Текст книги ""Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Соавторы: Анатолий Матвиенко,Алена Канощенкова,Лев Котляров,Валерий Листратов,Алёна Селютина,Сергей Котов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 296 (всего у книги 348 страниц)

– Давно ты сделала обо мне выводы? – наконец спрашивает он.

Яре не хочется это обсуждать. Но она чувствует: надо. Пока еще этот вечер не закончен, пока дана индульгенция на все, что будет сказано, можно рассказать все, как есть. Потом будет сложнее.

Она сглатывает и начинает:

– Полгода назад включила телевизор, а там шла передача про пары с большой разницей в возрасте. Всякие психологи давали комментарии. И, разумеется, показывали примеры неудачных отношений…

Она смотрела и думала: какая чушь, это все не про них, они-то друг друга любят… А потом…

– И ты все это переложила на нас?

Яра закрывает глаза.

– Там была пара… Девушка сказала, что муж у нее старше и мудрее и его надо во всем слушаться, и в этом залог их счастливого брака. А мужчина рассмеялся и ответил, что у его жены, конечно, бывают заскоки, но он уже привык не обращать внимания на детские капризы… И меня как током ударило. Что я не знаю что ли, что я один сплошной детский каприз?..

В тот момент она вдруг ясно увидела себя глазами Гриши. И это было ужасно.

– И что ты не пришла ко мне? Обсудили бы. Посмеялись над идиотом.

– А мы с тобой в последний год не сильно много разговариваем. А тогда я два дня вообще с тобой говорить не могла, только ты не заметил. А потом ничего, отпустило, но мысль эта все равно засела в голове, и на нее накрутилось всякое… В том числе то, зачем ты вообще полез в эти отношения.

Григорий молчит какое-то время, а потом темноту между ними наполняет его неуверенный голос.

– Яр, я… У тебя же все детство сплошь разбитые локти да коленки. Ты на велосипеде не могла два метра проехать, чтобы не упасть. Помнишь, как рухнула лицом на гравийную дорожку?

Яра морщится. Такое не забывается.

– Ну вот. А бежала ты со всем с этим ко мне, если я был в пределах досягаемости. А учитывая, что лето за летом ты проводила в Конторе… Яр, я просто привык тебя опекать.

– Ну так одно дело опекать, а другое: сделай как я сказал… – обиженно бурчит она.

– А так одно их другого вытекает. И очень сложно взять и поменять линию поведения.

– Но ты все время это делаешь, – вскрикивает Яра. – Давишь возрастом. Я умнее, я мудрее, я опытнее, я лучше знаю, слушай меня и делай, как я говорю…

– Я так не делаю.

– Делаешь. Но Гриш, я ж выросла, правда. Я сама хочу. Даже родители отпустили меня в свое время к тебе, а ты никак с меня поводок не снимешь.

– Правда делаю?

– Угу…

– Яр, я…

Яра слышит, как он глубоко вздыхает.

– Я тебе сейчас одну вещь скажу. Только ты постарайся понять правильно. Я ведь вижу, что ты превращаешься во взрослую женщину, и, наверное, боюсь этого, и подсознательно пытаюсь тормозить процесс.

– Боишься, что перестану слушаться?

– Боюсь, что ты уйдешь, Яр, – отвечает он, и в голосе и правда страх. Больше: мука. – Поймёшь, что переросла меня, и уйдешь.

Яра обдумывает сказанное. И в голову лезут слова, которые он тоже сказал ей сегодня.

– Ты сказал, что слишком много поставил на наши отношения. Ты поэтому не хочешь меня отпускать, потому что тогда получится, что все проиграл?

Грач отворачивается, откидывается на подушку. Яра делает так же. Над головой сереет квадрат потолка, а посередине черным размытым пятном – люстра.

– Наверное, поэтому в том числе. Но еще потому, что я не хочу потерять тебя. Вот тогда я точно все проиграю. Нам с тобой был дан шанс, Яр, а их, на самом деле, не так много бывает. Это только кажется, что за углом толпа из женщин или мужчин, из которых можно выбирать и которые готовы выбрать тебя. Но тогда бы не было столько одиноких людей. Я хочу использовать наш шанс. Я хочу что-то построить. С тобой. Возможно, это эгоистично и нечестно по отношению к тебе. Но ты заставляешь меня хотеть быть эгоистом.

Яра молчит. Ей нечего на это сказать. Все предельно честно и понятно. И выбор за ней. Стремно-то как.

– Почему ты тогда не ушла? – вдруг спрашивает он.

Теперь ее черед вздыхать.

– Я пошла к маме и спросила, чего я захочу от отношений лет через десять-пятнадцать. И она ответила, что я захочу стабильности. Уверенности, надежности, постоянства. Возможности быть собой. А еще безопасности и уважения. А я не знаю ничего более постоянного, надежного, стабильного и безопасного, чем ты. И никто никогда не давал мне столько уверенности в себе. Ну, а такой, какая я есть, меня вообще по-моему только ты до конца и принимаешь. И я подумала, может быть есть смысл забыть с чего все начиналось и подождать, чтобы увидеть, во что все выльется? Всего каких-то десять лет, да?

– И как успехи?

– Да так себе, если честно. Когда Ритка развелась, мне орать хотелось: «Ты на год меньше с ним была, чем я, ты что, не могла немного потерпеть, я же терплю!» Но потом прошло время, и я успокоилась. И вот смотрю на нее сейчас… Ты конечно, можешь сколько угодно думать, что у меня нет мозгов…

– Яр… Ну извинился же уже…

– И что, что извинился? Осадок-то остался… Не важно! Я про то, что я все равно по сторонам смотрю и увиденное анализирую. Кто как с кем живет, и все такое. Кто-то лучше, кто-то хуже. И знаешь, у всех проблемы. Кто у нас замуж повыходил в универе, половина уже в разводе, другая половина постит в сети красивые картинки, только вот Ритка-то моя все про всех знает и щедро со мной этой информацией делится. В общем, у нас с тобой очень даже хороший вариант. Ты не пьешь, не куришь, не играешь, меня не бьешь, деньги несешь в дом, мне не изменяешь… Не изменяешь же?

– Яра!

– Я просто уточняю.

– Не изменял и не собираюсь.

– Ну вот, тем более. Не контролируешь каждый мой шаг, не говоришь, в чем ходить и с кем общаться, не терзаешь меня ревностью… Твоя мама не пасется у нас на кухне и не следит, сколько мяса я кладу тебе в суп… Я могу долго продолжать. Люди такую фигню друг с другом творят. А все, в чем я могу обвинить наши отношения… это в том, что мне скучно и что мы сошлись на почве гормонов. Как будто бы есть те, кто сошелся на какой-то другой почве…

– Тебе скучно?

– Угу. Мне все кажется, что я что-то упускаю. Мне хочется общения, и совместного времяпрепровождения, и всякого такого. Хочется копить и приумножать общие воспоминания. Нам же хорошо, когда мы вдвоем, только это так редко бывает… А в результате все опять как три года назад… Я опять одна при видимом наличии тебя.

– То есть ты все-таки меня любишь?

– Что?

Смотрит потрясенно и вдруг видит – впервые видит – Боги, да он же неуверен.

– Конечно, люблю.

– Ты сказала, что чувствуешь, будто тебя обманули. Что тебе не оставили выбора. И я подумал…

– Гриш, я люблю… И из-за этого бешусь еще сильнее. Потому что ничего не могу с этим поделать. Я хочу, чтобы ты был рядом. Хочу разделить с тобой свою жизнь. Я уважаю тебя, я доверяю тебе. Хочу родить тебе когда-нибудь ребенка. Состариться вместе, в конце концов. Но я не хочу жить с тобой так, как у нас это сейчас. И я не понимаю, у нас еще есть шанс все исправить, или мы уже прошли точку невозврата…

Отношения – это линия кардиограммы. Если она становится прямой, значит, пациент умер. Но как научиться ее читать, чтобы знать, когда творимые на ней взлеты и падения – не просто закономерные циклы, а патология? Как понять, когда она становится неизлечимой?

– Нормально все будет, – уверенно говорит Григорий. – Справимся. Яра, ты в машине что-то такое сказала… Что там у тебя с работой?

Черт.

– Да так…

– Яра! – и в голосе опять рычание. – Говори нормально.

А может, и правда рассказать. На отсутствие мозгов он ей сегодня уже указал, так пусть у него будет подтверждение этому. Она пододвигается к нему ближе, под бок, и с облегчением чувствует, как он ее обнимает. Все, спряталась. Теперь можно пробовать.

– Да, руководитель мой… Я же устраивалась на должность помощника дизайнера. А в результате кофе ему варю, а он потом орет, что я не могу отличить эспрессо от латте. В общем, мне там уже объяснили, что я никто и звать меня никак. Поэтому, когда ты сегодня сказал про мозги… Девочки говорят, чтобы я радовалась, что он под юбку не лезет, мол, платят хорошо, можно потерпеть, а если годик выдержу, то начнут давать нормальные задания. А я туда иду с таким ощущением, будто работаю привязанной к позорному столбу на городской площади. Прихожу по утрам и сажаю себя на цепь, чтобы было в кого камни кидать.

– Ты почему сразу не сказала?

– Да потому что хотела, чтобы ты мной гордился! И родители чтобы гордились. И сама собой поначалу гордилась, я ж сама место нашла, да ещё такое хорошее, и устроилась без всякого блата… И в вакансии было сказано: с обучением. В общем, все так хорошо начиналось… И мне так стыдно! Что ж я дура-то такая поверила…

Ей не просто стыдно. И она плохо спряталась. Нужно лучше. Под одеяло. Или сразу под кровать.

– Яр, ну ты что? – то ли пугается, то ли сердится Григорий. – Плачешь что ли? Яра! А ну прекрати! Из-за идиота какого-то плакать. Ты же на испытательном. Прямо завтра пиши заявление. Три дня отработаешь – и все. И намекни, что твой мужик может так пожать руку, что обратно плечевую кость в сустав уже не вставят.

Яра представляет себе это рукопожатие, и сразу становится легче. А она в этот момент будет пить эспрессо из идеально чистой белой чашки, а потом выльет остатки своему руководителю на голову. Она довольно хрюкает, но улыбка быстро меркнет…

– Гриш, давай вернемся в реальность, ну как я ему это намекну?

– Не знаю. Я тебя завтра на работу сам отвезу. И помогу тебе что-нибудь отнести до стола. Вот и поздороваюсь.

Ох, как бы ей этого хотелось.

– Гриш… – неуверенно просит она. – Давай не будем пороть горячку, может, наладится…

– Увольняйся, и все, – отрезает Грач. – Что я, не смогу нас прокормить? На хлеб с маслом и кофе по утрам нам всегда хватало. Найдешь нормальную работу.

– Позорно сбегу, поджав хвост…

– Иногда, чтобы уйти, тоже нужна смелость… – уверенно заявляет он, а потом вздыхает. – Хотя в свете нашей с тобой ссоры это вовсе не тот совет, который я должен тебе давать. Но ты ведь поэтому весь этот месяц была сама не своя?

– Ну, да…

– А я и не понял, дурак. Решил, что тебе просто взрослая жизнь пришлась не по вкусу, и разозлился, если честно. В отделе вторую неделю проверка с Буяна, всю душу уже вытряхнули. Требуют какие-то бумаги, которых у нас отродясь не водилось. На каждый чих должна быть своя закорючка. Если мы реально начнем все это отписывать, ты меня вообще больше никогда не увидишь. Так что не спеши от меня сбегать, может и не понадобится, потому что самое противное, что ведь придется завести эту тонну журналов и фиксировать в них каждый свой шаг…

– Почему ты не сказал про проверку?

– Потому что ты огрызалась на каждое слово. А я и так на взводе, и если бы ты еще сказала что-нибудь по этому поводу, я бы точно сорвался.

– Гриш, прости меня. Я же видела, что ты сильнее обычного устаешь, но тоже злилась на тебя. Думала, что ты ведешь себя как эгоист, это же мне тут плохо, другим по определению быть хуже не может…

– Ну все, прояснили уже. Справимся. Ты только мне скажи, что мне не нужно на работе волноваться еще и о том, что я приду домой, а тут нет твоих вещей.

– Не нужно. За раз я все равно все не вывезу…

– Яра!

Она смеется. Но да, шутка вышла не веселой.

– Не кричи, я не удержалась, – а теперь серьезно. – Мне страшно, Гриш. А вдруг у нас все-таки ничего не получится, и мы проснемся через много лет и поймем, что зря сломали друг другу жизнь.

Он берет ее ладонь в свою.

– Мне тоже страшно. Но давай по старинке продолжим бояться вместе?

Она закрывает глаза и оказывается в кромешной темноте. И имея возможность действовать только на ощупь, Яра сжимает его пальцы в ответ и выдыхает:

– Давай.

Она никак не может понять: это слабость или сила – продолжать дальше.

И это к лучшему, что она не ведает о том, что с этим вопросом ей предстоит прожить еще много лет.

Пена дней. Пузырь четвертый. Флешбэк.

– Привет, Гриш.

Боги! Напугала… Он и не заметил. Еще бы. Спряталась на стульчике за шкафом, так сразу и не углядишь.

– Здравствуй, Яра. Ты чего тут? Сегодня же четверг.

– У нас с мамой планы на вечер. Я ее жду, – улыбнулась как-то вымученно, потом добавила, – а к папе зашла поздороваться.

– Ну, вот поздоровалась и молодец, – кивнул Сокол. – Все, дочка, беги, учебники пока почитай. Мне работать надо.

Яра кивнула, встала со стула, направилась на выход. Напоследок еще раз взглянула на него. И взгляд такой… Что-то появилось в этом взгляде еще в конце лета, после того, как она вернулась из лагеря для молодых художников, где пробыла почти месяц. Весь этот месяц у Григория в столе лежал пакет с крекерами, купленный уже после ее отъезда. Он то и дело натыкался на него, пока не разозлился и не спрятал в сейф. А потом Яра снова пришла к нему в гости, но все уже было как-то не так, как прежде. И пакет рыбок, которого раньше ей хватало на два вечера в его кабинете, худел почти месяц. И первая их встреча вроде началась как обычно, она стала рассказывать, как в лагере было, но потом рассказ сошел на нет, и тогда Григорий впервые поймал на себе этот ее взгляд… Он не то чтобы очень хорошо разбирался в женских взглядах, но конкретно этот заставлял его нервничать.

А сейчас была весна, начало апреля, Яра готовилась сдавать экзамены для поступления, и, честно говоря, Грач только радовался, что свободного времени у нее совсем мало и остается только на тренировки. Так было лучше для всех, потому что…

– Ярка-то как выросла, да? – вдруг печально произнес Сокол. – Заметил?

Вот именно поэтому. Потому что еще как заметил. Знал бы Финист, как он заметил, оторвал бы ему все конечности по очереди, и остается только надеяться, что в запале начал бы с головы.

– Ей тут один повадился цветы таскать, – продолжил между тем развивать свою мысль Сокол. – Выхожу утречком за хлебушком, у нас под дверью веник лежит. Я уж было подумал, что кто-то Настьке их… Аж перед глазами помутилось… Но в нем открытка была, стихи какие-то. И сверху гордо так: к Ярославе! Ох, как мы с Настей посмеялись, когда Ярка в школу ушла.

– А она что?

Финист улыбнулся.

– Ты не поверишь. В мусоропровод выкинула. И лицо при этом такое было, будто ее смертельно оскорбили. Уж не знаю, чего она. Розы там были. Красные. Десять штук. Красиво, могла бы и оставить. Потом еще пару раз находил, только уже по розочке и стишки покороче стали. Но это все туда же отправилось. А затем видимо у поклонника закончились финансы и вдохновение. Только шутки шутками, а я вот все думаю: Насте же тоже семнадцать было, когда за меня выходила, только отчего-то она мне ребенком тогда не казалось. А вот сейчас смотрю на Ярку и оторопь берет. А вдруг Настя такая же была, а я дурак и не заметил, детей у нее просил, дом на нее взвалил…

Он помотал головой, поморщился.

– И страшно так за Яру, попадется какой-нибудь козел… А Настя улыбается, говорит, скоро косу расплетать. Я им дам – косу… Пусть учится! Ох, кто бы мне сказал в свое время, что растить дочку так сложно… Хотя вон Светозар старшую недавно замуж выдал, и вроде ничего. Скоро правнука на руки возьму. Кошмар какой-то, так можно почувствовать себя старым… А ты чего пришел-то?

– Дела подпиши, сдать надо.

– А, это давай. Нет, ну чего удумала… Косу…

На обратном пути из кабинета Сокола Грач остановился у окна в коридоре. Яра с ногами сидела на лавочке в начале одной из дорожек, убегающих в парк. Колени поджала к груди, нос спрятала между ними. На огромном рюкзаке рядом лежал раскрытый учебник. И опять без шапки. Да что с ней будешь делать-то?..

Надо было пойти дооформить дела, но Грач вдруг вспомнил, что еще часа четыре назад собирался сбегать по-быстрому за булочками. Совсем недалеко был киоск с хорошей выпечкой. Конечно, сейчас все самое вкусное скорее всего уже разобрали, но вдруг повезет, и еще остались с кремом. Ну, а так и с джемом сойдут, или ромовую бабу на худой конец возьмет. А то, что по пути придется пройти мимо Яры… Он отвел глаза, прошелся по коридору до следующего окна. Снова остановился и выглянул наружу с таким чувством, будто надеялся увидеть там какую-то другую реальность. Но вполне ожидаемо ничего не изменилось. Яра все так же сидела на лавочке и продолжала морозить уши.

Грач вздохнул и прикрыл глаза. От одного разговора ничего не случится, зато он спасет ее от менингита.

На улице было по-весеннему тепло: обманчиво, но так пленительно, и хотелось и впрямь поверить, что можно снять уже даже куртку. Увы, до этого было еще далеко.

– Яра, надень шапку, на тебя смотреть холодно, – попросил Григорий, дойдя до ее лавочки.

Яра тяжело вздохнула, но послушно залезла в рюкзак, достала оттуда шапку и натянула ее на голову, а потом снова спрятала нос в коленки.

– Ну, и чего страдаем? – спросил он, присаживаясь рядом.

– Я бездарь, – глухо пробурчала Яра из-за коленок. – Я ничего не сдам, никуда не поступлю, и отец сошлет меня в Тридевятый и выдаст там замуж. Буду рожать детей, доить коров и стирать в реке.

– Да, так себе перспективка… – понимающе кивнул Григорий. – Двойку словила?

– Тройку… Две.

– Не переживай, – вздохнул Грач. – Твой отец убежден, что замуж тебе еще рано.

Она бросила на него быстрый нечитаемый взгляд и снова вернулась к созерцанию остатков сугробов, чернеющих оплавленными весною боками.

– Все нормально будет, – улыбнулся Грач и с трудом подавил желание погладить ее по голове. – Все ты сдашь и поступишь, куда хочешь. А потом будешь вспоминать и не понимать, как могла волноваться из-за подобной ерунды.

– Это не ерунда. Я устала…

– Ну, тут ничего не поделаешь, надо потерпеть. Ты же не хочешь стирать в реке…

Хотел добавить еще про рожать, но внезапно отчего-то смутился и остановился. Вдруг представил Яру беременной. Испытал странное ощущение, которому не смог сразу подобрать название. Что за чушь? Прав Сокол: она еще совсем ребенок.

– Чего не зашла поздороваться? – спросил он, чтобы уйти от опасной темы.

– Я к тебе стучалась, но тебя в кабинете не было, – ответила Яра.

Грач взглянул на нее сверху вниз. А ведь и правда устала. И настроение хуже некуда. А он – за булочками. Вот как ее сейчас бросить?

– Через сколько Настя освободится?

– Через полтора часа.

– А зачем так рано приехала? – удивился он.

– Не рассчитала время, – мрачно ответила Яра и спустила ноги со скамейки.

Грач ей не поверил. Как можно ошибиться на два часа? Яра тем временем с каким-то особым ожесточением запихала учебник в рюкзак и встала, набросив его на одно плечо.

– Пойду погуляю пока, – сказала она. – До завтра.

И снова этот взгляд. Впору бежать. Но во всем ее виде было что-то болезненное, и Грач осознал, что этой бой он проиграл.

– Пошли мороженое есть, – предложил он. – Отметим твои тройки.

Яра замерла, осмысливая предложение, а потом наконец-то улыбнулась, и это было так, словно солнышко показалось из-за туч.

– Как в детстве? – спросила она.

– Как в детстве, – кивнул он.

Когда она была совсем маленькой и ее оставляли на его попечение, Григорий временами водил ее в парк есть мороженое. Потом она пошла в школу, и эта их традиция сошла на нет. Но вот теперь, когда они брели, перешагивая – он – и перепрыгивая – она – через ручьи и лужи и месиво из воды и снега, ему показалось, что этих походов не хватало им обоим.

– Какое? – спросил Грач, когда они наконец всеми правдами и неправдами дошли до парка и пробрались к ларьку с мороженым, стоящему на небольшом островке суши посреди огромного моря воды. В лотках за стеклом было мороженое всех вкусов и расцветок. Он уже присмотрел себе манговое с черникой.

Яра обвела прилавок взглядом на сотый раз и неуверенно выбрала:

– Пломбир с черным шоколадом. И орешками пусть посыпят.

– Тебе ложку взять?

– Не-а. Пусть в рожок положат.

Нет так нет. Себе Грач ложку конечно же взял: сложно есть мороженое иначе, будучи обладателем такой бороды, как у него.

Самая чистая лавочка стояла на очередном островке посреди очередного моря. Грач перешагнул, но неудачно, в самый последний момент наступил в снег, а под ним оказалась вода, ботинок погрузился в месиво с противным чавканьем. Он поспешно отдернул ногу и по ощущениям попытался понять, промочил обувь или нет. Вроде нет.

Яра неуверенно топталась на той стороне лужи.

– Руку давай и прыгай, я поймаю, – предложил Григорий, протянув ладонь.

И тут же понял, что сделал, но идти на попятную было уже поздно, как он теперь ей объяснит, почему передумал? Яра неуверенно взглянула на его руку и спустя небольшое промедление вложила в его пальцы свою ладонь, затянутую в перчатку. В отличие от шапки, перчатки она носила всегда. Прицелилась и прыгнула, но поскользнулась на мокром льду, неловко взмахнула рукой с зажатым в ней рожком с мороженым. Спасая ее от падения, Грач резко дернул ее на себя, и, явно не готовая к этому, Яра полетела вперед и врезалась ему в грудь. Замерла, не торопясь отодвигаться. Слишком близко. Большой пушистый помпон на шапке уткнулся ему в нос. Сердце пропустило удар и тут же забилось быстрее. Грач поспешно сделал шаг назад. Нужно было срочно перевести все в шутку, не дать этому происшествию принять хоть какое-то серьезное значение.

– Мороженое цело, или плыть за новым? – поинтересовался он, садясь на лавку.

– Цело, – тихо ответила Яра и, не смотря на него, села рядом.

На ее щеках играл слабый румянец. Боги… Пусть это будет лишь игрой его воображения.

– Ну и прекрасно, – ответил Грач, отводя глаза. – А то, судя по глубине здешних вод, тут вполне могут водиться акулы. Рискую не доплыть…

Она засмеялась, и у него от сердца отлегло. Вроде обошлось. Больше такой оплошности он не допустит.

Они сидели на лавочке, ели мороженое и наслаждались теплыми лучами весеннего солнца. В ветвях деревьев щебетали птицы. Так упоительно пахло весной. Яра сняла перчатки, положила рядом с собой.

И внезапно ему вспомнилось, что когда он приходил сюда с ней маленькой, местные бабушки любили поумиляться на такого ответственного и заботливого «папу». Тогда это его смешило. Сейчас ужаснуло. А ведь и правда, наверное, со стороны они вполне могут сойти за отца и дочь… Боги, как же он умудрился в это вляпаться? И как ему с этим быть? Перестать с ней общаться? Так нельзя. Обидит. А может быть, если сделать вид, что ничего не происходит, оно пройдет само собой и не оставит следов? Как ветрянка в детстве. Правда вот говорят, в более взрослом возрасте она может быть смертельно опасна, а он ею так и не переболел…

– Я, наверное, в мае не смогу ходить на тренировки, – вдруг подала голос Яра. – Там репетиторы и все такое…

– Конечно, – поспешно согласился Грач: вот и решение подоспело. – Я все понимаю.

– Но в следующем году ты же продолжишь со мной заниматься?

– А ты уверена, что оно тебе надо?

– Да!

Слишком поспешно. Сама почувствовала, ссутулила плечи, явно смутившись. «Яра! – хотелось закричать ему. – Не надо, не смей! Я переболею этим за нас двоих! Не влезай в это, не усложняй все!»

– Да, мне бы хотелось, – повторила она.

– Значит, буду.

До сентября еще дожить надо. Все может поменяться. И ее намерения в том числе. Отчего-то от этой мысли стало горько. И почему все не может быть как прежде?

– Можно я просто так буду заходить? Поздороваться?

Яра повернулась к нему, и Грач не удержался, фыркнул. У нее весь нос был в мороженном.

– Яр, ну ты как поросенок! – засмеялся он.

Она вспыхнула, и Григорий немедленно укорил себя за бестактность, но забрать сказанное назад уже было нельзя.

– У тебя нос в мороженом… – пояснил он. – Дать платок?

– У меня влажные салфетки есть, – ответила Яра, и ему показалось, что голос у нее дрогнул. Но ведь показалось же, правда?

Она вытерла нос и совершенно кощунственно выкинула в урну салфетку вместе с недоеденным вафельным рожком.

Надо было идти обратно. Ей к маме. Ему работать.

– Полегчало хоть чуть-чуть? – спросил Григорий.

Яра кивнула, а потом, все так же не глядя на него, протянула в его сторону свой кулачок. Грач широко улыбнулся и шутливо ударил по нему своим. Этому его, кстати, научила она, правда, ей было тогда лет шесть, и в ее группе в детском саду была мода на особые приветствия.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Вкусно было.

– Ну и хорошо, – вздохнул Грач. – И правда, Яр, не волнуйся, все у тебя будет замечательно. Все сдашь, везде поступишь.

– Обещаешь?

– Да.

– Ну, раз уж Григорий Михайлович обещает мне…

– Яра.

– Все-все, молчу…

– Вот и правильно. Пойдем?

Яра с тоской оглядела лужи на предстоящем им пути, и Грач подумал, что будь она поменьше, он бы посадил ее себе на шею: пусть развлекается, пока он мочит ноги. А потом понял, что и сейчас вполне мог бы подхватить ее на руки. Ну что она там весит? Как воробушек… А воображение уже поспешно дорисовало все остальное: ощущения от тяжести ее тела на его руках, и прижатой к его груди щеки, и серые глаза, которые могли бы оказаться так близко...

Черт!

Григорий с трудом удержался, чтобы не выругаться.

– Все, Яр, пошли, – бросил он, поспешно подскакивая.

Убедить Сокола, что ей и в апреле тренировки ни к чему. Не видеться с ней как можно дольше. Незачем ей встречаться со старым извращенцем, который не может держать в узде свою фантазию. Стыд-то какой!..

И он рванул вперед, не замечая особо, куда и на что наступает. Яра послушно подхватила рюкзак и перчатки и пошла следом. И все равно догнала его.

И не было у него ни единого шанса от нее убежать.