Текст книги ""Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Соавторы: Анатолий Матвиенко,Алена Канощенкова,Лев Котляров,Валерий Листратов,Алёна Селютина,Сергей Котов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 295 (всего у книги 348 страниц)

История пятая

Брак означает больше, чем любовь. Я придерживаюсь

старомодной точки зрения: самое главное – это уважение.

Только не надо путать его с восхищением. Восхищаться

мужчиной на протяжении всего брака, мне кажется, безумно

скучно, и кончится ревматическими болями в области шеи.

Но об уважении вы не обязаны думать, вы лишь с

благодарностью постоянно ощущаете его.

Думаю, именно в этом больше всего нуждается женщина. Она

ищет в своем супруге честность, хочет чувствовать в нем опору,

уважать его суждения и, если придется принимать трудное

решение, спокойно довериться ему.

Я поняла – думаю, все женщины рано или поздно это понимают,

– что причинить боль по-настоящему может только муж.

Агата Кристи «Автобиография»

«Чтобы началась война, мало причин, нужен повод», – сказал учитель истории, когда объяснял классу Яры, как убийство эрцгерцога Франца Фердинанда положило начало первой мировой.

Почему-то эта фраза намертво отпечаталась в ее памяти, и именно она так некстати вторгается в мысли, когда обычная придирка Гриши из-за немытой посуды внезапно перерастает в безобразную грубую ссору. Посуда – всего лишь повод. Причины таились в них много дней и недель, пускали корни, давали побеги, и вот, наконец, созрели семена и упали на благодатную почву. Их ссора разгорается как лесной пожар во время сильного ветра, который никто не собирается тушить.

– Я не прошу ни о чем сверхъестественном, – цедит Грач. – Просто не превращай кухню в свинарник.

– Я не превращаю! – Яра устала, ей не хочется ругаться, но и не ругаться сил нет. – Я вообще-то тоже только вернулась домой и бросилась готовить тебе ужин, и когда я должна была убраться?

– А нельзя сразу быть аккуратнее?

– Нельзя! Или готовь себе сам! И посуду ты тоже отлично можешь помыть сам!

– Ярослава! Просто сделай так, как я сказал!

Что?

Яра недоуменно приподнимает бровь.

– Что? – изумленно выдыхает она. – Это что, приказ? С какой радости я должна беспрекословно делать то, что ты говоришь? Я устала. Помою, когда сочту нужным. Не нравится, мой сам. Все.

Она поджимает губы. По-хорошему надо уйти прямо сейчас. Или все-таки взяться за уборку. Не доводить до чего-то еще более страшного. Это не первая их ссора. Походят и успокоятся. Но эта его фраза… «Сделай, как я сказал…» Какое право он имеет так с ней разговаривать и вообще что-то требовать? И ей хочется продолжить этот спор. Довести его до грани. До логической точки. Возможно, есть смысл не прятаться и пройти этот путь до конца. Рано или поздно им придется сказать друг другу все, так чем плох этот момент?

– Это не приказ, – наконец собирается с мыслями и почти спокойно отвечает Григорий, но глаза у него злые. – Это простая человеческая просьба.

– Которую я обязана исполнить?

– Яра, не передергивай!

– Я не передергиваю! Я пытаюсь понять, с каких пор я превратилась в прислугу!

– Тебе сложно помыть посуду?

– А тебе?

– Я работаю и устал.

– Так я тоже теперь работаю и устала.

– Ты вышла на работу всего месяц назад, а ведешь себя так, будто отпахала без выходных и отпуска уже пару лет!

Яра замолкает. Ей тоже хочется жалить, но слова не приходят. А можно паузу, чтобы придумать достойный ответ? Нет? Какая жалость… Но почему-то ее молчание вместо того, чтобы успокоить Грача, только раззадоривает его сильнее.

– Что? Не по нраву взрослая жизнь? Уже перетрудилась?

Она не перетрудилась. Просто все сложилось совсем не так, как она надеялась. Не так, как она себе это представляла. Только вот Гриша об этом не знает, потому что в последнее время они редко разговаривают по душам. А есть вещи, которые очень сложно сказать во время мытья посуды.

– Чего ты молчишь? – зло кидает он, явно желая подчеркнуть этим, что сказать в свою защиту ей нечего.

– А тебе как будто интересно, что я могу сказать, – бормочет Яра.

– А вот интересно.

– Тогда так. Я не посудомойка. Я пришла домой отдыхать и буду отдыхать. И сейчас я хочу прогуляться.

– Никуда ты не пойдешь, – припечатывает Григорий. – Мы еще не закончили. Что за истерика на ровном месте? Что с тобой происходит?

– Да все со мной нормально! – срывается Яра. – Это ты ведешь себя так, будто терпишь мое присутствие, а я тебе за это еще и должна!

– Я терплю?! – вспыхивает Грач. – Да последний месяц ты словно еж: шипишь на каждое мое слово, отшатываешься от моих прикосновений, словно брезгуешь мной. И да, я терплю все это! И еще пытаюсь быть с тобой вежливым. А думаешь, приятно?

Ах, это она – еж?..

– Ох, ну спасибо. Ты со мной вежлив! Как это мило! Именно то, что мне нужно! Чего ты ко мне пристал? Чего ты вообще пришел так рано? Я тебя две последние недели раньше одиннадцати дома не видела.

– То есть мне теперь дома вообще не появляться?

– Ко мне не лезь, и можешь появляться, где хочешь!

– Ну спасибо за разрешение.

– Не за что.

– Яра, тебя заносит. Давай остановимся сейчас.

А ее и правда заносит. И она уже не способна остановиться. И давно зревшая обида, то, что она много дней носила в себе и что точило ее как вода камень, наконец находит выход в словах.

– Да просто признай, – кричит Яра, – что это конец. Все закончилось, Гриш. Все, нет больше послушной маленькой Яры. Тебе нравилось быть в позиции старшего, сильного! Нравилось, что я слепо иду за тобой. Нравилось, что я все такая молодая, наивная и невинная, и что ты мог лепить из этого что угодно. Должно быть ужасно льстило твоему самолюбию и убитой в ноль самооценке!

Говорить такое больно. Но еще больнее было осознать это в свое время. Он никогда ее не любил. Он просто заткнул ею огромную дыру, которая образовалась в нем после смерти отца и ухода жены. Ему нужен был кто-то, кто бы всецело принадлежал ему. А кто мог подойти на эту роль лучше, чем она?

Грач бледнеет. Шевелит губами, будто пытается что-то сказать и не может, но потом все-таки собирается с духом и…

– Невинность и наивность… – шипит он. – Молодость. Да ты как была неразумным ребенком, так и осталась, мозгов ни на грош не прибавилось!

У Яры от такого дыхание перехватывает, а он вдруг тоже переходит на крик.

– Устала от меня, да? Свободы захотелось, разнообразия, развлечений вместо посуды? Да ты понятия не имеешь, что такое нормальные взрослые отношения! Не смей обвинять меня в том, чего не понимаешь!

Яре кажется, будто на нее вылили ушат помоев.

– Неразумный ребенок? – повторяет она, пытаясь осознать услышанное, а потом вспыхивает.

Она все же знает, как ударить его побольнее. О, она знает много его слабых мест, и видимо, пришло время их использовать. Работа, семья и его хваленые принципы. Можно, конечно, копнуть еще глубже, но Яра решает, что сегодня она будет благородной.

– Ребенок! – шипит она. – Теперь так, да? Что-то это не мешало тебе со мной спать все эти годы! Я верила тебе! А ты просто пользовался мной!

Она ожидает, что он замолчит, будучи пойманным на такой постыдной вещи, но вместо этого он внезапно начинает орать:

– Пользовался?! Да я поставил на наши отношения все, что у меня было: свою репутацию, свою работу, уважение своих подчиненных! И это ты называешь «пользовался»? А ты мной не пользуешься? Год назад ты согласилась выйти за меня, и твой отец растрепал эту новость всей Конторе. Но ты до сих пор отказываешься назначить дату: то у тебя одно, то другое. А надо мной ржет весь отдел. Я уже молчу о том, что рассказал об этом матери! А знаешь, почему ты на самом деле не хочешь довести начатое до конца? Да потому что ты уже не уверена, что хочешь за меня замуж. Или уверена, что не хочешь. И просто ждешь, когда появится кто-нибудь, кем можно меня заменить, потому что ты боишься остаться одна, ты понятия не имеешь, как выживать самостоятельно!

Что ж, он тоже знает ее слабые места. И это больно. Спарринг, значит? Как в старые добрые времена? Отлично. Раз уж ее мир накренился и падает, то есть ли смысл ловить и пытаться удержать хоть что-то? Пусть катится все и ко всем чертям.

Она и сама чувствует, что на ее лице что-то брезгливое и злое. И видит, как смотрит на нее Грач. Но ей все равно. Пусть ему тоже будет больно. Как было ей, когда она все поняла. Никому неприятно выслушивать правду о себе. Может быть Гриша потому и был столько лет один, чтобы не пришлось снова делать это после его последнего разговора с бывшей женой. Но тогда он просчитался, пустив ее в свою жизнь. И Яра шепчет, и в ее шепоте ужас и восторг от того, что она наконец говорит это.

– А кто в этом виноват? Ты сорок лет прожил без меня, а я знаю тебя столько, сколько себя помню! И ты всегда был рядом! Какие ко мне претензии? А знаешь, почему я не хочу за тебя замуж? Да потому что тебе самому это уже не надо! Я выросла, и потребовала свободы и равенства, и все это уже не так пикантно и ново, ты потерял ко мне интерес, но из-за каких-то своих убеждений не можешь со мной расстаться. Просто признайся самому себе, тебя раздражает, бесит тот факт, что я из маленькой девочки, которая смотрела на тебя снизу вверх и ловила каждое твое слово, превратилась в женщину, которая пытается стать самостоятельной! И да, я не знаю как это – быть самостоятельной. Я привыкла отсиживаться за твоей спиной. И все мои попытки оборачиваются полным провалом, и это ужасно, и я думаю, может быть, если бы тебя не было рядом, если бы я жила без оглядки на страховку, у меня получалось бы лучше! У меня вообще такое чувство, будто бы меня обманули!

– То есть, во всем виноват я? – вкрадчиво спрашивает Григорий.

– Да! – восклицает Яра, но тут же понимает, что не то имела ввиду. – То есть нет, но…

– Значит, без меня тебе будет лучше?

Ей не нравится, как звучит эта фраза, но остановиться все еще не получается.

– Да, лучше.

– Ну знаешь, Яра… – рычит он. – Впрочем, сам виноват, дебил, связался с малолеткой…

– Малолеткой? – в шоке выдыхает Яра.

Лучше бы он ударил. Потому что вот сейчас это предательство. Все. Это конец. Этого их отношения точно не переживут.

– Малолеткой… – повторяет она.

Слово жжет язык и небо, пожаром опускается по горлу куда-то вниз, затуманивает разум, и щеки вспыхивают от стыда.

– Малолеткой.

А Григорий вдруг пугается.

– Яра, я не хотел… Я не это имел в виду… Яра!

Она выбегает с кухни в коридор, сует босые ноги в шлепки и хватает с вешалки ветровку. Грач вылетает следом.

– Куда ты? – кричит он. – Яра, стой!

Он ловит ее за руку, явно не рассчитав силу, и она вскрикивает от боли, заставляя его разжать пальцы и отшатнуться. Яра пользуется этим, чтобы выбежать из квартиры.

Бежать, бежать отсюда. Только чтобы он больше не притрагивался к ней. Не смотрел на нее. Ничего ей не говорил. Бежать как можно дальше.

Спрятаться.

Из их двора есть два выхода, один ведет к центральной улице, другой глубже в спальный район. У Григория есть маятник с сердцевиной из пряди ее волос, с ним он найдет ее, где угодно, но чем больше людей, тем сложнее будет заметить, а значит, она сможет выиграть время. И она мчится в сторону дороги, обрамленной с двух сторон прогулочными аллеями.

В этот вечерний час на них еще полно гуляющих, мимо проносятся велосипеды и самокаты. Вечер уже совсем поздний, конец августа, становится прохладно. Ногам в шлепках холодно, Яру потрясывает от пережитого, эмоции никак не улягутся, она кутается в ветровку и злится на себя за то, что по приходу домой переоделась в шорты, а не в штаны. Шорты откровенно короткие, и она то и дело ловит заинтересованные взгляды. Видок у нее должно быть так себе. Она только сейчас в полной мере осознала последствия того, что не взяла ни кошелек, ни сотовый телефон, ни ключи от дома. И если честно, что делать дальше не совсем понятно. К родителям она точно не поедет. Не нужно им все это видеть. Но если не к ним, то куда? Вернуться к Грише?

Ну уж нет.

Сказанное им все еще звенит в ушах. «Связался с малолеткой…» «Мозгов ни на грош…» И давно он, интересно, так про нее думает? Каждое из этих слов воткнулось в нее раскаленной иглой, и каждое воспоминание о них ворочает эти иглы, причиняя нестерпимую боль. Жуткая, ни с чем не сравнимая обида.

Яра шмыгает носом.

Так или иначе, он стал ей самым близким человеком. И от этого вдвойне страшнее получить от него нож в спину. Но, наверное, так всегда происходит. Мы сами вкладываем в руки тех, кого любим, самое верное оружие против нас.

«Прячься, прячься, прячься», – нарастает внутри набат давно позабытого мотива. Куда прятаться? Кажется, за последние годы она утратила этот жизненно важный навык – находить укрытие по первому требованию. Это все Гриша виноват. Она пряталась рядом с ним. Так что же все-таки делать?

Солнце окончательно скрывается за крышами многоэтажек, еще немного, и воздух сереет и окончательно остывает. Яра садится на самый краешек скамейки, чтобы не касаться голыми бедрами холодных досок с ободранной краской, и роется в карманах ветровки. Улов не густой, но хоть что-то: помятая сотенная купюра и немного мелочи. Можно пойти в какую-нибудь круглосуточную точку общепита и отсидеться там до утра, цедя чай по глотку. Если очень повезет, не выгонят.

Она оглядывается, проверяя, не мелькнет ли где черная шевелюра Грача, но нет, в постепенно редеющей толпе его нет. И непонятно, радоваться этому или огорчаться. Где-то в глубине души ей хочется, чтобы он нашел ее и отвел домой. Чтобы извинился, и все стало, как было. Но в то же время что-то твердит, что это проявление слабости, что после его слов ей больше нельзя желать помощи от него и получать ее, и уж тем более хотеть вернуть все назад.

Яра встает со скамейки и уверенно движется в сторону торгового центра. Под его боком нашли приют несколько забегаловок. Она по кругу обходит те, в которых сидят мужчины с явно нерусской внешностью, и заходит в некое подобие МакДональдса. Не самые чистые пластмассовые столики и неудобные стулья. Уставшая девушка с неживой улыбкой за стойкой приема заказов. И не так много людей. Возле окна оживленно перешептывается парочка ее возраста, мужчина под сорок ожесточенно ест свой гамбургер, две женщины ведут неспешную беседу за картонными стаканчиками дрянного быстрорастворимого кофе из пакетиков.

Что ж, вполне достойное место, чтобы провести поминки по их с Грачом отношениям. Наверное, только такие они и заслужили.

Кошмар какой-то…

Яра покупает стаканчик горячего чая, к которому прилагается лимон и пакетик с сахаром, а потом, подумав, берет еще картошку-фри. Она дешевая, а цедить один чай никакого терпения не хватит. Яра оглядывает столики и садится возле стены, лицом к двери. Если Грач все-таки ее найдет, она увидит его на входе и успеет приготовиться.

Окоченевшие ступни никак не желают отогреваться. Яра снимает шлепки и с усердием трет ступни о ноги, но это никак не помогает. Ужасно хочется надеть шерстяные носки. Не заболеть бы… Поймать пиелонефрит в августе. Над ней будет смеяться вся больница. А Гриша будет ругаться…

Нет, не будет. Потому что это конец.

Довольно быстро выясняется, что деньги на картошку она потратила зря. Кусок не лезет в горло, сразу начинает тошнить.

Яра крутит в руках стаканчик с чаем и вспоминает, как все начиналось, как было хорошо первые несколько месяцев. Гриша подарил ей много великолепных, потрясающих моментов.

Когда они только начали встречаться, она установила на заставку своего телефона «Влюбленных» Магритта. Двое, чьи головы завернуты в простыни, целуются на фоне синего неба. Это был ее тайный код. Эта картина была ей вместо их с Григорием общего фото. Ей тогда казалось, что она о том, что Любви абсолютно все равно, кто скрывается под тканью. Для Любви нет преград. Теперь, по прошествии четырех лет и нескольких десятков серьезных ссор, и дюжины неприятных открытий, и всего того, что бывает, когда начинаешь препарировать человека рядом, руководствуясь изначально самыми благими намерениями: убедиться, что он и внутри такой же замечательный, как тебе кажется, – после всего этого она думает, что картина эта про то, что это не Любовь, а сами целующиеся даже примерно не представляют, кто скрыт под тканью. И все, что есть у каждого из них, это фантазия о другом.

Им с Гришей надо было просто вовремя остановиться. Их расставание тогда, спустя пять месяцев, не было ошибкой. Ошибкой было снова сойтись. И вот теперь огромным несмываемым пятном, которое сейчас перепачкало все, что было – эта ссора и его слова… Зачем они довели до этого? Ведь все было понятно с самого начала.

Тогда ей казалось, что их расставание сродни смерти. Но на самом деле смертельно оно будет именно теперь, ведь похоронить придется куда больше, и не только то, что было, но и все то, что могло бы быть. А, как это ни парадоксально, с каждым новым проведенным вместе днем, то, что могло бы быть, только прирастало. И с каждым днем становилось все больше того, что она отдала ему. Будто она дарила ему себя по частям: все, что доверила, все, о чем рассказала, все, что показала и что позволила ему в себе разглядеть. Никто не знал ее так, как он. И, наверное, мало кто видел его таким, каким видела она. И все эти только им понятные словечки, и фразочки, и шутки. И говорящие взгляды, которыми они научились обмениваться… Все это так же уйдет в никуда, потонет в пучине их разрыва.

И получится, что все было зря, все было просто так, без какого-либо итога… Мегатонны выброшенных в никуда энергии и надежд. Как же так?

Им вообще не стоило пытаться. Это он виноват. Она была молодая и глупая, влюбилась в его зрелость. Еще бы, у нее был свой личный взрослый мужчина, сильный и смелый, который кормил ее крекерами, смеялся над ее глупыми шутками и заставлял носить зимой шапку, и от прикосновений которого она млела на тренировках… Кто еще мог таким похвастаться? Как она могла не влюбиться? А он?.. Да все то же. Гормоны ударили в голову. Впрочем, если откинуть эмоции и попробовать рассуждать здраво, то оно и понятно. Будь она взрослым мужиком с кучей проблем и вечным ощущением собственной ненужности, если бы перед ней крутила хвостом восемнадцатилетняя девчонка, утверждая, что любит, смогла бы она устоять? То-то же…

Им надо простить друг друга и разойтись. Подарить друг другу возможность сделать это спокойно, без лишнего стресса. Это будет по-взрослому, и за это они сохранят благодарность друг другу. Да, так они и поступят…

Только что же так больно?..

Вот бы еще чаю – горячего, с сахаром – но денег не осталось…

И в этот момент дверь в кафешку открывается, и входит Григорий. Он находит ее, и Яра отводит взгляд. Сует ноги обратно в шлепки. Еще не хватало, чтобы он ее отчитывал как ребенка.

А Грач тем временем доходит до ее столика и тяжело вздыхает.

– Идём домой, – просит он. – Нечего шляться по городу по ночам. Даже сотовый с собой не взяла, ты вообще о чем думаешь? Пошли, Яра. Я тебя здесь не оставлю.

На самом деле она очень хочет домой. Только не с ним. Потому что пойти с ним – все еще значит предать себя. Она должна вернуться сама, верхом на коне, продемонстрировав свою взрослость и независимость. Бросить на него гордый взгляд, собрать вещи и удалиться, не сказав ни слова. Чтобы он понял, что потерял… То есть, чтобы понял, что был не прав, и что мозгов у нее все-таки прибавилось…

– Яра, – зовет он, и в голосе у него столько печали, что она невольно прислушивается. – Я был неправ. Ты не заслужила моих слов. Прости меня. Давай поговорим. Только не здесь. Пойдем, пожалуйста. Ты уже заплатила или мне…

– Деньги у меня есть, – выплевывает Яра. – Я все оплатила.

– Тогда пойдем в машину. Все обсудим. Нормально, спокойно.

А в машине тепло. И можно будет попробовать отогреть ноги. Ладно, ей в любом случае нужно вернуться домой, а Гриша все равно не отстанет. А завтра утром она соберет вещи и уйдет…

Ага, уйдет она… Завтра утром на работу. Но в течение дня можно попытаться найти подходящее жилье, а вечером съездить, посмотреть и арендовать. Денег, правда, от аванса совсем не осталось, а до зарплаты еще неделя, но можно попробовать занять у Ритки. В отличие от нее она устроилась в хорошее место, бесконечно хвастается условиями и тем, сколько ей платят. Яра не завидует, нет. Так, обидно немного…

– Яра…

Яра молча встает, собирает за собой мусор и идет на выход, по дороге выкидывая его в корзину. Простые действия даруют чувство опоры. Прибираясь вокруг себя, вполне можно прибраться и в том, что внутри.

На улице совсем холодно. Машина Грача стоит недалеко, на парковке. Он нажимает на брелок, разблокирывая двери, и Яра заскакивает внутрь, позабыв о том, что хотела выглядеть гордой и степенной. На пассажирском сидении лежит поисковый кулон. Запоздало приходит мысль, что можно было наложить экранирующие чары. А теперь он, наверное, подумает, что она хотела, чтобы он ее нашел.

А разве она не хотела?

Григорий садится в соседнее кресло и обеспокоенно поворачивается к ней.

– Замерзла? – спрашивает он так, будто у него все еще есть такое право, будто после всего, что он сказал, он и правда все еще переживает о ней.

А потом берет и кладет руку ей на колено. И Яра хочет возмутиться, но не успевает, потому что он выдыхает с неподдельным ужасом:

– Блин, Яра, ты ледяная. Так, держи мою куртку, ноги закутай. Сейчас…

И врубает печку на полную. А Яра думает: почему раньше каждое его прикосновение воспринималось как манна небесная, а теперь вот и рука на ноге ощущается никак? Или вернее так, будто она сама себя коснулась. Когда стерлись границы между его телом и ее? И почему они не восстановились даже теперь, когда для них все кончено?

– Подожди, я тебе еще чая куплю, и поедем, а то я ж тебя до дома не довезу.

Яру трясет. Он не имеет права так поступать. Не имеет права заботиться о ней после всего, что сказал. А она, наверное, не должна эту заботу принимать. Только очень холодно. И голова вдруг разболелась. От переживаний, наверное.

Грач возвращается со стаканчиком чая, обернутым в салфетку, аккуратно вкладывает ей в руки. На стаканчике крышка, чтобы не расплескать. Григорий заводит машину и выезжает с парковки.

– Сейчас дома тебя в горячую ванну положим, согреешься, – обещает он, успокаивая то ли ее, то ли себя.

– Что ты со мной возишься? – шмыгает носом Яра. – Сама виновата, мозгов же нет…

– Конечно, нет, такое творить, – спокойно отвечает он. – Ну, и у меня судя по всему – такое говорить.

– Но ты ведь так думаешь, – шепчет она.

И снова шмыгает.

Неужели все-таки простудилась?

Делает обжигающий глоток, тепло разливается по пищеводу. На все тело пока не хватает. Но печка работает, а куртка греет, и она потихоньку согревается и успокаивается. И, если честно, уже не хочется ругаться. Хочется, чтобы этот ужасный вечер закончился хоть как-то. А завтра утром она решит, как жить дальше. Однако Григорий, кажется, не намерен так просто отступать.

– Давай начистоту, – вздыхает он, – ты тоже про меня периодами много чего думаешь.

Оу. Кажется, у них намечается вечер откровений и повышенной честности. Разве о таком не нужно предупреждать минимум за месяц письменным извещением? Так, чтобы можно было заранее запастись успокоительным? А то не сдохнуть бы от переизбытка правды. И тем не менее…

– Но я ведь все правильно поняла? – шепчет Яра. – Про то, с чего все началось.

Григорий молчит какое-то время, пыльцы крепче сжимают руль. Потом отвечает:

– Наверное, да.

– Ты поэтому так разозлился?

– Скажем так, – облизывает губы он. – Это не самое приятное, что мне приходилось про себя осознавать. Но сейчас это уже неважно.

Яра едва не давится очередным глотком чая. Как это – неважно? Разве то, что было, не определяет то, что есть? Ах, он о том, что они расстаются… Точно.

– Когда мне собрать вещи? – спрашивает она, не глядя на Григория. – Не хочу к родителям. Дашь время найти квартиру?

В этот момент их подрезают, Грач выворачивает руль вправо, машину резко дергает вбок и вперед, ремень безопасности больно впивается в грудь, и Яра едва не роняет стаканчик. Григорий съезжает на обочину и останавливается.

– Вот же… – цедит он и произносит слово, которое Яра из его уст еще ни разу не слышала. И поворачивается к ней. – Ты в порядке? Сильно напугалась?

Нет, это уже слишком.

И она начинает плакать.

– Яра…

Он включает аварийку и привлекает ее к себе. Меньше всего Яра хочет чувствовать себя хорошо в его руках. Но в то же время больше всего она хочет, чтобы все было как раньше. Потому что нигде ей не было так хорошо, как рядом с ним. И ей не нравится мысль о том, что теперь это будет какой-то другой мужчина. Если она вообще сможет найти другого мужчину…

– Ну все, успокойся, – вздыхает Грач, уверенный, что она плачет от испуга. – Встречаются уроды, никто не застрахован. Обошлось и ладно. И какие вещи, Яр? Мы не расходимся.

– В смысле? – сдавленно всхлипывает она. – Нет, Гриш, все, хватит… Надо это закончить, пока мы еще можем сделать это нормально.

Его грудь под ее щекой тяжело вздымается и опадает.

– Просто поверь мне, – просит он. – То, что мы поорали друг на друга, не повод расходиться. Вообще мало что повод. Я уже один раз женился по глупости, а потом развелся по глупости, ошибку осознал и повторять ее не намерен.

– Мы не женаты, – напоминает Яра, вытирая слезы о его футболку.

– Так давай это исправим! – легко предлагает он. – Электронное заявление можем хоть сейчас подать, у меня сотовый с собой. Впрочем, там паспортные данные нужны… Так что сначала мы все-таки доедем до дома и согреем тебя.

– Гриш, ты что правда не понимаешь? – она отстраняется, чтобы заглянуть ему в лицо, а он как всегда спокоен. Убила бы. – Гриш, причины, по которым мы сошлись… на таком ничего не построить…

– Причины были такие, – кивает он и продолжает с безжалостной честностью, – но в тот момент мы оба получили, чего хотели, разве нет? Кто мешает нам сейчас строить дальше? Выбрать другой фундамент. Прекрати, Яр. Нет смысла бросать строительство дома только потому, что не удалось возвести его с нуля под ключ за один день. Я знаю, о чем ты думаешь. Тебе кажется, что на голом месте строить легче. Только это все чушь собачья. И кого бы ты ни нашла, в следующий раз будет так же: когда гормоны улягутся, начнутся быт и проблемы. Так всегда бывает. Это неизбежно. Это как аквариум, а ты рыба. И надо выбирать: либо ты учишься плавать в воде и не путаться в водорослях, либо придется жить без нее. А рыбам без воды не очень… Можно, конечно, менять аквариумы бесконечно в надежде подобрать какой-то идеальный, но это вряд ли случится.

– Красивая метафора, – бурчит Яра. – Много об этом думал, да?

– Да, – честно отвечает Григорий.

– И давно?

Он пожимает плечами.

– А чего молчал?

– Да боялся, что поссоримся.

Яра сдавленно смеется. В отношениях важна степень доверия, а доверие не создается молчанием. И по мнению Яры то, что сейчас происходит, свидетельствует, что они докричались до какой-то запредельной степени. Это вообще нормально после такой ссоры вот так разговаривать и спокойно рассказывать друг другу все, что наболело? Это нормально после такой ссоры – мириться? Разве после такого люди не разбегаются в спешке, избегая смотреть друг другу в глаза и внося друг друга в черные списки в соцсетях?

Но если предположить, что так можно…

– Ты ко мне охладел, – выдавливает она из себя то, что болит. – Я это чувствую. Мы совсем перестали общаться. Я уже не помню, когда в последний раз что-то делали вместе. Про секс вообще молчу. И все идет по инерции. Работа-дом-работа. Отбатрачь, прибеги, приготовь ужин, приберись, упади лицом в подушку, чтобы завтра начать все сначала. И с одной стороны я начала тебя понимать. То, как ты устаешь… А с другой… Тебе никогда от этого не тошнит? Я вот всего в месяц в офисе отсидела и, честно говоря, выть готова. Я как-то не так себе это все представляла… Не думала, что будет так… А потом я прихожу домой, а там вроде ты есть и вроде тебя нет. Не знаю, как быть дальше… Мне все кажется, что если я уйду, будет проще разорвать этот порочный круг. Может, мне пока вообще не нужны никакие отношения? Может, в принципе не нужны? Как думаешь?

Григорий фыркает.

– Яра… Просто представь: изо дня в день пустая квартира по вечерам. Я через это проходил. Не надо оно тебе.

– Найду любовника, будем с ним встречаться пару раз в неделю…

– И рано или поздно все равно захочешь от него чего-то большего, чем просто секс. Все, Яр, хватит это мусолить. Разбежаться всегда успеем, но это надо делать, когда все спокойно и есть возможность трезво оценить ситуацию, а не на эмоциях.

– А не на эмоциях мы что-то так себе взаимодействуем.

– Ну вот и будем исправляться.

– Я изменилась, да? – Яра ежится.

Это очень страшный вопрос. В последнее время ее все никак не покидает ощущение, что старая кожа ей мала, что она выросла из нее, и из Грача, и из своей жизни. Наверное, в этом-то и проблема: ей просто хочется скинуть все это, как старое платье, пойти и купить новое. Можно, конечно, переставить пуговицы, но кто сейчас таким занимается?

– Я чувствую… – она мнется, пытаясь подобрать слова, но это нелегко. – Как будто бы все старые настройки слетели, и уже непонятно, где хорошо, где плохо, и можно ли вообще так делить. Я совсем запуталась, Гриш… Это пройдет?

Григорий невесело усмехается.

– Боюсь, здесь мне тебя особо обнадежить не чем. Мне шестьдесят один, а я так и не распутался. Но станет легче. Придут ответы, а на месте старых вопросов появятся новые… Процесс бесконечен, но к нему привыкаешь.

– Это не то, что я хотела услышать.

– А когда я говорил что-то только потому, что ты хочешь это услышать?

– Бывает…

И они смеются, оба прекрасно понимая, о чем идет речь.

Итак, они проорались и успокоились. Судя по всему, теперь можно нормально поговорить. Забавный эффект. А без вот таких прелюдий они еще нормально общаться смогут?

– Что за хрень с нами творится, Гриш? – спрашивает Яра.

– Не знаю, – отвечает Грач. – Кризис какой-нибудь, справимся.

Он отпускает ее, отключает аварийные огни и снова выруливает на дорогу.

И в дороге Яра все еще не уверена, что поступает правильно, позволяя себе спокойно беседовать с ним и возвращаясь домой.

Но она входит в их квартиру, и в ней тепло и уютно. И все родное и знакомое. Грач наливает ей полную ванну горячей воды и заставляет пробыть в ней как минимум полчаса, периодически подливая кипятка. Поит ее крепким чаем. Сидит рядом на принесенной из кухни табуретке и караулит, словно она маленькая. А потом вытаскивает из воды, вытирает насухо, гонит в спальню, где вручает ей пижаму и носки и помогает застегнуть пуговицы на рубашке. И сделав это, укладывает в кровать, заворачивает в одеяло, выключает свет и ложится рядом, не касаясь ее. Лицом к лицу на расстоянии в десять сантиметров. Когда они в последний раз были настолько близки?

В комнате темно, в этой квартире у них отличные шторы в спальне, совсем не пропускают свет.