Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Я бы не прочь отправиться рейсовым пароходом. В каюте первого класса. Занять две, три каюты, хоть пять – всё дешевле, чем круглогодично содержать это громаду. Две громады – есть ведь и «Штандарт». Две с половиной, с учётом «Александрии». Но мою идею отвергли сразу. Невместно цесаревичу путешествовать на обычном пароходе. Дискредитация монархии, умаление престижа России! Эти фразы, как заезженная граммофонная пластинка, звучат в ушах с тех пор, как я очнулся в этом теле – теле, которое ещё не знает, что его хозяин станет мучеником в подвале Ипатьевского дома. Нет, не станет. Иногда ловлю себя на том, что глажу грудь мундира – нет ли пулевых отверстий? Нет, пока ещё цел. Пока ещё…

И конспирация, конечно. Кто-нибудь из пассажиров или команды меня бы непременно узнал – я если не знаменит, то известен наверное. Это милое детское лицо, повторенное на тысячах открыток, в десятках карикатур в Punch – «Русский наследник, или Гамлет на льду»… О, да я стал персонажем ещё до того, как успел что-либо совершить! Судьба иронична: пытаясь изменить историю, постоянно натыкаешься на собственные карикатурные двойники в газетах.

За иллюминатором внезапно брызнул солнечный луч – редкий гость в этом сером дне. Луч скользнул по корешкам книг, задержался на золотом тиснении: «The Mutiny…». Мятеж… Интересно, как разрешится мой собственный мятеж против неумолимого потока времени?

– Ваше Императорское Высочество, к вам Коля! – торжественно объявил Михайло Васильич.

– Проси.

Да, ещё один участник поездки, Коля, сын доктора Деревенко. Товарищ для меня.

– Доброе утро, mon prince! – робко сказал Коля, заходя в каюту.

– Добро пожаловать, виконт! В новой форме вы выглядите просто блестяще!

Коля зарделся и скосил глаза на ростовое зеркало.

Новая форма была не совсем новой. Вчера мне подарили именно новую, а куда деть прежнюю, из которой я уже вырос? Вот я и отдал Коле – морскую, Гвардейского экипажа, и сухопутную, Лейб-гвардии казачьего полка. Как Иван Грозный, жалующий отличившемуся боярину шубу с царского плеча. Многие ребята мечтают о такой форме, но она им недоступна. Дело не в деньгах, Владимир Николаевич, папа Коли, отнюдь не беден, просто никто не имеет права носить военный мундир, не имея на то основания. Время такое – у всех своя форма. У гимназистов, у телеграфистов, у пожарных. А военная форма – всем формам форма! Честь мундира! Но подарок цесаревича – прекрасное основание. Скажет, к примеру, городовому: дяденька, это подарок цесаревича Алексея – и городовой в лепёшку разобьется, стараясь угодить Коле. Да и мундир почти неношен, надевал я его от силы раз пять или шесть, парадный-то. Но я расту, Коля растет. Вырастаем из старых мундиров. Коля на два года меня младше, а по виду – на год, так что мундир Гвардейского экипажа пришелся ему в пору. Кому он его передаст? Возможно, своему сыну. Сейчас к одежде отношение бережное. Материя прекрасная, сродни тому аглицкому сукну, из которого пошил мундир лейтенант Жевакин. Хватит на тридцать лет.

– Mon prince, а кто такой виконт?

– Де Бражелон.

– Кто? – Коля явно не читал Дюма. Восемь лет Коле, рано. Да и я не читал, здесь. А там, в двадцатом веке, читал. Сокращенный вариант, в триста страниц.

– Молодой знатный дворянин. Титулованный.

– Я не дворянин, – потупился Коля.

– Если наша командировка окончится успешно, Владимир Николаевич станет действительным статским советником, что дает право на потомственное дворянство. И ты, Коля, тоже станешь потомственным дворянином. Ну, а виконтом – это позже. Я обещаю.

Коля просиял. Мало того, что красивый мундир подарили, так еще и потомственным дворянином скоро станет!

Я стал рядом с Колей. В зеркале мы, одетые одинаково, казались почти близнецами. Я чуть побольше, но не так, чтобы очень заметно.

– Что ж, виконт, пройдёмте в салон.

И мы прошли. Гришка и Мишка неслышными тенями сопровождали нас.

«Полярная Звезда» – это дворец на воде. Не слишком большой, но и не маленький. Роскошный – хотя сравнивать мне не с чем, в чужих дворцах не бывал.

Салон, она же малая гостиная – умеренно просторное помещение. Кресла, диваны, книжные шкафы, столы. Большие иллюминаторы с прекрасным обзором. Картины – малые голландцы.

В салоне – никого. Да и кому тут быть? Гостей на борту нет, экипаж может появляться лишь по служебной надобности, прислуга убирает в назначенное время. Сейчас и убирать-то нечего.

В иллюминаторе та же Балтика. Солнце спряталось, вернулись дождь, свинцовое небо, свинцовое море.

Газеты на столике вчерашние. Откуда быть свежим, в море-то?

Я полистал и вчерашние. Австрия приближается к Белграду, сербские войска мужественно обороняются, нанося наступающим огромный ущерб. Британские круги выражают недоумение по поводу отсутствия реакции России. В Париже продемонстрирована новая модель промышленного автомобиля, способного перемещать до двухсот пудов груза со скоростью до сорока верст в час. И поздравления в адрес Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича. Многая лета, многая лета, многая лета!

Глава 18

8 августа 1914 года, пятница

Вержболово

– Это – орден Чёрного Орла, – сказал я Коле, медленно поворачивая в пальцах тяжёлую серебряную звезду, усыпанную бриллиантами.

– Красивый, – Коля не сводил глаз с награды, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее благоговение.

– Да, красивый, – согласился я, ощущая холодный металл. – Но не завидуй.

– Я не завидую, – потупился Коля, но я знал его слишком хорошо.

– У монархов – королей, императоров, султанов, – заведено: награждать друг друга орденами. Памятный подарок. Я получил орден не за подвиг, вообще не за личные заслуги, а потому, что цесаревич. Примирись с этим, и успокойся.

Он молчал, но я видел, как его пальцы сжимаются в кулаки, как в глазах мелькает та самая тень, которая бывает у людей, понимающих, что они никогда не получат того, что дано другим просто по праву рождения.

– Я не завидую, – повторил Коля, но на этот раз его голос дрогнул. – Совсем. То есть нет, немножко завидую, но по-хорошему, потому что… ну, ты понимаешь.

– Понимаю, виконт, понимаю.

Коля вдруг спросил:

– А ты его когда-нибудь наденешь?

– Непременно. На первом же официальном приёме. Пусть видят: русский и прусский – братья навек!

– А если… – он запнулся, – если тебе скажут, что ты не имеешь права его носить?

Я рассмеялся.

– Кто скажет?

– Ну, я не знаю… революционеры.

Однако! Откуда Коля знает про революционеров? Не иначе папа доктор его просвещает. Скользкая тема.

– Революционеры? – я пожал плечами. – Они пока что больше заняты тем, что строят козни и планируют мировую революцию. Не до орденов им. Потом, потом. Если победят. Но они не победят.

В глубине души я понимал Колю. Мир менялся. Ещё вчера казалось, что империи стоят нерушимо, а сегодня уже слышался гул приближающейся бури.

– Ты думаешь, когда-нибудь ордена станут никому не нужны? – спросил Коля.

– Всё возможно, – ответил я. – Но пока они есть, их стоит ценить. Они ведь и сами по себе – произведение искусства. И знак признательности.

Вагон мягко покачивался, за окном мелькали прусские поля Ясно, что эта поездка – лишь маленький эпизод в череде событий, которые однажды станут историей. А орден Чёрного Орла – просто красивая безделушка в этом бесконечном потоке времени.

Но пока что он сверкал в моей ладони, и этого было достаточно. Пока достаточно.

Коля мной гордился и, по мере возможности, мне подражал. Обычное дело – младший преклоняется перед старшим. Ульянов Володя – перед Ульяновым Сашей. Разница лишь в том, что у них всё кончилось виселицей, а у нас пока детские игры, которые, впрочем, тоже иногда бывают опасны.

– По праву рождения тебе орденов не положено, – начал я просвещать Колю. – Но ты можешь их заслужить. Знаешь же, за Богом молитва, а за царём служба не пропадают.

Его лицо осветилось.

– Правда?

– Конечно. Сергей Юльевич, например. За свои заслуги пожалован графом! И орден Черного Орла у него тоже есть. Так что служи, друг Коля, и воздастся. С годами. Подрасти тебе надо, – сказал я покровительственно, как десятилетний – восьмилетнему. – Но кто мешает учредить награду для мальчиков? Никто!

И мы стали выдумывать детские ордена. «Орден Следопытов», медаль «За волю к победе», почётный знак «За успехи в собирании грибов». Один орден, «За поездку в Германию», тут же и сделали – из разноцветной конфетной фольги и картона. Получилось блестяще. С десяти шагов от ордена Чёрного Орла и не отличишь!

За окном пролетали станции и полустанки, на столике тоненько позванивали чайные ложечки в стаканах. А подстаканники-то оловянные! С одноглавым орлом и буквами K. P. E. V. Мы ехали в особом вагоне Прусской железной дороги – том самом, что напоминает ларец для драгоценностей, обитый снаружи скромным синим сукном, а внутри блиставший позолотой и бархатом. Вагон, в который простому смертному билет не купить, даже если бы он пожертвовал годовой зарплатой берлинского почтальона. Два таких вагона, словно близнецы-соперники, прицепили к курьерскому поезду, чьи стальные бока сверкали холодным блеском прусской дисциплины. В одном ехали мы – я, мальчишка в мундирчике лейб-гвардии гусарского полка, и моя команда во главе с гувернёром, графом Витте. В другом отец моего большого друга принца Вилли. – его Императорское и королевское Высочество Фридрих Вильгельм Виктор Август Эрнст Прусский, а для меня просто mein lieber Onkel Willie, чьи усы, закрученные вверх с точностью артиллерийских калькуляций, казались отдельным участником переговоров. С ответным визитом. Тоже как бы частным. И тоже со своей командой – свитой из адъютантов с лицами, будто вылитыми из бронзы, и тайных советников, чьи портфели вздулись от бумаг, обреченных на вечную непрочитанность.

Вообще-то он был мне не дядей, а кузеном, но из-за разницы в возрасте – кронпринцу тридцать два года, мне десять, – я звал его дядюшкой, а он, щурясь сквозь монокль, нисколько не возражал. Возможно, находил в этом некую пикантность: игра в патриархальность среди стальных рельсов, уносящих нас в будущее, где родственные связи будут меркнуть перед холодным расчетом канцелярий. Его смех, громкий и внезапный, как залп салюта, заставлял вздрагивать даже фарфоровые чашки на столике – венские, с цветочным орнаментом, пережившие ещё Франца Иосифа.

Ой, тянет меня на красивости. Вот что делает Пруссия с простым русским цесаревичем.

Хороший вагон, признаю. Хотя в нашем поезде вагоны получше: там ковры глушат шаги, а зеркала в позолоченных рамах отражают не лица, но тени имперского величия. В нашем поезде мои покои отделаны специально для меня – голубой шелк стен, акварели Бенуа, книжный шкаф с Жюлем Верном и Пушкиным. Но и этот хорош: красное дерево панелей, бронзовые бра в форме драконьих голов, шторы с кистями, тяжелыми как судьбы династий. Почему-то на ум приходил запломбированный вагон, в котором Ленин сотоварищи прибыл на Финляндский вокзал весной семнадцатого. Не думаю, что тот вагон был лучше. Нет, не думаю. Хотя, кто знает – может, история, эта капризная модистка, уже примеривала к событиям кружева иронии: один вагон везёт наследника империи, другой – её могильщика. Но сейчас Ленин, кажется, в Польше. Я там, в двадцать первом веке, кино видел, «Ленин в Польше». Хотя постойте, в какой такой Польше? В Царстве Польском? Вряд ли, он же прятался от жандармов. Наверное, он был в Австрии. Но «Ленин в Польше» для советского кино звучит лучше. Значит, он в Австрии, корреспондент «Правды», вырабатывая между заметками планы, как превратить империалистическую войну в войну гражданскую. А если её не будет, войны империалистической? Не будет и гражданской? Очень надеюсь.

GrandMa с нами не поехала. Она решила завернуть в Стокгольм – на «Полярной Звезде», конечно. В её каюте всегда стоит запах ладана и лаванды, а на столике лежит тетрадь с ядовитыми заметками о родственниках. Думаю, просто посчитала ниже своего достоинства ехать курьерским поездом, пусть даже в особом вагоне. «Поезда – для деловых людей и революционеров, – говорила она, поправляя горностаевую пелерину. – Императрицы выбирают море». Ну и ладно. Нам и в самом деле было бы тесновато – у бабушки ведь своя свита: статс-дамы с лицами, как у сов, и камергеры, научившиеся дремать стоя. И багаж – тридцать два сундука, включая тот, где в бархатном футляре хранятся шестнадцать фунтов отборных драгоценностей короны, тех, из-за которых у GrandMa нелады с Mama. Граф Витте вздыхал, глядя на расписание: «Ваше Высочество, без неё мы успеем в Петербург к ужину. С ней – к Страшному суду».

Поездка в Германию, похоже, удалась. Витте сделал всю работу. Какую? В общих чертах, подготовил соглашение о ненападении, о границах, о сотрудничестве и о чём-то ещё – детали тонули в чернильных озерах параграфов. Помню, как он, согнувшись над столом, вполголоса диктовал секретарю: «Статья пятая… В случае нарушения вышеозначенных пунктов…» – а за окном мелькали прусские равнины, аккуратные, как шахматная доска. Я? Я сам бы не смог ничегошеньки. Разве что покормить сушеными финиками мартышек в берлинском зоопарке. Однако орденом Большого Орла кайзер наградил именно меня. Приватно, в кабинете, пахнущем сигарным дымом и грустью. «Не время раскрывать карты, – сказал он мне, поправляя оранжевую ленту через плечо. – Вот когда кронпринц подпишет договор в Санкт-Петербурге, тогда будет можно. А пока…» – он щёлкнул каблуками, и луч заката упал на его эполет, выхватив из тьмы вензель «W». Высокая политика делается в тишине, но пахнет она, как я заметил, гусиными перьями, сургучом и коньяком из походного сундучка.

Пока Витте и наш посол трудились на дипломатическом поприще, я укреплял родственные связи. Мы с Вилли стреляли в цель из духового пистолета – подарка от моих немецких читателей – и ели baumkuchen, чьи слои напоминали нам кольца власти. «Видишь, – говорил папа-кронпринц, обмакивая пирожное в шампанское, – политика – это как этот торт. Режь тонко – и все будут довольны». Я кивал, думая о том, что там, в прежней истории, он этой осенью наденет каску с шишаком, а ещё лет через тридцать – будет кусать усы в голландском изгнании. Но сейчас, в вагоне, убаюканном стуком колёс, мне казалось, что будущее – лишь продолжение этого бесконечного обеда, где официанты в ливреях подают на серебре вечность.

Я отдыхал. Пребывание в официальной обстановке ужасно утомляет: всё время приходится быть на высоте. Словно канатоходец без страховки. Вправо, влево наклон – и меня не спасти. Подумалось, что орден, пожалуй, мне достался не даром.

Вспомнился первый вечер в Замке.

В числе прочих подарков Вилли-самому-младшему я привез фильмоскоп и дюжину диафильмов. Визит английской эскадры, визит французской эскадры, робинзоны Царского Села. И рисованные – «Затерянный Мир», «Непоседа и его друзья», «Тайна Двух Океанов»…

Поглядеть на новинку пришел и папа-кронпринц. Снисходительно улыбался, глядя на «Непоседу в Городе Солнца», а вот «Тайна Двух Океанов» его увлекла. Особенно кадр, где подводную лодку сопровождает дирижабль. Я постарался – изобразил гофрированный корпус, могучие моторы, и гондолу с огромными иллюминаторами.

– В России есть дирижабли? – спросил он с явным интересом, и даже как-то весь напрягся, будто перед ним раскрывалась тайна, способная перевернуть представление о воздухоплавании. Его глаза, обычно холодные и рассеянные, теперь горели любопытством, словно он уже видел перед собой эти исполинские летательные аппараты, парящие над бескрайними просторами.

– Только проекты, – ответил я. – Господин Циолковский, школьный учитель из Калуги, разработал теорию цельнометаллического дирижабля, но пока его идеи воплощены лишь в крошечных моделях, собранных на его же скудные средства. Учителя у нас, к сожалению, редко располагают достатком для великих экспериментов.

– У нас тоже, – рассмеялся кронпринц, но в его смехе слышалось нечто большее – понимание того, как часто гении прозябают в безвестности, лишенные поддержки. – Но откуда вам известно об этом изобретении?

– Господин Циолковский не только учёный, но и писатель, – увлекаясь, продолжил я. – Он сочиняет удивительные фантастические повести – о полётах на Луну, о покорении далёких планет, о межпланетных станциях! И среди его трудов я нашел описание дирижабля. Представьте, mein lieber Onkel Willie, громадный сигарообразный корпус, длиной в сто, а то и двести метров, наполненный легчайшим газом! Он способен поднять в небо не десять, не двадцать, а, быть может, даже пятьдесят тонн груза! Его оболочка – не из привычного прорезиненного полотна, а из тончайшего металла, возможно, алюминия, словно броня небесного корабля. Здесь и здесь – мощные моторы, а внизу – просторная гондола, подобная железнодорожному вагону, где разместятся пассажиры. Взлетит – и поплывёт по воздушным течениям, как океанский лайнер по волнам! Тысяча вёрст в сутки! То есть тысяча километров, – поправился я, вспомнив, что в Германии давно принята метрическая система.

– А почему над тайгой? – переспросил кронпринц, нахмурившись. – Тайга – это джунгли?

– Джунгли, mein lieber Onkel Willie, – это в Африке, где львы рыщут среди пальм, – улыбнулся я. – Мы – люди Севера, тайга – бескрайние хвойные леса Сибири. Дорог там почти нет, железные магистрали отсутствуют, передвигаться можно разве что на вьючных лошадях или пешком. Но представьте: внезапно в небе появляется дирижабль! Он несёт грузы, почту, людей – прямо сквозь облака, минуя непроходимые дебри!

– Да, да, с неба… – прошептал кронпринц, заворожённо разглядывая картину, проецируемую на белоснежный шёлковый экран – ещё один мой подарок.

– Господин Циолковский даже получил патент на свой металлический дирижабль, – продолжил я. – И не только в России, но и в Германии.

– Интересно… – пробормотал он, но я видел, что его мысли уже унеслись далеко вперёд, туда, где подобные машины бороздят небеса.

– Это было давно, – добавил я. – Сейчас он полагает, что дирижабли станут не только транспортом, но и средством связи. Взгляните: аэроплан – машина стремительная, но ограниченная. Горючее кончается – и он падает. А дирижабль? Поднялся на пять вёрст – то есть километров – и завис. «Высоко сижу, далеко гляжу», как в сказке. На нём можно установить мощную радиостанцию – и передавать сигналы с высоты, куда не долетают земные помехи. Он может оставаться в небе долго, день, три, месяц, ведь его держит не мотор, а подъёмная сила гелия!

– Что? – переспросил кронпринц, будто услышал незнакомое слово из языка будущего.

– Гелий – это очень лёгкий газ, – принялся объяснять я. – Как водород, но, в отличие от него, абсолютно безопасен. Водород вспыхивает от малейшей искры, а гелий… mein lieber Onkel Willie, его хоть грей, хоть охлаждай – он останется инертным, как… как самая безобидная тварь на свете!

– Зачем греть? – удивился он.

– У Циолковского всё продумано до мелочей! – воскликнул я. – Моторы во время работы выделяют тепло – так почему бы не использовать его? Тепло отводится внутрь оболочки, газ расширяется – и подъёмная сила возрастает!

– Но гелий – это же редкость! Его добывают в ничтожных количествах, и стоит он баснословно дорого!

– Сегодня – да, – согласился я. – Но наши учёные обнаружили, что гелий содержится в природном газе! А запасы природного газа в России – особенно в Сибири – неисчерпаемы! Пока не ясно, как извлекать его в промышленных масштабах, но Циолковский уверен: если появится спрос – наука найдёт способ!

И кронпринц задумался. Его взгляд устремился куда-то вдаль, будто он уже видел эти серебристые гиганты, плывущие над тайгой, над городами, над целыми континентами – вестники новой эры, когда человек окончательно покорит не только землю, но и небо.

Я помнил, что в Германии над дирижаблями работал граф Цеппелин. Читал когда-то. И о пожаре на водородном «Гинденбурге» тоже читал. Потому и решил завести разговор о дирижаблях с кронпринцем, разговор в духе Жюля Верна. У Жюля Верна герои просто-таки лекции читают друг другу, а не разговаривают. Популяризация науки.

Но наука наукой, а интересы России превыше всего. Совместные предприятия – таков мой стратегический план. Их нужно строить в глубине России, в Сибири, на Волге, на Дальнем Востоке. Чтобы и мысли не возникало о захвате военным путём.

У Германии химия передовая, а своих месторождений нефти, газа и прочих ископаемых немного. Девятнадцатый век – век пара, а двадцатый – век бензиновых моторов. И дизелей. Моторам нужно топливо. Так пусть процветает взаимовыгодное сотрудничество! Имея полные баки бензина, Германия… Германия… нападет на Россию? Ну, вряд ли. Заводы-то будут в глубоком тылу. И, потом, если Германия – и Россия – войну не проиграют, то останутся монархиями, разве не так? И Австро-Венгрия тоже. Тогда никакой Гитлер к власти не придёт, и мы пойдём другим путём. Догоним и перегоним Америку! Если вместе – то очень может быть.

Несерьёзно? А что серьёзно? Я стараюсь. Если что не так – то посылайте сюда кого поумнее. Министра какого-нибудь. У нас в двадцать первом веке что ни министр, то огурчик.

И я опять задумался. Посылайте… Кто или что переместило меня из двадцать первого века сюда, в век двадцатый? Бог? Архангел? Непознанная сила природы?

И, как обычно, ответа я не нашёл.

Поезд сбросил ход. Всё медленнее, медленнее и медленнее. Тормозит плавно, не приглядываться, то и не заметишь.

– Прибываем, Ваше Императорское высочество – заглянул в купе Михайло Васильич. Словно часовая кукушка.

Ура, ура, ура.

Вержболово! Почти как Ватерлоо.

Я выглянул в окно. Вокзал… Вокзал шикарный. Вообще вокзалы сейчас – очаги культуры. В губернском, а порой и в уездном вокзале размещаются и книжная лавка, и галантерейная, и ресторан, и эстрада. Даже библиотеки встречаются. Место встреч чистой публики.

Вокзал Вержболово из лучших. Всё торжественно и чинно, служащие железной дороги держатся с достоинством и уверенностью.

Придётся пересаживаться в другой поезд. Какой? Не хотелось бы оплошать перед кронпринцем.

– Да, Ваше Императорское высочество, наш, наш поезд!

Для милейшего Михайлы Васильича и Александровский дворец – наш, и «Штандарт» наш, и поезд – тоже наш. Не только мой, но и его, значит, тоже. Полное отождествление себя со властью.

Вечереет. И дождь накрапывает. Слабенький, но всё же. Осторожнее нужно, осторожнее. Не поскользнуться бы на чугунных ступеньках.

Два вагона, наш и кронпринца, оцепили полицейские и вокзальные служащие. На всякий случай. Публика из остальных вагонов замедляла движение: что это за представление? Мы ведь едем тайно. Инкогнито. Я надеюсь.

– Ваше императорское высочество, макинтош наденьте, промокнете ведь!

И в самом деле. Август и тут, и там, причём в Германии – последняя декада. Ещё не осень, но понятно, что приближается она.

О багаже я не беспокоюсь – всё сделает прислуга, за которой проследит Михайло Васильич. Но маленький чемоданчик с личными подарками Вилли-кронпринца и Вилли-принца беру сам. Отчасти для того, чтобы показать: подарками – дорожу. Выходить по-прежнему не тороплюсь. Повторяю про себя: не спешить, двигаться осторожно. Я всякий раз это повторяю, когда оказываюсь в непривычной ситуации. Когда в привычной – тоже повторяю. Утомительно? Зато живой.

Зашел граф Витте:

– Ваше высочество, кронпринц уже ждет вас!

Раз ждёт – значит, пора.

Волновался я напрасно: поручни и ступени были вытерты, у выхода меня ждали носильщики в штатском, споткнусь – поймают, а прямо от вагона шла ковровая дорожка. Смотрю, и от вагона кронпринца такая же. Впереди, метрах в тридцати, они сходятся.

И вот иду я, иду, чуть впереди – граф Витте, рядом со мной Коля в белой ферязи с моего плеча, Мишка и Гришка чуть позади.

И тут один из служащих железной дороги, нарушив строй, подбегает к нам и, не говоря худого слова, стреляет. Из маленького пистолетика.

Выстрелил, потом Мишка заслонил меня, ещё выстрел, и крик из толпы:

– Убили!

– Уходим, уходим, – Мишка настойчиво повлек меня назад, к вагону.

И я пошёл.

На перроне остались лежать двое. Странный железнодорожник. И Коля.

А дождь все моросит, моросит, словно приходящая плакальщица на почасовой оплате.