Текст книги ""Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Соавторы: Анатолий Матвиенко,Алена Канощенкова,Лев Котляров,Валерий Листратов,Алёна Селютина,Сергей Котов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 293 (всего у книги 348 страниц)

Пена дней. Пузырь второй.

На часах полвторого ночи. По потолку то и дело пробегают полосы света от проезжающих мимо дома машин. И два тихих голоса не нарушают тишину.

– А печенье помнишь?

– Это то железобетонное?

– Между прочим, я его все утро готовила и две порции выкинула.

– Я об него чуть зуб не сломал.

– О, боги… Но ты так самоотверженно его грыз. А я только потом обнаружила, что оно зачерствело. Я ж не знала, что домашнее так быстро высыхает.

– А я думал, это такая извращенная пытка в качестве мести.

– Ну нет… Я порадовать тебя хотела. Еще и мама с вечным своим «учитывая ускоренный метаболизм боевых магов, путь к сердцу любого из них лежит исключительно через желудок»… А получалось, что это ты меня подкармливал. Я ведь после тренировок вечно сидела у тебя в кабинете, отца ждала, а ты меня чаем поил. С крекерами. Я обожала эти наши посиделки. И крекеры, конечно.

– Ага, я их только для тебя и покупал. Я же не люблю соленое.

– Эй, ты их тоже ел!

– Приходилось, все пытался понять, что ты находишь в этой гадости.

– Ну вот, выходит, я тебя разоряла…

– Это точно. Один пакет соленых рыбок в неделю съедал весь мой доход. Эй, ты чего, расстроилась что ли? Да не переживай так, твой довольный вид полностью искупал этот ужасный вкус.

– Угу, верь тебе теперь… А помнишь, я к тебе в одиннадцатом классе в мини юбке заявилась?

– Помню ли?! Есть вещи, которые невозможно забыть… Выпороть тебя за тот случай мало. Что ты хихикаешь, чуть не довела старика до инфаркта.

– Это ты меня довел, когда в свою куртку закутал и домой отправил.

– До сих пор себя корю, что сам тебя тогда не отвез. Весь извелся, гадая, как ты до дома добралась.

– Ну, пару косых взглядов словила: эта куртка мне ниже колена была, и рукава болтались. Зато я в ней две ночи спала, пока тебе не вернула…

– Ты ведь сейчас несерьезно, да?

– Еще как серьезно. Стулом дверь подпирала и будильник на пораньше ставила, чтобы родители не застукали… Спасибо, кстати, что тогда не сдал отцу.

– Чтобы он посадил тебя под домашний арест на год, да еще и стал искать, ради кого ты устроила этот маскарад? Ну нет.

– А помнишь, как папа послал меня с тобой келпи* ловить.

– Это который тебя домогаться начал, а я ему его морду лошадиную набил?

– Ага. Папа потом извинялся и сказал, что не разобрался, думал, они безобидные, как единороги, и тоже на девственниц ведутся. Я когда поняла, что он тебе те же соображения выдал, чуть со стыда не сгорела.

– Ага, выдал, только немного в других словах. Он, кстати, жутко переживал, что так все получилось.

– А я люблю про это вспоминать. Мы с тобой вдвоем были, и ты меня так рьяно защищал… Мой герой!

Тихий шорох и звук поцелуя в темноте.

– А теперь ты что-нибудь расскажи.

– Что например?

– Ну не знаю, что-то с твоей стороны…

– Хм. Помнишь, я тебя Сергею отдал тренироваться.

– Ага, на два занятия. Я жутко обиделась, решила, что ты хочешь от меня избавиться. А потом ты снова стал сам меня тренировать. Что это было, кстати?

– Да то и было. Решил, что так будет проще. А потом посмотрел, как он с тобой занимается, как прикасается…

– Да не было там ничего такого…

– Разумеется, не было. Было бы, я б ему голову оторвал. В общем, на два ваших занятия меня и хватило. Каюсь, грешен. Сам от себя не ожидал.

– Вот это да! Вот это страсти творились, а я страдала и не догадывалась!.. А Сергей между прочим потом отцу жаловался, что ты к нему излишне придираешься. Папа маме рассказывал, еще удивлялся, что это с тобой.

– Ну вот.

– Эй… Ты чего? Все нормально. И если честно, мне с ним не понравилось заниматься… Я о том, что ты женат был, в шестнадцать случайно узнала. Напредставляла себе всякого. Жутко ревновала… Так что ты тут не единственный собственник. Давай не будем об этом. А знаешь, что я действительно люблю вспоминать? Наш первый нормальный поцелуй. Тогда, на кухне.

– Наш первый поцелуй случился, когда тебе было четыре года. Сокол с Настей отправили тебя к Светозару, пока садик был закрыт на летние каникулы, но что-то там пошло не так, ты вернулась на неделю раньше. Они привезли тебя в Контору и по обыкновению сдали мне, а ты ворвалась в мой кабинет, кинулась мне на шею и поцеловала в щеку. Я чуть с ума не сошел от счастья, что ты по мне скучала. А потом ты со мной всю неделю пробыла, бегала по полигону, пока я воробьев тренировал… Настя еще говорила, что ты никогда так хорошо не спала по ночам, как в те дни…

– Ты переводишь стрелки.

– Неправда.

– Правда, правда. Наш первый нормальный поцелуй случился на кухне, на следующий день после того, как мы с тобой наконец «поговорили».

– А до этого что было?

– А до этого не считается. Ни в коридоре, ни той ночью. А вот тогда, после ужина, когда я подошла к тебе… Ух, до сих пор коленки подгибаются, как вспомню!.. Ты что на меня так смотришь?

– Да так… До сих пор не верю, что у тебя подгибаются от меня коленки.

– Насмешил. У меня такое ощущение, что с тех пор, как я поняла, что ты мужчина, а я женщина, они уже и не разгибались.

– Прекрати.

– Я серьезно. Я помню лет в пятнадцать жутко заинтересовалась твоей бородой. А у моего учителя по математике была похожая. И вот я все смотрела на нее, смотрела и пыталась понять, почему твоя мне нравится, а его нет. А он видимо как-то неверно истолковал мое пристальное внимание, стал подмигивать временами.

– И?

– Не надо делать такое лицо. Я рассказала маме, и на следующее родительское собрание она отправила папу. Даже не стала ему говорить, почему идет именно он, но Егорыч его один раз увидел, и проблема решилась сама собой. А меня этот случай научил тому, что нельзя просто так рассматривать мужчин, это чревато последствиями. А последствий мне хотелось только с тобой, и с тех пор я стала рассматривать только тебя, но ты не обращал на меня внимания…

– Обращал.

– Неправда. Я все пыталась поймать твой взгляд. Повернуться быстро, например, или делала вид, что читаю, а сама за тобой наблюдала. Но так ни разу и не увидела.

– Ну, я же не мальчишка и не твой учитель математики, чтобы так палиться…

– Зря я тебе про него рассказала…

– Ну уж нет, и не дай Бог ему мне встретиться…

– Да успокойся ты. Он у нас только до девятого класса вел, потом другой был. Хотя его фото в моем выпускном альбоме до сих пор портит всю картину. Нет, давай лучше о чем-нибудь приятном. Так, а помнишь, мы с тобой как-то раз мороженое в парке рядом с Конторой ели?

– Помню. Ты вся перепачкалась как поросенок.

– Да, мне жутко стыдно было. Я потом плакала.

– Серьезно?

– Угу, ты ведь так и сказал: Яра, ты как поросенок.

– Я ведь шутил…

– Ты-то шутил, а знаешь, каково опозориться перед тем, в кого влюблена…

– Да ты совсем не опозорилась, просто смешная была.

– Вот-вот… В общем, прорыдала весь вечер и в Контору потом идти не хотела, была уверена, что ты мне об этом сто раз напомнишь. А ты будто забыл.

– Прости меня… А хочешь, мы с тобой завтра мороженое купим? И так и быть, я весь перемажусь.

– Ммм, мне нравится это предложение.

– Яра!

– Нет, теперь не отвертишься. Я еще фото сделаю и поставлю в качестве заставки у себя на сотовом.

– Яра…

– Что?

– Я тебя люблю.

– Давно бы так. И я тебя…

***

Несколькими днями позже в гостях у Насти и Финиста.

– Настя, а покажи мне Ярин выпускной альбом, а.

_____________________________________________

* Ке́лпи – в шотландской низшей мифологии водяной дух, обитающий во многих реках и озёрах. Келпи большей частью враждебны людям. Являются в облике пасущегося у воды коня, подставляющего путнику свою спину и затем увлекающего его в воду. Согласно представлениям шотландцев, келпи – это оборотень, способный превращаться в животных и в человека (как правило, келпи превращается в молодого мужчину со всклокоченными волосами). Также келпи может предстать в образе прекрасной девушки в зелёном платье наизнанку, сидящей на берегу и завлекающей путников; либо являться в обличье прекрасного принца и соблазнять девушек. Узнать его можно по мокрым с ракушками или водорослями волосам.

Пена дней. Пузырь третий.

"Она не из тех, кто использует тормоз,

Её ждет и манит наверх оскаленный космос.

Чудовищный космос."

Дом Кукол – Космонавтская

На вид женщине слегка за тридцать. Красивая, ухоженная, подтянутая. Одета хорошо, держится непринужденно. И ни одно из этих обстоятельств не играет в ее пользу, потому что в тот момент, когда Яра выходит из-за угла, эта женщина смеется над чем-то, что говорит ей Грач. И Грач в этот момент тоже вполне доволен и весел.

Допустим.

Яра старается быть невозмутимой и естественной, но что-то внутри отчаянно этому сопротивляется. В этот момент она ясно осознает, что никогда не видела рядом с Григорием других женщин. Разве что тех, кто здесь работает, но это же не считается. Наверное, поэтому улыбка выходит такой широкой и неестественной.

– Привет, – излишне бодро выдает она ему и незнакомке.

И видит, как Грач напрягается.

Та-ак.

– Здравствуй, – косо улыбается он. – Знакомься, это Юля, моя одногруппница. Юля, это Яра.

Яра честно какое-то время ждет продолжения. Очевидно же, что здесь имел место дружеский разговор. «Это Яра, и она моя девушка уже почти два месяца». Разве не так должна закончиться его фраза в этом случае? Ну ладно, про два месяца можно не упоминать... Или может быть он ее приобнимет? Или в щеку поцелует? Ну хотя бы улыбнется потеплее! То есть сделает хоть что-то, что даст этой самой Юле понять, что она – Яра – имеет для него значение, а не просто мимо пробегала.

Пресловутая Юля тоже ждет пояснений, но они обе не дожидаются.

– Что ж, – говорит Грач Юле, – здорово было встретиться и поболтать. Заходи, если еще здесь будешь. Яра, ты ко мне или…

И Яра не выдерживает. Разумеется, она не должна этого говорить. Ни в коем случае. Но оно вырывается само собой.

– Просто хотела сказать, что нашла твой ремень в бельевой корзине. Ты опять не вытащил его из джинс, когда бросал их в стирку. Я положила на кровать.

В небольшом пятачке коридора замирает даже воздух. Юля переводит очевидно шокированный и крайне заинтересованный взгляд на Грача. Очень красноречивый взгляд. В нем так и читается: «Серьезно?!»

– Яра, – по слогам шепчет Григорий, как всегда умудряясь вложить в ее имя слишком много всего.

Но Яру несет и ей не страшно. В этот момент ей кажется, что ее предали.

– Ладно, – говорит она, – не буду мешать. Приятно было познакомиться.

И устремляется дальше по коридору.

– Яра, – рявкает вслед Григорий, – ты куда?

Уф. Не стоило ему этого спрашивать. Потому что в свете ее эскапады ответ на этот вопрос будет совсем уж плох. И тем не менее она оборачивается и честно отвечает:

– К отцу. Он просил заехать.

И идет дальше, чувствую, как прожигает спину взгляд черных глаз.

Ай-ай-ай. Что будет?

Удивительно, но Контору она покидает никем не остановленная. И долго мнется на остановке, решая, куда ехать.

Он ее постеснялся. А она выставила его дураком.

Кто из них виноват больше? Почему ей кажется, что она?

Наверное, это трусость, но сейчас она не готова снова оказаться перед Гришей, и его черными глазами, и этим его «Яра». Поэтому в конце концов она садится в автобус, который увозит ее к родителям.

Дверь открывает мама.

– Я посижу у себя? – спрашивает Яра.

– Ну конечно… – отвечает она, и на лице ее отражается тревога. – Что-то случилось?

– Я случилась, – вздыхает Яра и бредет в свою комнату, которую по привычке все в этом доме до сих пор называют детской, закрывает дверь.

Три недели назад она окончательно уехала жить к Григорию. Родители сказали, что не будут ничего здесь менять, но отец поговаривает о том, что им надо бы снова переехать, и в новой квартире никакой ее комнаты конечно же не будет. Где она тогда станет прятаться?

Но пока такая возможность есть, и Яра падает на свою кровать лицом в подушку, вставляет в уши наушники и закрывает глаза. И лежит так неизвестно сколько, сделав музыку погромче, чтобы совсем уж наверняка, чтобы схорониться в ее коконе, отсидеться в ней, пока не наберется решимости выползти и предстать перед черными глазами.

Ее ждет не больше и не меньше как Страшный суд, ей-Богу.

Жутко до тошноты. До темноты перед глазами. До слез.

Она не сможет.

Вот так все и закончится.

Что же она такой дурой-то уродилась?!

Кажется, она начинает потихоньку подвывать, но сильно разойтись не успевает, потому что кто-то садится рядом, и ей на лопатку ложится ладонь. Яра замирает на вдохе. Так делает только один человек.

Нет, нет, нет! Так нечестно! Она еще не готова. Она здесь пряталась. Она в домике. Он что, не знает правила игры?

И, мучимая терзаниями и стыдом, она сжимается под этим прикосновением. А Грач, совершенно для нее неожиданно, вместо того, чтобы развернуть лицом к себе и высказать все, что о ней думает, гладит ее по спине.

Боги, лучше бы орал…

Яра убирает наушники и поворачивается сама. В этот момент начинается припев, и из динамиков орёт что-то уж совсем неблагозвучное, и она досадливо морщится и быстрее нажимает «стоп» на сотовом. Вся ее любимая музыка сейчас кажется ей глупой, детской забавой.

А Грач не хмурится. И вообще вместо того, чтобы смотреть на нее, с интересом изучает ее комнату. Конечно же, он видел ее раньше, когда приходил в гости к родителям и заходил поздороваться. Но никогда не позволял себе войти внутрь: приветствовал ее с порога и сразу уходил. Так что можно сказать, что сейчас он попал сюда впервые.

Яра внимательно следит за его взглядом. А тот скользит по рабочему столу, стопке скетчбуков, рисункам и зарисовкам, наклеенным на стену и разбавленным фотографиями: она с родителями, она с братьями, она с подругой, она на выпускном… И на одной, немного смазанной, она с Грачом. Ее восемнадцатый день рождения. Она очень просила не обижать именинницу и сфотографироваться с ней. Он согласился только на один дубль. Тот вышел не слишком удачным, но это было лучше, чем совсем ничего.

Кажется, Грач тоже замечает это фото, но никак не комментирует. Зато усмехается при виде крыльев феечки, подвешенных к шторе. Яра вспыхивает и поджимает губы. Григорий изучает дальше.

– Что за группа на плакате? – спрашивает он.

– Ты их не знаешь, – бурчит Яра. – Это авангардный метал, тебе не понравится.

– А вдруг?

Яра испытующе смотрит на него какое-то время, пытаясь понять: он издевается или серьезно? Это такая подготовка перед казнью или ее неожиданно помиловали? А потом плюет на все, находит на сотовом нужную песню и протягивает ему наушник.

– Возможно, что-то в этом есть… – тянет Григорий, но потом его лицо приобретает чудесное потрясенное выражение. – А, нет, кого я обманываю… Какой кошмар…

Яра дергает проводок на себя, и наушник вылетает из его уха. Она останавливает песню. И отворачивается к стенке, подтягивает колени к груди, зарывается носом в шерстяной плед и глубоко вдыхает знакомый запах. Пахнет детством. Хороший запах. Прячет в себе. Успокаивает.

– Прости, Яр, – уверенно говорит Грач. – Я был не прав.

Глаза распахиваются сами собой. Серьезно? Да нет, не может быть…

– А знаешь, Юля сказала, что от кого-кого, но от меня она такого не ожидала. И что-то там про тихий омут с особо жирными чертями. Но если честно, услышать такое про себя было даже приятно, – и он смеется.

Смеется, черт побери! Боги, что она должна сделать, чтобы он на нее все-таки наорал?! А ведь однажды она сделает, она в этом не сомневается… И от этого еще страшнее.

Яра снова разворачивается к нему лицом.

– Это ты прости, – шепчет она, не глядя на него. – Я не должна была всего этого говорить… Я просто… Ну, не знаю… Ждала, что ты меня как-то по-иному представишь. Чтобы стало понятно, что я не просто Яра. В общем, глупость сделала.

– Бывает, – кивает Григорий. – Только больше так не делай, а то мало ли с кем я разговариваю. Но мы оба хороши. Я чего-то смутился, когда надо было сказать…

И Яра не сдерживается и тянется обниматься. И как же приятно это делать, особенно когда он обнимает в ответ.

– Ты как так быстро меня нашел? – спрашивает она.

– Я хотел тебя у Сокола перехватить, но не успел. Пришлось брать след.

– Чего? – обалдевает Яра.

Григорий смеется.

– Я безопасник, – отвечает он. – У меня свои фокусы. А мы нехорошо расстались, неправильно. Не стоит расходиться, поругавшись и не помирившись.

Но Яра пропускает это мимо ушей, потому что…

– Да ты сбежал ради меня с работы! – с восторгом понимает она.

– Угу, – улыбается Грач. – Все, мне светят выговор с занесением в личное дело и последующее увольнение. Так и знал, что ты не доведешь меня до добра.

Яра несильно бьет его кулаком по груди. Сильно чревато ушибом кисти. Проходили уже. Григорий снова смеется. Что-то уж очень у него хорошее настроение сегодня.

– Ты так рад встречи с этой Юлей? – ревниво интересуется Яра.

– Да нет, – усмехается он, – просто все вспоминаю взгляд, которым она одарила меня, когда ты ушла. Я на курсе самый тихий был. Много учился и почти не развлекался. Мне после смерти отца еще долго не хотелось развлекаться. И все быстро уверились, что я ботаник и ни на какую дерзкую выходку не способен. Хотя, честно говоря, в какой-то момент я и сам в это поверил. А потом в мою жизнь ворвалась ты.

– Значит, так меня в следующий раз и представляй, – предлагает Яра. – «Ярослава – моя самая дерзкая выходка». Меня устроит.

– Яра…

Грач гладит ее по голове, а Яра вдруг понимает, что в квартире слишком тихо.

– А где мама? – недоуменно спрашивает она.

– Ушла за хлебом, обещала вернуться через пару часов, – снова смеется Григорий. – Дорога до булочной нынче далека и терниста, в мое время такого не было.

Орать «мама!» сейчас некому, и Яра просто возмущенно краснеет. А потом понимает одну вещь, которой до этого как-то не придавала значения. Вот сейчас Гриша в ее комнате. Сидит на ее кровати. И это странно. Словно он ворвался туда, где ему нет места. Это как если бы его детская все еще была где-то, и она пришла бы туда и стала осматриваться, перебирать вещи. Это как-то чересчур лично. И в то же время, она готова его сюда впустить.

Но зря мама ушла, заниматься здесь сексом все равно, что осквернять святое место. Она бы не смогла. А он и подавно. А вот просто полежать рядышком… Что-то в этом есть.

И она протягивает ему телефон.

– А включи что-нибудь, что ты в моем возрасте слушал, – просит она.

Грач долго роется в поисковике, потом уверенно делает выбор и протягивает ей наушник. Яра тянет его за руку, укладывает рядом.

«Песен еще ненаписанных сколько?

Скажи, кукушка, пропой.

В городе мне жить или на выселках,

Камнем лежать или гореть звездой? Звездой.» *

Они лежат, прижавшись друг к другу, потому что кровать узкая, а Грач большой, и смотрят в потолок, и слушают молча, и Яре кажется, они стали ближе друг к другу еще на шаг, а значит, обязательно со всем справятся.

Ведь не может быть иначе... Правда?

_________________________________

* В. Цой "Кукушка"

История третья

полгода спустя

В десять часов вечера территория Конторы тиха и безлюдна. Грач возвращается с полигона, на котором час выбивался из сил, гоняя себя по кругу, и натыкается в раздевалке на Яру. Она сидит на скамейке в позе лотоса, вперив взгляд в его шкафчик.

– Ты как сюда попала? – хмурится Грач.

Не отводя взгляда от шкафчика, Яра поднимает вверх руку и несколько раз прокручивает на пальце кольцо со связкой ключей.

– Стащила у отца, за полчаса сделала дубликат в ближайшем ларьке и незаметно вернула обратно, – безо всяких эмоций поясняет она.

– Давай сюда.

Яра послушно кладет связку в протянутую ладонь. Григорий не видел ее месяц и не может не заметить перемены. Она выглядит уставшей, лишенной своей безумной энергии и разом повзрослевшей. Ему выть хочется. Это он виноват. Он старше, и ответственность за нее и за их отношения лежала на нем. А он не справился, не уберег. И вот теперь она расхлебывает его ошибки.

– И зачем такие сложности, если так просто отдаешь?

Он садится рядом на лавку, прислоняется спиной к стене.

Присутствие Яры не смущает и не мешает. Она никогда ему не мешала. Ему просто хотелось немного тишины и покоя. Что ж, вот теперь она тиха, как никогда.

– Хотела увидеть тебя.

Она похудела. Волосы не распущены как обычно, а собраны сзади в низкий хвост. А вот одета чересчур тепло даже для конца августа. Джинсы, черная футболка без принта, ветровка. Берцы эти ее, и как носит, тяжелые же. Зато вытащила все сережки из левого уха. Правое ему не видно.

И в этом тоже виноват он.

– Сокол говорит, ты живешь отдельно.

– Угу, – кивает Яра, а потом ее прорывает. – Я хотела снять комнату в коммуналке, но отец запретил. И поскольку всю эту мою самостоятельную жизнь оплачивает он, пришлось согласиться на его условия. Он нашел старушку – божий одуванчик, снял у нее одну комнату, и, судя по всему, наказал следить за мной. Не удивлюсь, если она ему докладывает, во сколько я домой возвращаюсь и спать ложусь. А еще, если он ей доплачивает, чтобы она меня терпела. Мы когда с ней пересекаемся, у нее лицо такое становится... В общем, я сейчас у этой старушки живу, а в сентябре надеюсь в общагу перебраться. Мне обещали, если места будут, их же в первую очередь иногородним выделяют. Я на работу устроилась в кафе на дневные смены. В общепите больше никогда есть не буду. Зато по вечерам там мастер-классы по кулинарии, для своих бесплатно, ну, я хожу, учусь понемногу. А в сентябре стипендию выплатят, и оксфордская еще при мне, так что деньги будут…

Яра все говорит и говорит, и слушать ее голос так привычно и хорошо. Им всегда было легко говорить друг с другом, на любые темы с правом перескочить или закончить в любой момент. Но сейчас, кажется, ей нужно просто выговориться. Как будто бы весь последний месяц она молчала.

Грач все никак не может перестать на нее смотреть. В ней не осталось ничего от той девочки, что полгода назад в первый раз шагнула в его квартиру. И одновременно с этим это все еще она – его Яра.

То есть нет, уже не его, как бы сильно не хотелось.

– Я все испортила, – вдруг выдает она. – Когда мы только начали встречаться, мама сказала мне не воспринимать тебя как должное, заботиться о тебе. Я ее не услышала.

– Это не ты, – вздыхает Григорий. – Я должен был…

– Давай не будем про возраст, – перебивает она. – Никому из нас не нужно, чтобы ты играл роль моего отца, это я заигралась в дочку. Но за твоей спиной слишком надежно. Ты не критиковал, не судил, не говорил, что делать. Ну, разве что шапку зимой заставлял носить. И я… Тяжело объяснить… В какой-то момент подошла к зеркалу и поняла, что ничего о себе не знаю. Кто я. Чего я хочу. И рядом с тобой было так безопасно, что я решила пробовать. Ну, и заодно, судя по всему, решила проверить тебя на прочность. Разумеется, все это меня не оправдывает.

И они молчат. Григорий ловит себя на том, что у него глаза слипаются. Это очень забавно, учитывая обстоятельства. Но это потому, что сейчас она рядом и не нужно за нее волноваться. А значит, можно выдохнуть ненадолго. Он никак не может вспомнить, почему они поссорились тогда. И уж тем более, почему отпустил ее. Почему не побежал за ней, когда она молча собралась и ушла. Ему показалось, он слышал всхлип, когда закрывалась дверь. Но тогда он решил, что так будет правильно. Что так будет лучше для них обоих. Для нее.

– Я хочу извиниться, – говорит Яра. Она тоже откидывает голову на стену, копируя его позу, но на него не смотрит. – Поэтому и украла ключ. Не знала, как тебя еще поймать, чтобы остаться наедине. Прости меня, если сможешь, я втянула тебя во все это. В эти отношения… И теперь ты еще разгребаешь последствия, тебе ж работать с отцом, не мне… Ты самый лучший, – она сглатывает, а Григорию от ее слов почти физически больно. – Ты сам не догадываешься, какой ты. И ты не заслужил того кавардака, в который я превратила твою жизнь.

Грач зажмуривается.

– Ты не виновата. Тебе девятнадцать, Яр. В девятнадцать все делают ошибки.

– Мои больно дорого обошлись нам обоим…

– Так все, хватит, – он хлопает ладонями по скамейке по обе стороны от себя, и Яра наконец поворачивается к нему: такое проявление эмоций по отношению к ней ему не свойственно. – Терпеть не могу все эти разговоры. Кто сильнее виноват, кто первым должен был опомниться… Хорошо, оба виноваты.

Яру вдруг качает, и на мгновение она касается его. Боги, кого он обманывает? Да он душу готов продать, чтобы быть с нею. Только имеет ли он право поступить так, как хочется, а не так, как нужно? Один раз уже поступил, сдался ей, и в итоге сделал больно.

Грачу кажется, что его сейчас то ли разорвет, то ли раздавит. Долг и желание – его Сцилла и Харибда.

– У нас есть хоть один шанс?

Яра спрашивает так тихо, что кажется сама не понимает, что делает это вслух, а не про себя. Не будь Григорий боевым магом со всеми сопутствующими навыками, он бы не услышал. Но ему в этой жизни отчаянно везет.

И он берет Яру за руку.

У Яры небольшие вечно холодные ладони. Ногти она стрижет коротко и не красит. И ее рука в его руке – самое чудесное ощущение, которое он когда-либо испытывал. Ему кажется, что он только сейчас впервые за месяц смог полноценно вздохнуть.

– Нам нужен план, – говорит он, отчаянно стараясь не думать о том, что делает.

Яра бросает на него быстрый взгляд, облизывает губы.

– Я тут пока пробиралась, нафантазировала…

Она умолкает, снова жует губы. Судя по их внешнему виду, делает она это нынче постоянно.

– Расскажешь?

Она кивает, продолжает шепотом.

– Я придумала, что разговор должен пройти хорошо, и мы поедем к тебе и ляжем спать. Хоть по разные стороны кровати, мне будет достаточно знать, что ты рядом. И проспим всю ночь, и утро, и полдня, ведь завтра выходной, и я наконец-то высплюсь. Вот такой эгоистичный план. Но когда мы проснемся, я бы сходила в магазин и приготовила тебе поесть. Что-нибудь нормальное. И мы могли бы все это время молчать.

И Григорий вдруг понимает, что тоже хочет именно этого. Потому что он тоже не просто так наматывает последний месяц круги по полигону, изнуряя себя, прежде чем поехать домой, мечтая только заснуть чуть раньше, чем за два-три часа до звонка будильника. За этот месяц он возненавидел рассветы и всерьез задумался о том, чтобы все-таки повесить гардины и купить шторы.

– Вот так я себе все и нафантазировала, – вздыхает Яра, и ее голос возвращает его в реальность.

– Мне нравится, – сглатывает Грач и встает, тянет ее за руку. – Поехали.

– Ты серьезно? – округляет глаза Яра.

– А ты нет? – пугается он.

– Да, просто… то есть, так можно?..

У нее на лице сомнение. У него нет никакого права решать за нее. Но он и не будет, в конце концов, они же просто будут спать. А утром они все еще раз обсудят как взрослые люди. Да, так и будет.

– Я слишком устал, чтобы сейчас выдумывать что-то еще. Тем более, ты уже прекрасно это сделала. Ну так что?

Яра кивает и послушно поднимается следом.

***

Полпервого ночи ей звонит отец. Спросонья Яра недоуменно смотрит на сотовый и никак не может придумать, что ему сказать. Но ответить она не успевает, Грач забирает телефон, перегнувшись через нее – у Яры от этого прикосновения дыхание перехватывает – и принимает вызов.

– Ну и где ты?! – слышится из динамика звучный рык Финиста.

– Сокол, она у меня, – спокойно отвечает Грач, нажимает отбой, откатывается обратно и мгновенно засыпает.

Отец не перезванивает.

***

Второй раз Яра просыпается от того, что Грач во сне притягивает ее к себе. Абсолютно собственническим движением, словно проверяя все ли на месте, проводит ладонью по бедру, талии, на секунду сжимает грудь, потом обнимает ее крепче и засыпает дальше окончательно. Сон как рукой снимает. За окном уже светло, но это не показатель, конец августа и светлеет все еще рано, но Яра наконец чувствует себя выспавшейся, и, что намного важнее, впервые за долгое время испытывает тихую светлую безмятежность, ей дышится легко, и так спокойно и тепло от ощущения его плеча под ее щекой, и твердой горячей груди за спиной, и тяжести руки, и чувства, будто она в коконе. Вот здесь – в его объятиях – безопасно, здесь с ней ничего не случится, здесь даже есть шанс не умереть от стыда, прокручивая в голове их последнюю ссору – за последний месяц она сделала это миллион раз, в ней она обвиняла и пыталась заставить его выдать хоть какую-то реакцию, а он отшучивался, а потом сел, сгорбился и сказал тихо-тихо: «Что-то у нас не получается ничего…» – и вот лежать бы так всегда, и чтобы он не просыпался. Потому что когда Грач проснется, им придется что-то решать, и Яра боится того, что он может сказать. И она лежит и ждет его пробуждения как приговора, стараясь напоследок сохранить в памяти каждое отдельное ощущение и понять: почему она этого не ценила, почему так быстро приняла за что-то само собой разумеющееся, что-то, что у нее теперь будет всегда, чтобы она ни делала и ни говорила.

– Ты что не спишь? – где-то через час бормочет Грач. – Яр, слезь с руки…

Яра отскакивает как ошпаренная. Она-то думала, он не просто так ее обнял, а выходит – случайно…

– Прости, – просит она, чувствуя, как сердце рвется из груди от досады, – я не хотела… я во сне, наверное…

– Да все нормально, ай… – Грач морщится и шипит, поднимая руку, – затекла просто. Сколько времени?

– Не знаю, – честно отвечает Яра.

Григорий тянется к сотовому, включает экран.

– Полдевятого, – зевает он.

Вот это все Яра тоже хочет запомнить. Как он двигается, как зевает, как звучит его голос и как смешно он смотрится по утру. Вернутся бы в тот момент, когда она имела на все это право и все исправить.

Грач с усилием трет глаза.

– Мне снился кошмар, – усмехается он, а Яра замирает в ужасе, – будто Баюн раздобыл где-то учебник истории, начитался про реформы Петра Первого и ввел в Конторе налог на бороды. Да еще и пошлину за проход по территории взимал…

– Что? – переспрашивает Яра.

Она была уверена, что он сейчас скажет, что это было что-то про них.

– Ага, – смеется Грач. – Вот бред-то, да? Но знаешь, пока мое воображение было в ударе, я тут тоже кое-что нафантазировал.

Вот теперь он смотрит на нее серьезно. Как будто это от ее, а не его решения зависит, что будет дальше.

– Значит так, – говорит он, – фантазия такая. Сейчас мы завтракаем, а потом едем к этой твоей блюстительнице морали и забираем твои вещи. А дальше ночь за ночью высыпаемся. Как тебе?

У Яры сам собой живот поджимается.

– Мне страшно, – честно признается она.

– Мне тоже страшно, – вздыхает Григорий. – Давай бояться вместе.

– Я опять все испорчу…

– Ну, в конечном итоге, это я полгода обещал тебе повесить твою боксерскую грушу и гардины…

– Ты можешь поговорить со мной серьезно, а не переводить все в шутку как всегда!.. Ой…

Яра закрывает глаза ладонями. Вот. У нее только что был шанс все исправить, а она опять не сдержалась. Что за дурацкий темперамент?! Спасибо отцу, это ж его!