Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Глава 6

21 сентября 1917 года, четверг

Гадание на жениха

– Добро пожаловать! У нас хоть и не Версаль, зато от чистого сердца, – сказал я, встречая на пороге Ольгу и Трину.

Фраза вышла почти гоголевский, и я тут же мысленно улыбнулся ее двусмысленности. Версаль… Да, конечно, не Версаль. Но разве призрак Версаля, этого символа ушедшего величия, не витал незримо над всем нашим бытом, превратившимся в странную смесь патриархальности и новейших устремлений? Мы, обитатели Александровского дворца, давно уже жили в каком-то своем, внутреннем мире, и эти слова были лишь констатацией факта, произнесенной, впрочем, с искренней теплотой.

Они пожаловали, вошли в Терем, неспешно проследовали по знакомым коридорам и наконец очутились в малой гостиной. После гибели Mama жизнь двора изменилась неузнаваемо. Штат фрейлин был решительно сокращен. Зачем, в самом деле, содержать целый рой прелестных (и не очень) барышень, если нет более Императрицы, которую им надлежало служить? Оставили каждой из сестриц по две фрейлины для компании и, разумеется, гофмейстерину, наиглавнейшую среди них, дабы поддерживать порядок. Восемь фрейлин по сложности управления приравниваются к батальону, недавно сказал граф Фредерикс. А прежний полный штат – к полку.

Гофмейстериной стала Трина, то бишь Екатерина Адольфовна Шнейдер. Нельзя же было остаться без занятия одинокой женщине, вся жизнь которой оказалась неразрывно связана с нашей семьей? Ей шел шестьдесят второй год – возраст, когда о поиске новой службы уже не помышляют. А без службы, без привычной череды приказаний и докладов, утренних выходов и вечерних представлений, она, я был уверен, быстро зачахла бы, как засыхает растение, выдернутое из родной почвы. Вот и выгуливали Трину сестрицы по очереди, словно дорогую фамильную реликвию, спрашивая то мнения почтенной гофмейстерины, то совета, а то и делясь сокровенными девичьими тайнами. И, надо отдать ей должное, ожила, совершенно ожила Екатерина Адольфовна, а то совсем было заскучала, погрузившись в пучину молчаливого горя.

В малой гостиной у меня по-домашнему хорошо, уютно. Она, малая гостиная, не так уж и мала, но и потеряться в ней было сложно, камерность обстановки располагала к доверительным беседам, а не к официальным приёмам. Усадил гостей в простенькие, но надежные стулья работы Гамбса – этот строгий, лишенный вычурности стиль всегда был мне по душе, за что отдельное спасибо Ильфу и Петрову, прославившим его на века, – и велел подать чай. Время было самое что ни на есть чаёвное, предвечернее, когда свет за окнами мягок, а мысли текут неспешно и обстоятельно.

Я сразу показал им предмет моего нового интереса:

– Взгляните, – сказал я, указывая на карту. Карта Европы и прилегающих морей у меня не просто большая – огромная, во всю стену, от пола до потолка, и флажок в виде кораблика, приколотый по данным полудня дежурным офицером, смотрелся на ней гордо и дерзко.

Её, карту, прислали из Германии, двенадцать больших листов, здесь листы наклеили на особую подложку особым клеем, вот и получилась чудо-карта. И аккуратно пристроили на стене. Чтобы приколоть флажок, нужно пользоваться стремянкой, довольно высокой, в семь ступеней. Я, по своему обыкновению, избегаю риска. На это есть дежурный офицер. Да, Papa распорядился. Цесаревичу пора привыкать к подобному окружению.

– Ледокол преодолел первые сто миль. Морских миль, – добавил я для точности.

Следил я за переходом новейшего ледокола «Святогор». Построили его по заказу нашего Морского министерства англичане, на верфях Ньюкасла. Заложили в январе шестнадцатого, и вот в сентябре семнадцатого он, с иголочки, радуя глаза свежевыкрашенными бортами, держит путь в Санкт-Петербург. Я так представляю. По первоначальным планам должен был прибыть ещё в мае, но, как водится, гладко было на бумаге. Что, впрочем, ничуть не умаляет свершения: построить самый мощный ледокол в мире за полтора года – задача, граничащая с фантастикой. Мне вспомнился печальный эпизод из двадцать первого века: модернизировали большой военный корабль. Модернизировали долго, мучительно, целое десятилетие; за это время и плавучий док утопили, и корабль успел дважды гореть, и много чего еще приключилось во время модернизации. Потратили уйму денег, а потом объявили, что корабль следует отдать на слом, мол, устарел за время модернизации. Другой построим, современный, только денег побольше дайте. Деталей я не знаю, в будущем я не цесаревич, простой паренёк, а простым паренькам знать, на что идут казенные деньги, не полагалось.

Оно и сейчас не полагалось, но сейчас я цесаревич, и знаю, что ледокол обошелся в три с половиной миллиона рублей. Наших, золотых рублей! Сумма внушительная! Но корабль плывёт, хотя моряки говорят – идёт. Корабли ходят!

– Это интересно-, – вежливо, но с легкой отстраненностью ответила Ольга. Трина же промолчала, уставившись в узор на ковре. Вступать в разговор она не решалась – этикет, даже в такой неформальной обстановке, был для нее единственной несущей опорой, и она держалась за него с трогательным упорством.

– Девочкам корабли, машины, лошадиные силы – скучно, понимаю, – продолжил беседу я, стараясь расшевелить аудиторию. – Но это, поверьте, и на самом деле интересно. Грядущей зимой его будут испытывать здесь, на Балтике, организуя проводку судов к Санкт-Петербургу. Круглогодичная навигация – это важно, Ольга, во всех смыслах. Товары, снабжение, торговля. И люди. Можно будет, представь, даже съездить в Германию на «Штандарте» не в сезон, а когда вздумается.

– Но у нас же есть «Ермак», – выказала сестра знакомство с предметом.

– «Ермака» мы отправим в Рим, – ответил я, жмурясь от приятных предвкушений. – На постоянную работу. Ему там дела найдется предостаточно.

– В Рим? То есть в Романов-на-Мурмане? – уточнила Ольга.

– То есть в Романов-на-Мурмане, – торжественно подтвердил я.

Романов-на-Мурмане, новый город, заложенный за Полярным кругом, на берегу незамерзающего, благодаря милостивому Гольфстриму, моря, любимое детище Papa. Magnum opus, ultimo opus. Но, поскольку в разговоре произносить – Романов-на-Мурмане– выходило долго и нескладно, в простонародье его почти сразу же сократили до Ромы, подобно тому, как Санкт-Петербург стал для народа Питером. Однако «Рома» звучало уж слишком непочтительно, панибратски, почти по-хулигански. И тогда в ход пошла пионерская смекалка. Ведь Рома – это, по сути Рим, так пусть и будет Рим. И вот в «Газетке» и в «Пионерке», этих летописцах новой жизни, вместо простецкого Рома герои очерков и рассказов стали говорить Рим. Во-первых, короче, во-вторых – несравненно почётнее, в-третьих – бездна романтики. «Я уезжаю в Рим, буду там служить!» – звучит? Звучит! И звучит гордо, вызывая в воображении не ледяные просторы Мурмана, а вечный город на семи холмах.

– И мы закажем еще три ледокола, ужо тогда поглядим! – размечтался я, увлеченный картинами будущего. – Сначала наладим маршрут Рим – Енисей, а потом, глядишь, и Рим – Владивосток!

Я люблю иногда помечтать о небесных кренделях, что есть, то есть; кто из нас не грешит этим на диване после обеда?

Ольга, выслушав мои планы с милой улыбкой, мягко вернула меня на грешную землю.

– Алексей, ты собирался показать мне новую историю о капитане Петрове, – напомнила она мне своим тихим, но настойчивым голосом.

О капитане Петрове, герое моих рисованных историй, я новых сюжетов не писал, в смысле, не рисовал, да пока и не собирался. Пусть сначала прежняя его история обретет жизнь на кинопленке; всё хорошо в меру, а излишнее усердие лишь вредит делу. Но тон Ольги, ее чуть заметный взгляд дали мне понять, что дело не в капитане. Просто ей нужен благовидный предлог, дабы поговорить со мной наедине, без присутствия неизменной Трины, чья преданность, увы, не всегда означала тактичность. И я, конечно, был готов предоставить предлог, мне не трудно.

– Да, наброски в кабинете, – ответил я, подыгрывая Ольге. – Если хочешь, то покажу. Они, правда, еще весьма сыры. Дозревают.

И мы, оставив Трину с японским чаем, проследовали в мой кабинет. Чай этот – особая история, его в магазине не купишь. Прислали в подарок. Вернее, не просто прислали, а Император прислал, такие вот дела. Мне всегда казалось забавным это сочетание: изысканный, тонкий напиток из страны Восходящего Солнца, известной своим хрупким искусством и самурайским кодексом, – и наша русская действительность с ее необъятными просторами и прямолинейными помыслами. Дар был, несомненно, дипломатическим жестом, частью той сложной игры, которую вел отец на дальневосточных рубежах империи. Каждая чашка такого чая была напоминанием о хрупком равновесии сил, о договорах, союзах и неизбежных компромиссах, из которых соткана большая политика.

Кабинет в Тереме относительно большой, он, по задумке, копирует кабинет Papa в Александровском дворце. В две трети от оригинала. Даже бильярдный стол есть, тяжелый, темного дерева. В бильярд я не играю – хорошо не умею, а плохо наследнику невместно, может, когда-нибудь позже, – но стол оказался незаменим: на его просторах удобно раскладывать рисунки, фотокарточки, исписанные листы бумаги, крупномасштабные карты или, как сейчас, чертежи нового ледокола. Это был своего рода альтернативный командный пункт, где вместо флажков и фигурок корабликов царили плоды моей фантазии – приключения капитана Петрова.

Уселись – на широкий диван, рядышком. Ольга никак не могла начать разговор, что на нее, обычно смелую и решительную, совсем не похоже. Она вздыхала, оглядывала кабинет с его строгой мебелью, книгами в высоких шкафах и тем самым бильярдным столом, опять вздыхала. Молчание затягивалось, становясь почти осязаемым.

– Это по поводу сватовства? – я решил прийти на помощь, произнеся слова как можно более буднично, словно речь шла о выборе нового платья.

Она облегченно выдохнула:

– Да. Как ты догадался?

– Я как-никак цесаревич. Будущий император, – пожал я плечами. – Потому Papa со мной не то, чтобы советуется, но как бы… держит в курсе. В общих чертах, но держит. Особенно когда дело касается судеб династии.

Ольге в ноябре исполнится двадцать два. Вполне свадебный возраст для любой другой девушки. Но великая княжна – это не баронесса какая-нибудь, даже не графиня. Её брак – это государственное дело, акт высшей политики. Мне вспомнились героини Толстого: Анна Каренина, вышедшая замуж по расчету в семнадцать, Наташа Ростова, обретшая счастье в двадцать. Толстого я читал этим летом. То есть там, в двадцать первом веке, по школьной программе я как бы знакомился с романами Толстого, но очень и очень поверхностно. Кратенький пересказ в Интернете. Неинтересен мне был Толстой, князь Андрей, граф Пьер, барон Берг. Что мне до них? А вот сейчас – читал, стараясь понять логику поступков. Не скажу, что преуспел.

– И как бы ты посоветовал? В смысле – что мне делать? – спросила она, и в ее голосе послышалась неуверенность.

Сватался, как я и предполагал, румынский принц Кароль, сын и наследник короля Фердинанда. Страна, конечно, не самая большая и влиятельная, но… Но в политике важна каждая пешка на доске. Румыния, с ее выходом к Черному морю и непростыми отношениями с Австро-Венгрией, была фигурой отнюдь не последней важности.

– Безотносительно чувств, – начал я, стараясь говорить максимально объективно, как настоящий политик, – Кароль, вероятно, станет королём Румынии. Это факт номер один.

– И? – подстегнула меня Ольга.

– А ты, опять же безотносительно твоих симпатий или антипатий, вероятно, станешь императрицей России.

– Это почему? – делано удивилась она.

– По целому ряду причин. Не буду повторяться, но наука, увы, говорит, что шансов дожить до двадцати лет у меня немного, – произнес я прямо, без тени жалости к себе. – А уж жениться, обзавестись потомством – меньше, чем немного. Я постараюсь, конечно, изо всех сил постараюсь, но статистика – вещь упрямая. А Papa…

– Да, Papa…– тихо повторила Ольга, и в ее глазах отразилась общая для нас всех боль.

Papa угасал. Постепенно, почти незаметно для постороннего глаза, но неуклонно. Та катастрофа, что случилась в четырнадцатом, оказалась медленной пулей, засевшей в самом сердце империи. Медики, конечно, твердили стандартные фразы о том, что нельзя терять надежду, но обычно они их произносят именно тогда, когда надежды уже не осталось. Уповать на чудо, конечно, и можно, и нужно, мы люди верующие, но мы не просто любящие дети. Мы были наследниками, обязанными думать не только о Государе, но и о Государстве.

– И потому тебе уезжать в Бухарест – идея так себе, – резюмировал я. – И Каролю отказываться от короны, пусть и Румынской, – тоже идея из разряда фантастических. Мне сложно представить брак, при котором супруги живут в разных столицах и носят короны разных империй. В общем, пустое это, Ольга. Красивая, но неосуществимая сказка.

– Я и сама думаю, что пустое, – согласилась она с облегчением. – Но что же тогда?

– Тебе, Ольга, – сказал я, переходя к конструктивным предложениям, – нужен принц, но не наследник. Кто-то, кто будет при тебе, а не ты при нем. Например, принц Николай, младший брат того же Кароля. Умный, образованный юноша. Думаю, он будет не прочь променять Бухарест на Петербург, поближе к гаражу Papa.

– Причем здесь гараж? – не поняла сестра.

– Николай обожает автомобили, это его страсть, – пояснил я. – А Румыния – страна небогатая, и у младшего принца нет собственного «Роллс-Ройса», о котором он так мечтает. У нас же возможностей больше, у нас этих’Роллс-Ройсов' куры не клюют.

На самом деле 'Роллс-Ройсов всего два, но кто считает?

– Погоди, погоди, – остановила меня Ольга, – этому Николаю всего четырнадцать лет, он лишь на год старше тебя. Какой из него муж?

– Подождешь, сколько там потребуется. В нашем положении четыре – пять лет пустяк, – возразил я. – Но я, конечно, не настаиваю. Это просто вариант. Главное, чтобы твой избранник не был кровным родственником. Родственные браки – вот что на самом деле губит династии. Куда ни посмотри – все друг другу кузены, племянники и троюродные дедушки. От этого – болезни, вырождение, чему я, увы, живой пример. Так что и заграничные принцы из наших многочисленных родственников, и наши великие князья тебе точно не годятся.

– И кто же мне тогда остается? – развела она руками.

– Весь мир, Ольга, весь мир! – воскликнул я, мысленно перебирая альманах – Gotha-. – Бурбоны, например, испанские или французские в изгнании. А не нравятся Бурбоны – можно посмотреть на Восток. Взгляни на Японию. У императора Ёсихито четыре сына. Старший, Хирохито, понятно, не годится, он наследует хризантемовый трон, а вот в отношении младших – принцев Титибу, Такамацу и Микаса – можно и подумать. Ладно, Микасу считать не будем, но остальные вполне, вполне. Союз с древней, но набирающей силу империей был бы стратегически верен.

– Но они тоже очень молодые, японские принцы, – показала свое знание предмета Ольга. Конечно, она уже провела собственное исследование, куда более глубокое, чем мое знакомство с династическими справочниками.

– Возраст неважен, от слова совсем, – парировал я. – Есть еще и Китай. Монархия там, правда, свергнута, но это даже лучше. Последний император Пу И – фигура марионеточная, но титул за ним сохраняется. Он был бы послушным мужем, а у России появился бы интересный козырь в большой азиатской игре. Претендент на престол Поднебесной в качестве супруга русской императрицы – звучит интригующе, не правда ли?

– Но… – запнулась Ольга, шокированная моим циничным размахом. – Это же…

– Вся жизнь монарха – это сплошное «но», милая сестра, – перебил я ее. – Но нужно смотреть правде в глаза. Вспомни историю. Императрица Елизавета Петровна замуж так и не вышла, однако скучной ее жизнь назвать нельзя. Во всех смыслах. Кавалеров хватало. Вдовствующая императрица Екатерина Вторая тоже себя не очень-то ограничивала, равно как и Анна Иоановна до нее. Личное счастье и долг перед короной – вещи зачастую независимые.

– Ты хочешь сказать…– покраснела Ольга, понимая, к чему я клоню.

– Я хочу сказать, что династические браки – это, милая сестренка, большая политика, – подвел я черту. – Чувства здесь чаще всего только мешают. Они вносят ненужную сумятицу в четкие расчеты. И чтобы ты окончательно не падала духом, скажу следующее: если мне всё-таки суждено будет стать императором и я доживу до совершеннолетия, то первым делом я подтвержу поправку Papa о порядке престолонаследия, это раз. И второе – сделаю тебя своей соправительницей, с титулом и реальной властью. Чтобы ты не чувствовала себя разменной монетой. Слово цесаревича.

Я посмотрел ей прямо в глаза, стараясь вложить в взгляд всю возможную твердость и уверенность. В этом жесте была не только братская поддержка, но и холодная политическая воля человека, с детства обреченного на бремя власти и на смерть.

Или только на смерть.

Глава 7

22 сентября 1917 года, пятница

Консультация

Сергей Васильевич Зубатов докладывал ровным, почти бесцветным голосом чиновника, для которого государственная безопасность есть прежде всего бесконечная вереница донесений, сводок и агентурных записок. Воздух в кабинете, всё ещё пахнувший кедром, казалось, высушивал слова, избавляя их от эмоций. История, проходившая перед нами в бесстрастных реляциях, была лишена пафоса и страсти; она напоминала скорее сложный, но до мелочей расписанный бюрократический протокол.

– Что же до упомянутого Вами, Ваше Императорское Высочество, Владимира Ульянова, – продолжал он, не сверяясь с записями, ибо память его была тренирована и надежна, как швейцарский хронометр, – то с августа шестнадцатого он проживает в Лемберге, где вместе с супругой Надеждой Константиновной ведёт жизнь вполне добропорядочную, ничего предосудительного явно не совершает, да и тайно, похоже, тоже. Сия идиллическая картина, впрочем, объясняется не столько душевным умиротворением господина Ульянова, сколько суровой необходимостью. После известного раскола большевистской фракции на три враждебных друг другу лагеря в марте пятнадцатого, финансовая поддержка группировки господина Ульянова упала до величин поистине мизерных, и многие из его бывших соратников, устав от эмигрантской нищеты и бесконечных распрей, ссор и размежеваний, предпочли, сложив знамена, вернуться в объятия покоя и будничных радостей. Ульянов же посылает свои едкие, браннные статейки в венскую «Arbeiter-Zeitung», берлинский «Vorwärts» и прочие издания, рангом пониже. Живет чрезвычайно скромно, будучи очевидно стеснённым в средствах – публикуют его нечасто, гонорары невелики, задолжал бакалейщику, зеленщику, мяснику, но впрочем, это дело в эмигрантской среде обыденное. Долги свои он погашает, пусть и с изрядной задержкою, по получении вспомоществований от Алексея Пешкова, то бишь писателя Максима Горького, чья слава и доходы ныне пребывают в приятной пропорции. Должен заметить, что в Москве, в издательстве «Экономика» готовят к переизданию фундаментальный труд господина Ульянова «Развитие капитализма в России», что должно несколько поправить его материальное положение, хотя едва ли сделает богачом.

Он умолк, и в тишине кабинета повис невысказанный вопрос. Я наблюдал за ним с любопытством. Этот человек, создавший хитроумную и, в конечном счете, двусмысленную систему политического сыска, сам напоминал теперь учёного, который, вырастив в пробирке опаснейшую бациллу, вдруг обнаружил, что она начинает жить собственной, независимой от него жизнью.

– Что ж, Сергей Васильевич, – промолвил я, – похоже, в Багдаде всё спокойно?

– Опасность слева в данный момент несущественна, – ответил надворный советник, но тоном таким, что я спросил, обязан был спросить, ибо в интонации его прозвучала та особая нота – нота умолчания, которая всегда значительнее произнесённых слов.

– А справа?

Зубатов помедлил. Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка шевелились. Он был человеком системы, и каждое неофициальное слово давалось ему с трудом, словно нарушение неких высших, хотя и не прописанных в уставах, принципов.

– Я, скорее, опасаюсь… – начал он и снова замолк, подбирая выражения. – У меня нет фактов, Ваше Императорское Высочество, да и откуда мне взять факты, у меня только домыслы, смутные подозрения, рождённые из многолетних наблюдений и раздумий.

– Так поделитесь домыслами, – мягко сказал я. – Иногда тень, отбрасываемая предметом, бывает отчетливее самого предмета.

Зубатов оглянулся, словно искал кого-то в полумраке кабинета. Или кого-то опасался. Жест этот, столь естественный для конспиративной квартиры, здесь, в Кедровом Тереме, выглядел диссонансом, мелодраматическим преувеличением.

– У стен есть щели, в щелях есть мыши, у мышей есть уши, – тихо, но явственно, с оттенком какой-то почти суеверной тревоги, пробормотал он.

– В этих стенах мыши не водятся, – успокоил я консультанта, чувствуя легкую досаду от этой театральности. – На мышей у меня есть коты, отменные мышеловы, исправно несущие свою службу.

– Хочу верить, Ваше Императорское Высочество, хочу верить, – произнес он, но в голосе его звучала непреклонная убежденность в обратном. Казалось, он видел эти незримые уши повсюду – в мебели, в складках шелковых портьер, в самом воздухе, напоенном запахами тайги.

И он замолчал. Молчал и я. Торопиться не нужно. Ньютон не тряс яблоню, а ждал, пока яблоко созреет и упадёт само. История, как и природа, не терпит суеты; её механизмы, подчас жестокие и неумолимые, приводятся в движение не спешкой, а стечением обстоятельств, терпеливым накоплением роковых случайностей.

– Трон, любой трон, – начал он наконец, и голос его вновь обрел привычную, наставительную плавность лектора, читающего проповедь о незыблемости основ, – шатается не от событий внешних, а от событий внутренних. Это, если угодно, политическая банальность, аксиома. Но всегда стоит помнить, что события внешние могут проявиться в события внутренних, и наоборот, события внутренние могут проявиться событиями внешними. Вся история человечества есть не что иное, как сложная, подчас причудливая цепь таких взаимопревращений.

Он снова взял паузу, давая мне усвоить эту нехитрую, в сущности, максиму. Я задумался, глядя на ровный свет, падающий из высокого окна на ковёр. Как часто эти простые истины, становясь достоянием умных и энергичных людей, обращаются в орудие разрушения.

– Оно, может, и верно, но уж больно умно, Сергей Васильевич, – отозвался я. – Вы бы попроще, по-пионерски.

– Это общее положение, Ваше Императорское Высочество, – разъяснил Зубатов. – Применительно же к конкретному случаю, к текущему моменту, можно предположить, что угрозу трону сегодня в первую очередь представляют не те, кто желает трон упразднить, – эти пока что маргинальны, бедны и разобщены, – а те, кто желает трон захватить.

– Захватить? – переспросил я, хотя прекрасно понял его с первого раза. Слово это, произнесенное вслух в этой тихой комнате, прозвучало кощунственно.

– Занять место Государя, – безжалостно уточнил Зубатов, и в его глазах мелькнул холодный огонек фанатика собственной идеи, пусть даже идея эта была идеей охранительной.

– Место Государя уже занято, – заметил я, чувствуя, как в голове складывается неприятная, тревожная мозаика.

– История нашего любезного Отечества, увы, знает прецеденты, – продолжал он с фатализмом человека, вынужденного говорить горькую правду в лицо царям. – Пётр Фёдорович и сын его Павел Петрович оставили Престол преждевременно, скажем так. Кто был тому виной? Враги внешние, интервенты? Нет. Анархисты и социалисты? Опять нет, их тогда и не водилось. Вина крылась в ином. Николая Павловича тоже пытались оттеснить от Престола в памятном декабре, и лишь твёрдый характер, несгибаемая воля, неукротимая энергия и личное мужество спасли и Династию, и Государство. Но сына его, императора Александра Николаевича, Освободителя, постигла участь царственных деда и прадеда. Закономерность, как видите, прослеживается.

Он смотрел на меня пристально, ожидая реакцию. В его словах была логика. Он выстраивал вереницу теней, призраков прошлого, дабы проиллюстрировать опасности настоящего.

– Прадедушку Александра Николаевича убили народовольцы, – блеснул я познаниями из двадцать первого века, но чувствуя почти детскую наивность довода.

Зубатов позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку, в которой читалась и снисходительность, и бесконечная усталость человека, знающего подноготную событий.

– Так принято считать, Ваше Императорское Высочество. Но динамит для бомб изготовлялся не в студенческих кружках, а в иных, куда более надежных и обеспеченных оборудованием местах. Идея – одно, а её материальное воплощение – подчас совсем другое. Народовольцы были лишь слепым орудием, разящим мечом в руках невидимого бойца. И этот боец, увы, никогда и никуда не исчезал. Он лишь менял личины и доспехи. И ныне, я опасаюсь, он вновь готовится к бою. Не в Лемберге, не среди бедных эмигрантов, а здесь, в самом сердце Империи. И цель его – не разрушение трона, а обладание им.

Воздух в кабинете, казалось, сгустился и застыл, наполненный тяжестью произнесенных слов. За окном медленно надвигались царскосельские сумерки, отблески заката окрашивали багрец и золото парка в цвет крови, и этот угасающий день был странно созвучен мрачным откровениям моего собеседника. Я наблюдал за Зубатовым, за его бледным, осунувшимся лицом, на котором читалась усталость не столько от службы, сколько от знания, и думал о причудливых поворотах человеческих судеб. Этот человек, бывший жандармский чин, создатель системы, призванной охранять устои, теперь сам превратился в подобие диссидента, чья крамола заключалась не в отрицании монархии, а в слишком трезвом её понимании.

– Полноте, Ваше Императорское Высочество, – произнес он с легкой, уставшей усмешкой, словно читая мои мысли. – Откуда народовольцам было знать, что, когда и где будет император? Откуда у них взялись средства на рытье подкопов, на подкупы полиции, просто на жизнь – весьма, кстати, привольную жизнь? Я в свое время, занимаясь этим делом по долгу службы, а потом и по личной инициативе, интересовался – ушло у них за все время активных действий, от первой прокламации до рокового взрыва на Екатерининском канале, не менее двухсот тысяч рублей. Сумма по тем временам астрономическая. Так откуда появились такие суммы у недоучившихся студентов, у полунищих разночинцев, у идеалистов, презиравших буржуазные блага? Не даёт Русь ответа. Или, вернее, ответы, которые даются в официальных сводках, годятся разве что для институток Смольного дворца.

Он помолчал, давая мне уяснить этот простой, как молот, аргумент. Деньги. Вся история человечества, если отбросить высокопарные фразы о духе и идеалах, покоится на прозаической основе. Заговоры, революции, падения династий – все имеет свой точный финансовый эквивалент. Базис определяет надстройку.

– А вы ответ даёте? – спросил я, уже догадываясь, куда он клонит.

– Я знаю, что если появились большие деньги – значит, это кому-то нужно, – отчеканил Зубатов. Его голос вновь обрел ту металлическую твердость, что была ему свойственна в лучшие, «зубатовские» годы. – Это аксиома политического сыска, Ваше Императорское Высочество. Могли быть разные варианты. Англичане, желавшие ослабить Россию на Востоке? Или, быть может, наши собственные финансовые воротилы, мечтавшие о конституционных правах, дабы удобнее было вести свои дела? Или… – он сделал многозначительную паузу, – или кто-то, кто находился близко к престолу. По счастию для России, государь Александр Александрович тоже обладал стальной волей и неукротимым характером, и законного места никому не уступил. А ведь были претенденты, были. Но благодаря предусмотрительности императора Александра Николаевича, который, предчувствуя неладное, назначил наследника командующим войсками гвардии и всего Петербургского военного округа, удалось избежать волнений в первые, самые опасные дни. Тем не менее, спустя месяц после кончины государя Александра Николаевича, новый император слёг с «желудочной лихорадкой», которую некоторые придворные доктора расценивали, как отравление, и лечили как отравление, и благодаря их искусству, а также могучему организму самодержца…

Он вновь умолк, и в этой паузе был страшный, недоговариваемый смысл. Я смотрел на него, и мне вдруг с необычайной ясностью представилась вся эта запутанная, темная паутина дворцовых интриг, где жена шла на мужа, сын на отца, брат на брата, где улыбка скрывала ненависть, а верноподданнические клятвы – приготовленный яд. История Романовых, при всей её внешней ослепительности, была историей непрекращающейся семейной распри, трагедией во множестве актов с бесконечными антрактами.

– Имя, сестра, имя! – вырвалось у меня цитата, странно уместная в этой ситуации.

– Простите, не понял? – искренне изумился Зубатов, человек сугубо практический и далекий от приключенческой литературы.

– Кто, по-вашему, стоял за народовольцами? Не теоретически, а конкретно? Кто давал деньги, кто предоставлял информацию?

Тень тревоги и нерешительности вновь скользнула по его лицу. Он поднялся с кресла, прошелся по кабинету, его пальцы нервно теребили цепочку часов.

– Я не думаю, что это был один человек, Ваше Императорское Высочество. Я думаю, что это были… – он помолчал, не решаясь произнести страшные слова, но потом не удержался, поддавшись странной смеси страха и желания исповедаться, – я думаю, что это был заговор Великих Князей. Не спрашивайте, кто участвовал больше, кто меньше – не знаю. Документов таких не составляют, протоколов не ведут. Просто… – он обернулся ко мне, и в его глазах я увидел нечто вроде жалости, – просто плох тот Великий Князь, кто не хочет стать Императором. Это старая, как мир, болезнь всех многочисленных семей правящих династий. От фараонов до Габсбургов.

Я слушал его, и по спине у меня пробежал холодок. Это была уже не теория, не гипотеза, а прямое обвинение, брошенное в лицо моему дому, моей семье, мне самому.

– Вы понимаете, что ваши слова граничат с государственной изменой? – спросил я, стараясь, чтобы голос мой звучал твёрдо.

– То же самое мне сказал Плеве, когда я поделился с ним своими сомнениями. В девятьсот третьем. Как не поделиться, он – министр внутренних дел, шеф жандармов, мой прямой начальник. И полномочий у него больше, и доступ к секретам имеет. Я думал, он оценит…

– И что Плеве? – прервал я его, уже зная ответ, но желая услышать его ещё раз.

– Приказал немедленно сдать дела и покинуть Петербург в двадцать четыре часа. С тех пор я – частное лицо. Дальнейшее известно: Плеве настаивал на конфликте с Японией, считая, что маленькая победоносная война поможет удержать революцию. Вышло с точностью до наоборот: война оказалась не маленькой, не победоносной, а революция потрясла Россию. Но всё же не обрушила. А самого Плеве убили революционеры на Измайловском проспекте. Почему, зачем? Он слишком много знал? Или его устранение было кому-то выгодно? – Зубатов горько усмехнулся. – Поэтому, когда после гибели Плеве мне предложили вернуться на прежнюю должность, обещая скорое повышение и монаршие милости, я отказался. Знаете, в отставке я понял простую вещь: хочется жить, а умирать не хочется. И что есть тайны, прикосновение к которым убивает, как ни вычурно это звучит.