бумагу. Подруга Ритка смотрит на нее с подозрением. Когда у Ритки случается очередной парень, она не успокаивается, пока не рассказывает о нем все, даже то, чего Яра ну никак не хочет знать. А вот Яра понимает, что вообще никому не хочет рассказывать про Гришу. Она хочет оставить его только себе. Присвоить. Заклеймить, если понадобится.

И сегодня ночью это произойдет.

С последней пары Яра не идет, летит. Запрыгивает в автобус и мысленно умоляет водителя ехать быстрее. Попадает в пробку, мается немного, а на ближайшей остановке выходит и идет пешком. Что ж до него так долго добираться-то? Он же на машине ездит, а не летает, как отец…

И пока Яра идет, она представляет. Она уверена, что все будет легко и просто. Будет как вчера: с налету, с наскоку, по наитию, так, будто нет ничего более естественного. Накинуться на него с порога?..

Но накинуться не получается, потому что Григорий открывает перед ней дверь, она заходит, он закрывает, и она понимает, что вся ее смелость, весь ее настрой, все ее предвкушение – все это не пожелало входить в квартиру вместе с ней. Осталось за порогом. Яру обуревает робость. Гриша не спешит обнимать и целовать, и она не знает, печалиться этому или все же радоваться.

– Хочешь есть? – спрашивает он. – Я тут приготовил…

Кажется, она хочет погулять еще немного вокруг дома. Зря она вышла из стоящего в пробке автобуса…

Что с ней происходит?

Весь ужин они держатся на расстоянии метра друг от друга, и какая-то странная несвойственная для их отношений неловкость наполняет пространство между ними.

Происходящее обидно до слез. Почему вчера было так легко, а теперь так… Так.

Григорий старается на нее не смотреть, и от этого тошно вдвойне.

Может быть, он все-таки не хотел, чтобы они начали встречаться, и просто поддался ей? С другой стороны, вчера он не сильно-то сопротивлялся, во всяком случае, пока она целовала его.

Целовала… Только целовала. Может быть, все дело в этом? В обещании, которое она с него взяла?

А хочет ли она еще, чтобы он выполнил это обещание? Еще в автобусе Яра с уверенностью сказала бы «да». А вот сейчас… Вот конкретно сейчас она уже не уверена. То есть, конечно, да, она хочет, чтобы все случилось, но только вот, наверное, не сию минуту.

Боги, в это трудно поверить, но, кажется, она не готова. Вчера, в плену эйфории, подстегнутая высокоградусным коктейлем из обуревавших её чувств и эмоций, была готова, а сейчас – нет. И что теперь делать? Как ему сказать? Это вообще нормально будет, если она такое заявит? А если он решит, что раз она передумала с этим, то передумала со всем остальным? Нет-нет, только не это…

Нужно взять себя в руки.

Что бы сделала мама?

Мама бы сказала, что нужно поговорить. Она всегда так говорит.

Смелая-смелая Яра. Вчера вот была такая смелая, и кажется, вчера-то всю смелость и поистратила, и забыла поставить себя на подзарядку.

Дыхание учащается, Яра чувствует себя на грани паники. А в маленькой студии Грача даже спрятаться некуда, чтобы обдумать все в тишине и безопасности. Хотя, почему, есть же ванная комната и небольшая кладовая, переделанная под гардеробную.

– Сейчас вернусь, – говорит она Григорию и на негнущихся ногах ковыляет в ванную, как в наименее подозрительное место.

Там закрывает дверь на шпингалет и забивается в проем между стиральной машиной и стеной. Прячет лицо в сложенные на согнутых коленях руки. Кафель холодный, сидеть на нем неприятно. Ладно, тогда недолго.

Она же не маленькая, она же все про секс знает. И в кино видела, и в книгах читала, и даже в анатомический атлас заглядывала. И Ритка, похихикивая, ей много чего рассказывала. Так что же тогда так пугает?

А ведь для этого раздеться надо будет. Совсем. И ему тоже.

Нет, она точно не готова.

Вдох – выдох. Вот так Яра, дыши. Все хорошо. Это Гриша. Он тебя никогда не обидит. А как же сделать так, чтобы не обидеть его? Наверное, мама права, и нужно для начала спросить его, чего он сам хочет.

Да, она так и сделает.

Вот сейчас еще немного подышит и сделает.

«Гриша, это Гриша», – повторяет она словно мантру. И мантра работает, его имя оказывает чудодейственный успокаивающий эффект.

Яра выбирается из своего укрытия, умывается холодной водой. А потом тихонько выходит из ванной и видит Григория. Он стоит к ней спиной, упираясь руками в столешницу, и не двигается. Кажется, не только она тут полна переживаний.

И она осторожно подкрадывается сзади и обнимает его со спины. Спина широкая и твердая, Грач горячий и пахнет приятно, и Яра сразу понимает, чего хочет она: просто касаться его. Вдыхать запах. Получать подтверждение, что он – ее. Ну, может быть, поцеловать.

Пока так. Теперь надо узнать его мнение. Как спросить-то? Прямо?

– Г-гриша?

И чувствует, как он кладет ладонь на ее, на ту, что у него на животе. Чувствовать, как он касается ее по собственному желанию, восхитительно. Это придает смелости. И она сильнее вжимается лбом между его лопаток и спрашивает шепотом:

– А ты сейчас чего хочешь?

Гриша молчит, спина под ее грудью напрягается, и ей неожиданно становится страшно. А вдруг он скажет, что хочет, чтобы она ушла.

– Не налажать, – отвечает он прерывисто. – Чтобы все нормально было. А ты?

Мама говорила, люди в паре должны доверять друг другу настолько, чтобы иметь возможность сказать что угодно, точно зная, что партнер не осудит и попытается понять.

– Г-гриша, – но как же сложно это сказать, она прерывисто выдыхает ему в спину, – а можно мы сегодня просто… ну, просто…

Григорий выгибает шею, чтобы посмотреть на нее, но Яра хорошо спряталась, и он может видеть только ее макушку. Тогда он разворачивается в ее руках и сгребает в объятия.

Его объятия – это что-то невероятное. Потрясающее. Наверное, она никогда не привыкнет. Но это самое лучшее место из всех, где она была, где ей доводилось прятаться. А у Яры таких мест вагон и тележка. Она мастер пряток от мира и от себя.

– Яра, – немного сердито произносит он, – ты же не думаешь, что мне от тебя нужен секс?

Ну разумеется, она думает. Разве то, что люди встречаются, не предполагает секс? С другой стороны, не все же бегут в постель сразу после первого свидания. Но у них не было никакого первого свидания. Они слишком давно знают друг друга, она слишком долго добивалась его, а вчера все едва не случилось, и она не понимает, как должно быть дальше, в голове отсутствует готовый алгоритм на такой случай. И от этого совсем невыносимо. Плакать хочется.

– Яра, – снова зовет Григорий. – Ответь мне.

Мама говорила, важны искренность и честность.

Когда ей было шестнадцать лет, она ввязалась в драку в парке рядом с Конторой, потому что решила, что умнее и матерее, и ей распороли плечо раскладным ножом. Боль была ужасная, но больше она боялась, что отец узнает, потому что прекрасно представляла себе его реакцию на такую ее дурость. И она пошла не к отцу, а к Григорию. Ввалилась в его кабинет, пачкая пол кровью, капающей с рукава кофты, и зарыдала. И он разом побелел, кажется, таким бледным она не видела его ни разу ни до, ни после. Он обрабатывал ей рану и объяснял, как направить силу в нужное место, чтобы та скорее затянулась, а она умоляла не говорить отцу, а потом он сел перед ней на корточки, заглянул в глаза и попросил:

– Я не скажу, но ты должна пообещать, что расскажешь мне все честно. Яра, я не буду тебя ругать, но мне нужно знать.

Он сдержал слово и не отругал ее. Смотрел, правда, так, что она потом месяц не могла заставить себя снова встретиться с ним взглядом.

– Я тебя чему на тренировках учу? – спросил он тогда. – Соизмерять силу, думать, прежде чем делать. Видимо, плохой из меня учитель.

И вот тогда она снова заплакала, потому что лучше бы он ругал ее, а не себя. А Грач, кажется, испугался еще сильнее.

Думать, прежде чем делать... Рассказать все честно. Он не станет ее ругать. Он никогда ее не ругал, потому что его единственной просьбой всегда было не врать, и она ему не врала.

– Я не знаю, – шепчет Яра. – Не знаю. Ты взрослый мужчина. Наверное, тебе нужно и ты хочешь…

– Вот тут ты права, – кивает Гриша, она чувствует, как борода касается ее макушки. – Я взрослый мужчина, и я вполне способен себя контролировать, и я знаю, что мне нужно, а чего я не хочу. И я не хочу, чтобы ты боялась или к чему-то себя принуждала. И если тебе вдруг станет легче, то я сам не готов.

От удивления Яра задирает голову вверх, встречается с черными глазами. Как это не готов? Если верить фильмам и книгам, мужчины готовы всегда и везде, разве нет? Как к этому относиться? Он ее не хочет?

Стоп. Он сейчас ей доверился. Не судить и попытаться понять. В конце концов, она ведь…

– Я тоже, – выдыхает Яра и снова прячет лицо у него на груди. – Но это не значит, что я не хочу быть с тобой. Я сама не знаю, что не так.

– Все нормально, – Грач гладит ее по волосам, как маленькую, ей-богу. А она не маленькая. Только вот нюни распустила тут. Так что пусть гладит. – И, Яр, а вдруг ты все же решишь, что не хочешь наших отношений, давай не будем торопиться.

А вот это уже ни в какие ворота не лезет!

Яра отстраняется, бьет его по груди кулаком и тут же вскрикивает. Больно! Хватается за запястье, поддерживая кисть, сжимает и разжимает пальцы.

– Яра! Дай посмотрю!

И он смотрит. Так смотрит, что у нее внутри все переворачивается. Берет кисть в ладони, нажимает на кости почти невесомо, а Яра забывает, что ей больно. И в его движениях столько заботы, и нежности, и беспокойства, что когда он поднимает голову, чтобы что-то спросить, она наконец вдыхает и просит:

– Можно я тебя поцелую?

– Рука… – бормочет Григорий, но Яра аккуратно забирает ладонь из его пальцев.

– Уже прошло. И сама виновата. Нечего тебя бить. Так можно?

Грач слегка прищуривается, но потом взгляд его смягчается, и он кивает.

Потом она будет считать, что именно это и был их первый настоящий поцелуй. Совершенный не по ошибке, и не украденный, а такой, которого осознанно хотели они оба.

Ее первый поцелуй случился с ней на выпускном за зданием ресторана, в котором они гуляли, после двух бокалов вина с парнем из параллельного класса. Грач тогда в первый раз сказал ей, что никаких их нет и не будет, и она подумала… Впрочем, нет, думать было больно, поэтому она решила обойтись без этого. Тот поцелуй ей не понравился. Было никак. Любопытство она удовлетворила, и ушла, крутанув юбкой платья. На душе было гадко и противно, и выпускной был испорчен. А себя она так и не простила за эту глупость.

А потом она целовалась с Гришей. На новогоднем корпоративе и вчера ночью. И это были потрясающие головокружительные поцелуи, но только слишком страстные, слишком быстрые, и в первый раз он ушел, а во второй она слишком торопилась.

Сейчас же…

О, это что-то абсолютно нереальное. На грани ощущений.

Они начинают даже не с поцелуя. Легкое касание приоткрытых губ губами. Дыхание смешивается, и он дотрагивается пальцами до ее подбородка, борода щекотит кожу. Яра закрывает глаза, а потом позволяет себе шалость: слегка прикусывает его нижнюю губу, и ждет реакцию, и чувствует, как Грач усмехается, и улыбается в ответ. И целует правильно, как надо. Только все так же медленно, смакуя каждый момент, каждое касание, стремясь прочувствовать его от и до. У Григория губы мягкие, и он тоже никуда не торопится, подстраиваясь под ее ритм.

Он выше ее, и приходится тянутся, а происходящее пьянит, и ноги подкашиваются, и она прижимается сильнее в надежде, что он поймет и поддержит.

Но Грач делает лучше. Он подхватывает ее и несет на кровать, и она напрягается, но он шепчет:

– Ничего не будет.

И Яра мгновенно расслабляется, потому что точно знает, что он не обманет.

На кровать они садятся. И Яра мгновенно перебирается к нему на колени и продолжает целовать, и на всем белом свете есть только они одни, и это прекрасно. Всю жизнь Яра искала место, где можно идеально спрятаться, а оказывается, это место все время было рядом.

Ей хочется изучать и пробовать. Она понятия не имеет, где границы, но надеется, что он спокойно ей скажет, если она сделает что-то не так. Грач не то чтобы не проявляет инициативу, скорее сдерживает себя, позволяя ей вести. Поэтому она так же медленно целует его нижнюю губу, а потом верхнюю, а потом приоткрывает рот и осторожно скользит языком к чужим зубам и… встречается с его языком. Это неожиданно, и она подается назад, а Грач смеется.

– Не надо так делать? – испуганно спрашивает она, уже уверенная, что перешла черту.

– Делай, что хочешь, – шепчет Григорий в ответ.

И взгляд у него такой… Такой… Будто бы она самое чудесное, самое прекрасное, самое невероятное, что он когда-либо видел. Но ведь так бывает только в книжках, разве нет? Неужели он правда может чувствовать что-то такое по отношению к ней? Это ведь она за ним бегала, а не он за ней…

Грач послушно ждет, когда она вернется к нему, и она возвращается. Начинает сначала. И в какой-то момент ее накрывает такая всепоглощающая щемящая нежность, что она забывает про губы, целует его в нос и в щеки, и в закрытые веки, и в лоб. Ей хочется, чтобы он знал, как сильно ей нужен, и она вкладывает в легкое порхание губ по его лицу все то, что копила годами, всю ласковость, что готова ему подарить.

И он шумно выдыхает.

– Что? – снова испуганно спрашивает она.

– Н-ничего, – отвечает он. – Просто это малость слишком.

– Слишком что? – не понимает она.

– Слишком хорошо…

– Не надо?

Григорий молчит несколько секунд, словно не сможет сформулировать правильный ответ, а потом наконец выдыхает:

– Я уже сказал, делай, что хочешь.

Что хочешь. Чего она хочет? И она аккуратно давит рукой ему на грудь, укладывая на постель, и ложится рядом, устраиваясь под боком на животе, и возвращается к поцелуям, и это все так же прекрасно и восхитительно, что ей больше ничего не нужно.

– Гриш, давай свет выключим, – шепчет она.

Он щелкает пальцами, и лампочки в люстре тухнут. Эффектный жест. Можно было бы пожурить его за показушество, но с другой стороны, так им не пришлось отрываться друг от друга, и это здорово. И в темноте все проще и ближе. И он снова обнимает ее, впрочем, не позволяя себе ничего лишнего.

Яра вновь целует, потом подается вперед – лоб к лбу, нос к носу – и шепчет:

– Мне так понравилось спать с тобой в обнимку. Я никогда так хорошо не спала. А можно сегодня так же?

– Можно, – тоже шепотом отвечает Григорий.

И Яра снова благодарно целует, а потом находит ухо, проходится по его кромке губами, проводит носом вдоль линии шеи.

– Яр, не делай так, – вздрагивает Грач.

– Неприятно? – уточняет она.

– Наоборот, – поясняет он, и Яра мгновенно вспыхивает.

Да, пожалуй, не стоит дразнить голодного медведя. Поэтому она возвращается к губам. Широкая ладонь ложится ей на затылок, медленно движется вдоль спины, словно он хочет убедиться, что она осязаема, что она – реальна, а не плод его воображения. И это длится, и длится, и длится. А потом они спят в обнимку, как он и обещал.

И пока что Яре этого хватает.

И весь следующий месяц так и продолжается, только ей больше не нужно отсиживаться на холодном кафельном полу в ванной, чтобы набраться решимости выйти к нему. Спрашивать и говорить не всегда легко, но она справляется. Григорий не торопит, ни о чем не просит и в общем-то выглядит абсолютно довольным жизнью. Она ночует у него, обычно в выходные, но несколько раз остается и в будние дни, и в какой-то момент решает, что ей в его квартире позарез нужны некоторые вещи: зубная щетка, домашняя одежда, сменное белье и сорочка, и это все переезжает к нему. Яра пытается что-то готовить, как правило получается из рук вон плохо, но если Грач поспевает на помощь вовремя, то это даже можно есть. Они ужинают, и разговаривают обо всем на свете. Яра рассказывает ему про свою студенческую жизнь, про преподавателей, про все, что произошло за те два месяца, что они молчали. Про два заваленных и потом с трудом пересданных экзамена, про которые никогда не узнают родители. Про то, как она не решилась подать заявку на конкурс, а потом ругала себя, потому что конкурсные работы были из ряда вон плохие, она могла бы лучше. Про подругу Ритку, которая яркая и красивая, а она на ее фоне малость курица…

Грач рассказывает ей забавные случаи из своей молодости, показывает фотографию родителей, и она, не удержавшись, восклицает: он вылитая копия отца. Тот умер, когда Григорию было всего восемнадцать: инфаркт за рабочим столом. Грач говорит об этом так, что даже неискушенная жизнью Яра понимает: он до сих пор не смог до конца пережить эту утрату. И она снова забирается к нему на колени и обнимает, и гладит по волосам, и он прячет лицо в сгибе ее шеи, и Яра думает, что, наверное, вот это вот и есть отношения. Когда можно доверить самое ценное и получить взамен немного поддержки и любви. Немного, потому что она вовсе не уверена, что способна дать ему достаточно.

Иногда они ходят вместе в магазин за продуктами, или смотрят кино, но разговоры все равно остаются любимой Яриной частью их совместного времяпрепровождения. И это удивляет ее. Она думала, все будет не так. С другой стороны, ей уже все равно, как оно должно было быть, ей нравится, как у них есть. И ее мама в очередной раз оказалась права, когда говорила, что секс хорош в дополнение к отношениям, а не вместо них, и уж точно им не тождественен.

Эйфория никуда не уходит: мир прекрасен, она влюблена в него как никогда и ей больше никто не нужен.

А потом они выключают свет и идут спать, и оба знают, что это только так называется и что уснут они еще не скоро. И поцелуи и ласки становятся все откровеннее, и одежды с каждым разом остается все меньше и меньше. И Яра все чаще чувствует, что, наверное, она готова сказать «давай», но что-то останавливает ее. Пока что ей нравится просто изучать. Целовать и гладить, искать способы заставить его млеть без всякого секса. Ей теперь кажется, что это очень важно. И она тратит часы на то, чтобы водить пальцами по его груди и спине, запоминать рельеф мышц, и в такие минуты он прикрывает глаза и улыбается, словно большой кошак, пригревшийся на солнышке. И она уверена, что ему это нужно. Грач какой-то недоласканный. Ей, выросшей в семье, где все все время норовят друг до друга дотронуться, обнять, поцеловать, это непонятно.

И она все еще помнит о том, что он ей сказал. О том, что тоже не готов. А у него и правда полно границ и блоков. Он все никак не может начать касаться ее где-то, кроме спины, рук и боков, и в конце концов Яра сама берет его руку, успокаивающе целует в ладонь и кладет себе на грудь. Несколько мгновений они просто смотрят друг другу в глаза, а потом он сжимает пальцы чуть сильнее, и она улыбается в ответ, хотя ощущение немного странное, и она не готова сказать, нравится оно ей или нет. Но он быстро отпускает, а потом Яра постепенно привыкает к таким прикосновениям, и все хорошо. А вообще же он становится все более и более открытым, и берет на себя все больше инициативы…

…И однажды касается внутренней стороны ее бедра, и это прикосновение обжигает, Яра замирает в попытке переварить то, что чувствует, а он воспринимает это как «нет».

– Нет, можно, – шепчет Яра, пытаясь справиться с дыханием и с разочарованием, которое нахлынуло, когда он убрал ладонь. – Верни.

И он осторожно возвращает, все так же смотрит ей в глаза, и Яра радуется, что вокруг них темно, а он ведет ладонь вверх, касается пальцами промежности сквозь ткань ее трусиков и дотрагивается выше, и это ни с чем несравнимое ощущение, все внутри сжимается, когда он надавливает пальцем на клитор, начинает массировать. Яра выдыхает и, кажется, стонет или всхлипывает, но этого недостаточно, она знает откуда-то, что может быть лучше, если убрать все преграды, ей хочется ближе, и она просит:

– Сними.

Приподнимает бедра навстречу, и он стягивает последнюю оставшуюся на ней деталь одежды, и она наконец чувствует его как надо. И цепляется за его руку, прячет лицо у него на груди, мычит что-то ему в ребра, потому что это слишком, слишком много, она и не знала, что так может быть, но все равно шире разводит ноги, потому что хочется еще, и в какой-то момент ее накрывает, и она кончает, прикусывая губу, и это действительно сродни небольшому взрыву.

– Гриша, – шепчет она, едва ворочая пересохшим языком, желая, чтобы он остановился, – я все.

Ее трясет, и ей хорошо и стыдно одновременно. Вот что он теперь о ней подумает?

Григорий оценивает ее состояние и, кажется, оно ему не нравится.

– Яр, ты в порядке? Я что-то сделал не так?

Она не в порядке. И она сама не понимает, почему нет. Ей хочется сжаться в комочек и заплакать, но он обнимает, и сразу становится легче.

– Все хорошо, – шепчет она. – Просто… как ты говорил? Слишком хорошо.

– Точно?

– И немного стыдно…

Последнее губами по коже. То, что волнует. Но он все равно слышит.