Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Глава 19

16 августа 1914 года, суббота

Над всей Германией безоблачное небо

Никто не умер.

И это, конечно, хорошо, ибо сама мысль о неизбывной пустоте, что оставляет после себя смерть, казалась мне в эти дни особенно нестерпимой – будто бы незримая паутина, сотканная из полузабытых слов и невыплаканных слез, опутывала сердце, напоминая о хрупкости нашего земного существования.

Красиво выражаюсь, не правда ли? Стараюсь соответствовать времени.

Коля был ранен в живот. Ничего хорошего, конечно, в этом нет, но папа Деревенко и медики из санитарного вагона нашего поезда справились: извлекли пулю, остановили кровотечение, сделали перевязки, и в таком виде он, Коля, доехал до Санкт-Петербурга, а уж там лучшие светила постарались. И обещают, что в сентябре он опять побежит по дорожке. Я же при подобном ранении мог умереть – от кровотечения. На то и был расчёт. Вспоминая Колино лицо, слегка желтоватое, как восковая маска под тусклым светом вагонной лампы, я невольно думал о том, как странно переплетаются судьбы: ещё вчера он, смеясь, рассказывал о своем намерении купить велосипед, не сейчас, конечно, а лет через пять, а сегодня его дыхание, прерывистое и хриплое, напоминало шелест страниц старого псалтыря, который только ветер и листает на заброшенной колокольне.

Нападавший тоже жив. Его крепко приложили по голове, успели, и вторая пуля ушла в воздух, а нападавший потерял сознание. Спас Колю от второй пули Гришка – бросил чугунный полуфунтовый шарик с трех метров. Очень эффективно. Проломил череп. Слегка. Но проломил – не убил. В этом броске, стремительном и неотвратимом, была какая-то древняя, почти мифическая логика, будто сама судьба, устав от нерешительности смертных, вложила в руку казака холодную тяжесть металла, дабы восстановить нарушенный порядок вещей. Не хуже пистолета, зато бесшумно – пояснил Гришка мне потом, успокаивая. Психотерапия. И пообещал научить всяким казацким приёмам. Мол, всё в жизни пригодится.

Нападавшим оказался телеграфист станции Вержболово, господин Новак, двадцати шести лет от роду. Поляк по национальности, но считался хорошим поляком, нашим поляком: принял православие, в порочащих связях не замечен, по службе характеризовался только с лучшей стороны – трезвого поведения, скромен, вежлив, превосходно знает своё дело. Холост, но в скором времени собирался жениться на девушке из приличной семьи. При обыске, правда, нашли тысячу рублей новенькими бумажными деньгами. Происхождение денег господин Новак объяснить не мог. Он вообще ничего объяснить не мог – изображал из себя внезапно онемевшего. Или в самом деле онемел, проломленный череп – это всё-таки проломленный череп. Сейчас он в тюремном лазарете, и врачи надеются, что рано или поздно он поправится и заговорит. Стрелял он из пистолета системы «браунинг», но не фирменного, а испанской работы, «эйбарский», который можно купить в оружейном магазине за восемнадцать рублей без кобуры, и за девятнадцать рублей шестьдесят копеек – с кобурой плотного шагреня. Цена патронов первого сорта – восемь рублей за сотню. Такое время сейчас – всё на продажу.

А я на второй день по возвращении слёг. Краснуха. Нет, не из Германии привёз, потому что неделю назад заболели сёстры. То есть, по медицинской науке, заразились мы недели три тому назад. На нашей, на российской земле. Болезнь не из важных. Не слишком тяжелая. Говорят, краснухой лучше переболеть в детстве, чем потом. Лечение – легкая диета и покой. Но где найти покой, когда мысли, подобно стае испуганных воробьев, мечутся между воспоминаниями о жарком дне на Ферме, где запах скошенной травы смешивался с дымом горящего автомобиля, и дождливом дне в Вержболово, с холодным металлическим блеском пистолета в руках незнакомца?

Отдохнуть я не прочь. Покой мне нужен: устал я. Напряженное лето. Напряженная поездка. И покушение. Два покушения. Сначала на Ферме, затем в Вержболово. Хоть прячься под кровать, и не вылезай. Но даже под кроватью, в пыльной полутьме, где пауки плетут свои неторопливые сети, я бы, наверное, продолжал слышать эхо выстрелов – глухих, будто приглушенных ватой, но оттого не менее страшных.

Но я мужественно лежал на кровати. В полумраке. Говорят, полумрак помогает быстрей выздороветь. Немного болит голова, немного – горло, слегка повышена температура, и сам я пятнистый. Сыпь. Но не зудит, не чешется, и, обещают, скоро сойдет. У сестёр почти всё уже прошло. Они меня навещают, сёстры. Посидят, пощебечут, поправят одеяло – и уйдут. Они ещё слабы, и я. Нам всем нужен покой. Их лица, бледные, как лепестки магнолий, склоняются над моей постелью, и в их глазах, широко раскрытых, словно они вечно застыли в удивлении перед жестокостью мира, я читаю немой вопрос: «Неужели это всё правда?»

Вот что делает базис. Определяет надстройку. Сейчас люди выражаются витиевато. Встретятся двое, и давай плести кружева словес. В простоте даже о погоде не спросят – всё с подходом, с отступлениями, с расшаркиванием. В двадцать первом веке не так. Если сегодня диалог в книге три страницы минимум, то там, в двадцать первом, две коротенькие строчки:

– Ну, чё?

– А ничё, бро.

И всем всё понятно. Там, в двадцать первом, мы пишем, стараясь постичь поскорей язык подворотен, язык блатарей. В двадцать первом веке никто не описывает внешность героя в подробностях, никто не описывает виды Парижа с высоты птичьего полёта. Все видели Париж, если не наяву, то в кино или в смартфоне. Париж, Рио-де-Жанейро, Лондон, Каир, Стамбул. То есть Константинополь.

Здесь же иначе. Здесь читатель хочет возвыситься, а не похрюкать в луже. И я потихоньку учусь размазывать масло по хлебушку. Одно спасает: графические романы любят краткость. Но вдруг перейду на романы традиционные? Поэтому читаю современников – Брюсова, Андреева, Сологуба. Вернее, пытаюсь читать. Тяжелое это дело – читать Брюсова. Особенно больному краснухой.

Много сплю. Сны снятся кошмарные, но кошмары фантастические. То из Финского Залива наползают на нас змеи, которых ни штык, ни пуля не берут, наползают, и плюются ядом, но достают не выше колен. Помогает высокая обувь, и весь Петербург обулся в сапоги. А змей городовые и добровольцы ловят деревянными щипцами, ловят и помещают в большие толстостенные стеклянные банки, где змеи постепенно засыпают. Противные такие змеи, белесые. Жуть. Одна из них заползла ко мне, я её придавил подушкой, и жду подмоги.

Или приснилось, что в город завезли магрибские сливы. С куриное яйцо, фиолетовые, и очень вкусные. Но если кто-то вдруг проглотит косточку, то она внутри, в кишках, прорастёт и даст начало сливовому дереву, которое так и будет расти внутри, пока не убьёт человека. А потом будет расти дальше, уже в земле.

Эти сны, словно отголоски древних мифов, переплетались с реальностью, придавая ей оттенок сюрреалистической гротескности. В них было что-то от гравюр Доре – мрачных, завораживающих, где каждое движение тени несло в себе предчувствие катастрофы. Порой мне казалось, будто само время в моих снах замедляет ход, превращаясь в тягучую смолу, в которой тонут крики, выстрелы и даже собственное дыхание.

Не очень весёлые сны. Сны больного мальчика, в которых прочитанные книги, мешаясь с реальностью, рождают кошмары. Но не сплошные кошмары, иногда снилось и обыкновенное, и даже интересное: я лечу над Россией на высоте в три версты на прекрасном дирижабле, в обшивку которого вмонтированы солнечные батареи. Вернее, солнечные батареи и являются обшивкой. А солнце на высоте в три, четыре, пять вёрст – яркое всегда. Вечный двигатель. Почти. Лечу, и с неба через громкоговоритель читаю подданным «Трёх поросят». И тогда земля внизу, испещренная реками и лесами, кажется огромной раскрытой книгой, где вместо букв – города и деревни, а вместо точек – огни фонарей, мерцающих в предрассветной мгле. В эти мгновения, полные невозможной легкости, я почти верил, что болезнь – всего лишь дурной сон, и стоит мне проснуться, как всё вернется на круги своя: Коля будет смеяться, сестры – шептаться за чаем, а Новак, этот загадочный поляк с пустым взглядом, так и останется тихим телеграфистом, чьи пальцы, танцуя над ключом, выстукивают чужие тайны, никогда не смешивая их со своими.

Кронпринц Вилли провёл в Царском три дня, будто тень магистра тевтонского ордена, мелькающая в золоченых коридорах. С Papa они беседовали за плотно закрытыми дверями, сквозь которые доносились обрывки фраз о «балканском узле» и «божественном промысле монархов». Я же, изредка выбираясь из постели, объятый жаром и слабостью, слышал их вполуха из потайного коридорчика, угадывал шаги – спортивную поступь Papa и особую кавалерийскую походку кронпринца, будто он вечно готов вскочить в седло вороного жеребца и – аллюр три креста, прощай, Петербург, здравствуй, Берлин.

При прощании Вилли явился ко мне в сопровождении запаха гаванских сигар и ландышевого одеколона. Его монокль, холодный как апрельский лед на Неве, скользнул по моим воспаленным щекам: «Ваше высочество напоминает Рафаэлева сивиллу – местами бледно, местами красно, а в целом живописно». Шутка прозвучала как пароль, за которым последовали туманные обещания: «Скоро мир ахнет от нашего сюрприза». В его голосе, обычно резком, как прусские манёвры, слышалось странное волнение. Может, от мысли о том, как два кузена – он в остроконечной каске, я в старой богатырке Papa, найденной случайно в шкафу охотничьего домика – будут рушить старый порядок, играя в бирюльки судьбами империй?

О краснухе младшего Вильгельма он сообщил с комичной важностью, словно речь шла о династическом браке. «Ваш микроб, любезнейший, для нас теперь безопаснее швейцарского сыра!» – хлопнул по столику, оставив на лакированном дереве влажный отпечаток ладони.

«В лёгком воздухе свирели раствори жемчужин боль, В синий, синий цвет синели океана въелась соль» – вдруг пришло на ум.

После его отъезда я погрузился в газетное море, где волны новостей бились о рифы умолчаний. «Нива» пестрела видами курортов, «Новое время» философствовало о падении нравов, а между строк сквозило напряжение, словно бумага пропиталась нитроглицерином. Австрийские орлы, по сообщениям, «осуществили плановое перемещение к сербским рубежам», будто речь шла о перелете птиц. Белградские корреспонденты, словно древние авгуры, толковали полет артиллерийских снарядов над Дунаем.

О Вержболовском инциденте – ни полслова. Наши сыщики, эти жрецы бюрократического Олимпа, сплели легенду с трогательной наивностью опереточных либреттистов: якобы телеграфист-неудачник мстил мифическому бастарду за поруганную честь сестры. Читая эту чушь, я представил Маклакова, нашего министра внутренних дел, – он, словно кот у мышиной норы, поджидал, когда какая-нибудь газетенка клюнет на приманку, чтобы тут же вцепиться когтями в неосторожного издателя.

Светская хроника между тем жила своей жизнью: княгиня Оболенская устроила спиритический сеанс с вызовом духа Антона Чехова, а в Париже русские эмигранты поссорились из-за неточностей в переводе «Капитала» с трагикомической дуэлью на старинных дуэльных пистолетах на сорока шагах. Ирония судьбы – пока Европа примеряла саван, революционеры играли в марксистов-теоретиков.

На фронтах же царила странная пауза, напоминавшая мне детские игры в войнушку, когда мальчишки, с криками «падай, ты убит!» замирают в картонных доспехах. Австрийские пушки молчали у стен Белграда, словно ждали сигнала от какого-то невидимого дирижера. А сербы, эти балканские спартанцы, между артобстрелами устраивали олимпиады по стрельбе на версту, – так, по крайней мере, рисовало мое воспаленное воображение. Снайперы, снайперы, снайперы, сорок тысяч одних снайперов.

По ночам, когда жар спадал, мне чудилось, будто я слышу скрип перьев в канцеляриях – там, в сизых клубах табачного дыма, чиновники штамповали будущее, как конверты с повестками. История, эта капризная дама, примеряла новое платье, сшитое из телеграмм и секретных протоколов. А мы все – от монархов до газетчиков – уподобились актерам, разучивающим роли в пьесе, последний акт которой уже написан, но бережно спрятан в сейфе Рока.

А мы пьесу выкрадем, выкрадем,

А страницу выдерем, выдерем!

Англия и Франция, театрально всплескивая дипломатическими перчатками, выражали недоумение, граничащее с джентльменской истерикой. Как-де так, Австрия топчет сербскую землю, а Россия, вечный защитник славян, медлит, будто заворожённая венским фокусником? В салонах Парижа шептались, что русский царь спит, как медведь в берлоге, забыв о весне; в клубах Лондона важные господа постукивали пальцами по глобусу – мол, пора бы разбудить косматого союзника. «Ничего, русские долго запрягают, но быстро едут», – бросил за бокалом портвейна седой генерал, чьё имя упоминать считалось дурным тоном после той истории с афганскими картами. Очень уж британцам хотелось, чтобы тройка рванула под откос, распугивая воронье на европейских распутьях.

Нет, я не думаю, что англичане, едва отхлебнув утренний чай, начинают строить козни, как злодеи из пантомимы. Скорее, они, держа в руках «Таймс», размышляют об интересах империи, где солнце не садится никогда. Что выгоднее сегодня – подбросить дров в костёр континентальной войны или придержать поленья для лучших времён? Лучшие времена скоро настанут, но как скоро? Они взвешивают, словно аптекарские весы времён королевы Бесс: столько унций крови России, столько драхм французского тщеславия, щепотка греческого фанариотского тмина… И если калькуляция сулит прибыль, отправят хоть архангела в ад за горячими каштанами. Ничего личного – лишь холодная арифметика Букингемского дворца.

Тысяча рублей новыми хрустящими ассигнациями, найденные за иконой православного поляка – разве это не почерк тех самых «патриотов» с берегов Темзы? Хотя… Кандидатов в благодетели хватает. Великие князья, к примеру, с их византийскими интригами и мечтами о троне, что тлеют под парчой мундиров. Кишка у них тонка, но когда в перспективе престол, и мышка становится храброй. К тому же, что я знаю о Великих князьях? Школьные учебники как источник знаний?

Михайло Васильич, входя с утренней почтой, шаркнул особенно почтительно – видимо, шестое чувство подсказало, что я сейчас раним и впечатлителен. Конверты пахли разно: один – аптечной карболкой (от Коли из госпиталя), другой – розовой пудрой от ma tante Ольги Александровны, третий – школьными чернилами, это от читателя «газетки».

Колины каракули, как всегда, дышали мальчишеским восторгом: «Пуля просвистела мимо, словно ласточка! А врач говорит, шрам будет как у настоящего солдата!» Для него это великое приключение. Как в книжке, только лучше!

Да, надо обсудить с Papa. Всё-таки Коля, пусть и невольно, встал на пути той пули, что предназначалась мне. Но как наградить восьмилетнего мальчика, не взорвав придворный муравейник? Вручи орден – завтра же весь Петербург заговорит о «спасении Наследника», а там и до слухов о покушении рукой подать. Кто покушался? Поляк? И начнется…

Нет, лучше тишком да ладком: папе-доктору действительного статского советника, дабы возвёл род Деревенко в дворяне навеки, а самому храбрецу – Станислава третьей степени. С мечами, разумеется! Пусть щеголяет перед родными. А там… Газетчики подоспеют: «Юный герой в сиянии доблести!», с подробным описанием подвига: встал на пути анархиста, заслонив собой Цесаревича. Вот оно, скромное обаяние истинного гражданина! Но это позже. Если и когда и обстановка перестанет искрить.

И, конечно, учиться Коля будет в царскосельской гимназии

Гимназия же царскосельская есть развитие Лицея. Того самого, знаменитого. Лучшие преподаватели, лучшие дети. Пусть Коля учится за себя и за меня, коли уж цесаревичу учиться со всеми невмочно.

Зашла Ольга. Сияет.

– Над всей Германией безоблачное небо, – сказала она.

Вот и славно.

– Papa подписал манифест! – ликующе добавила она.

И перекрестилась не по-девичьи размашисто. От души.

МАНИФЕСТ

Божьей Милостью,

Мы, Николай Вторый,

Император и Самодержец Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

В годину испытаний, когда братские народы, связанные узами крови и веры, вступают в распрю губительную, Наш священный долг – возвысить глас разума и милосердия.

Отныне Россия провозглашает себя в стороне от брани, раздирающей земли Сербии и Австро-Венгрии. Пусть меч уступит место слову, а ярость – мудрости.

Первейшая заповедь Наша — хранить Россию от бедствий войны, коими пали жертвой иные державы. Не поднимем оружия Мы за пределы Отечества, ибо нет чести в пролитии крови русской ради чуждых распрей. Нейтралитет Наш есть щит, данный Нам Богом для спасения миллионов жизней.

Взываем ко всем воюющим сторонам: положите конец вражде, дабы мир утвердился без аннексий и контрибуций, на началах справедливости и уважения суверенитета. Пусть каждый народ сам устраивает судьбу свою, под сенью креста и закона.

Главное служение Царя – не в славе завоеваний, но в том, чтобы возвеличить Россию трудами мирными, умножить её богатства, укрепить дух народа. Счастье подданных Наших – вот мерило правления Нашего. Сего ради все силы Отечества должны быть обращены на стезю просвещения, развития и благоденствия.

Верьте, чада России: пока Мы на престоле, ни единая капля русской крови не прольётся напрасно. Молитесь со Нами о ниспослании мира Европе, дабы ветры брани не достигли святых рубежей Наших.

Дан в Санкт-Петербурге,

в шестнадцатый день Августа,

в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое,

Царствования же Нашего в двадцатое

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ

Глава 20

17 августа 1914 года, воскресенье

Не время

От вокзала до Зимнего дворца путь недолог, но сколь он значителен в этот торжественный час! Карета, запряженная шестёркой серых в яблоках лошадей, двигалась по петербургским мостовым, словно ладья по волнам истории. По сторонам, застыв в почтительном молчании, стояли подданные – купцы в долгополых сюртуках, мастеровые в засаленных картузах, дамы с зонтиками, украшенными кружевами. В их глазах читалось нечто большее, чем просто любопытство: благоговение, восторг, та почти мистическая преданность, которую лишь один человек на земле мог вызывать – Богом данный Государь.

Конвой Его Величества во всём своём блеске окружал карету непроницаемым строем. Казалось, сама История в этот миг не дышала, затаившись перед великим свершением.

В Малахитовой гостиной, где некогда решались судьбы империй, собрались избранные – те, кому выпала честь стать свидетелями момента, который потомки назовут поворотным. Луч августовского солнца скользнул по золочёным рамам, по бархату драпировок, по строгому лицу Государя, склонившегося над Манифестом. Перо скрипнуло – и вот уже судьба миллионов определена. Затем – шествие в Николаевскую залу, где под сводами, помнившими ещё голос Александра Миротворца, прозвучали слова, которые должны были успокоить, возвысить, объединить. И когда зазвучало «Спаси, Господи», даже самые чёрствые души не устояли: слезы катились по щекам генералов, министров, придворных. И всем почудилось, будто сама Россия в этот миг вздохнула с облегчением. Родила!

На балконе, выходящем на Александровскую площадь, Их Величества предстали перед народом – бескрайним морем голов, платков, шапок. Тысячи, десятки тысяч людей, слившихся в едином порыве. Государь поклонился – и в ответ грянуло такое «ура», что, кажется, дрогнули стены Зимнего. «Единение Царя с народом» – фраза, ставшая штампом в газетах, но в этот миг обретшая плоть и кровь.

А потом – поезд. Опять стук колёс, опять мелькающие за окном то берёзы, то рябины, путники и лошади, бабочки и птички. Царское Село, тихое, уютное, далёкое от столичной суеты.

Весь этот пир духа обошёлся без меня. Я остался во дворце, в своих покоях. Рано мне выезжать, рано. Доктора решили, что сестрам можно, а мне – нет. «Домашний режим», – сказали они. Постель покидать можно, дворец – нет. Впрочем, если честно, не так уж и хотелось.

И всё торжество мне описали девочки, сострадательно смотревшие на меня – пропустил такое событие. Описали высоким слогом, чтобы – прочувствовал.

– Их был миллион! – воскликнула Мария, её глаза сияли, как сапфиры. – И все молились на нас!

– Единодушие поразительное, – согласилась Ольга, всегда точная в словах. – В витринах всех магазинов – портреты Papa и Mama, украшенные цветами. Это Маклаков докладывал.

Да, Маклаков – наши глаза. Сестрам не суждено бродить по магазинам, любоваться витринами, трогать ткани – увы, это не для них. Мальчики охотятся, рыбачат, девочки… девочки мечтают о простых радостях. Инстинкты добытчиков и собирателей – так было написано в «Газетке», и в этом есть доля правды. Селянки собирают грибы, овощи и фрукты, горожанки – ходят по магазинам. Шоппинг. Увлекательнейшее занятие, особенно, если есть деньги. У сестёр денег изрядно, но по магазинам не ходят. И малы ещё, и вообще… По каталогу заказывайте! А хочется самим. Очень. Ничего, и это я изменю – если доживу.

Мы тем временем пишем статью в «Газетку» – разъяснение Манифеста для наших читателей. Передовицу в очередной номер. Ольга, как всегда, берёт на себя главную роль: её перо твёрдо, её слог ясен. Я же – лишь vox populi, голос из толпы. Суть Манифеста проста: Россия – великая держава, и она сама решает свою судьбу. Ныне, в безмерной мудрости своей, Государь возвестил: нам нужен мир. Мир, который укрепит наше благоденствие, умножит достаток, сохранит жизни. Враги же мира – это враги России, враги народа. Они жаждут принести на нашу землю кровь, пот и слёзы. Но народ не потерпит врагов, желающих ввергнуть наше Отечество в пучины горя и смерти. Не потерпит!

Пишет Ольга, мы лишь на подхвате, а она – первая скрипка. Можно сказать, генеральный секретарь Империи. Пока негласный, но дайте срок! Моего в статье было лишь выражение «кровь, пот и слёзы» – вспомнилось из будущего. Из предыдущей жизни. Но выражение звучное, пригодится. Ничего, у меня таких выражений найдётся изрядно.

Телеграф принёс новости. Кайзер Вильгельм, этот вечный актёр на сцене европейской политики, произнес речь, в которой заявил: покуда война Австро-Венгрии и Сербии остается войной двух стран, Германия не намерена вмешиваться в этот конфликт. Германия – миролюбивая страна, и хочет только мира, честного и справедливого. И для себя, и для всей Европы. И потому призывает воюющие стороны поскорее перейти к переговорам.

Ура? Ура, да… но с оговорками.

Другая телеграмма от болгарского царя Фердинанда. Восторг, восторг, восторг! Какое мудрое, проникновенное решение! Вся Болгария молится на вас, мой царственный брат!

Так что братушки болгары очень даже за невступление России в войну на стороне Сербии. Да и полно, по чину ли Сербии быть стороной? Ведь что такое Сербия в глазах Европы? Маленькое королевство, затерянное где-то на Балканах, вечно раздираемое внутренними распрями, вечно ищущее покровительства то у России, то у Австро-Венгрии. И вот теперь, когда когда кровь наследника престола пролилась на мостовую Сараево, вся эта балканская муть снова всплыла на поверхность, грозя утянуть за собой великие державы. «Как смеешь ты своим нечистым рылом здесь чистое мутить питьё моё с песком и илом?» – возмутилась Австрия.

И к илу и песку решили добавить крови.

Но это будет не наша кровь. Не русская. Хотите драться – деритесь без нас.

За ужином Mama сияла. Сегодня она в полной мере ощутила любовь народа – не просто приязнь, а обожание, почти религиозное благоговение. Да, восторги будут ещё долго звучать по всей стране. В храмах зазвучат молебны – и, что важно, искренние. Деревня не хочет войны. Деревне и без войны забот хватает. Хозяйство, семья. В таком вот порядке. Мужик уйдёт на войну? А кто урожай убирать будет, добрый дядя? Пахать и сеять? Опять добрый дядя? А если убьют на войне? А если хуже, не убьют, а оторвет руки-ноги, кто его, самовара, обиходить будет, опять добрый дядя? Не хватит на всех добрых дядьёв. Дядья-то, поди, тоже будут на войне. И потому Mama для деревенского люда, особенно для деревенских баб, стала матушкой-заступницей, благодетельницей и избавительницей. Надолго ли? До следующей беды.

Я-то помнил, что в прошлый раз народ ликовал и кричал «ура» по случаю другого манифеста, манифеста о войне с Германией. Кино видел. Названия не помню, но помню ликующую толпу, восторженных дам и девиц, беснующихся буржуа – тех, кому мобилизация не грозила, тех, кто ждал «Берлин в три недели!». Впрочем, молодежь на войну рвалась – гимназисты, недоучившиеся студенты. Ну, и патриоты, конечно. Куда же без патриотов. Били витрины магазинов, владельцы которых носили немецкие фамилии, били самих владельцев, растаскивали товары, а городовые понимающе отворачивались. Всплеск патриотизма! Так и доотворачивались до семнадцатого года. А Mama после первых поражений российской армии, и уж тем более после вторых, третьих и так далее, из благодетельницы стала вдруг немецкой шпионкой, выдающей противникам все секреты. Толпа переменчива, у толпы память коротка.

Кстати, а кто пустил этот навет – о немецкой шпионке? Уж точно не немецкие агенты.

Но это было в прошлый раз. Сейчас-то будет иначе. Очень надеюсь.

Papa же за обедом был необычайно собран и сосредоточен. Его пальцы, обхватившие хрустальный бокал, казались почти прозрачными на фоне темного вина – словно старинная гравюра, запечатлевшая руку государственного человека в момент принятия судьбоносного решения.

– Всё только начинается, – сказал он, и в его голосе прозвучала та многозначительность, которую обычно приписывают историческим персонажам уже постфактум, когда их слова обретают вес в учебниках. – Но начало… что ж, начало хорошее.

Он отпил вина, поставил бокал на скатерть с вышитыми вензелями и добавил, глядя куда-то поверх наших голов:

– Равновесие. Важно держать равновесие.

– Европейское? – не удержался я.

Papa усмехнулся, но глаза его остались серьезными.

– Но есть еще Северо-Американские Соединённые Штаты!

В комнате на мгновение воцарилась тишина. За окном, в саду, шелестели листья, будто перешептываясь о чём-то своём, не предназначенном для наших ушей.

– Но мы выиграли время, – наконец произнёс Papa.

– Сколько? – спросила Mama, и её голос прозвучал так, словно она уже знала ответ, но хотела услышать его ещё раз – для уверенности.

– Сколько получится. Каждый месяц – это сто тысяч оставшихся в строю солдат. Год – это свыше миллиона. Молодых и здоровых солдат!

Он посмотрел на нас, словно ожидая возражений. Но кто мог ему возразить?

– Оно того стоит, не правда ли?

Откуда у Papa такие данные, я не знал. Возможно, это были расчеты теоретиков Генштаба, возможно – его собственные умозаключения, основанные на опыте прошлых войн. Войны с Японией. Впрочем, опыт прошлых войн – вещь коварная.

Я знал, что потери России в Первой мировой были чудовищными. Но какими именно? Цифры в книгах разнились: то ли два миллиона, то ли три, то ли все пять. А может, и больше. Всё зависело от того, кто и как считал. Да и во Второй мировой, как ни странно, точных цифр не было. Одни говорили – двадцать миллионов, другие – сорок. Третьи шептались, что и все пятьдесят.

А в той войне, о которой в две тысячи двадцать шестом году не рекомендовалось говорить всуе, потери и вовсе оставались загадкой. Официальные сводки гласили одно, частные письма – другое, а правда, как водится, лежала где-то посередине. Если вообще существовала.

Много. Очень много.

Плюс я.

Может, сейчас обойдётся? Или, по крайней мере, без меня?

Мысли эти, конечно, недостойные. Но разве не естественно, что человек, пусть даже и связанный узами крови с власть предержащими, хочет жить?

После ужина Papa и Mama попрощались с нами, велев быть умницами. Им предстояла поездка в Москву.

– Нашу древнюю столицу, – сказал Papa с лёгкой усмешкой, как будто напоминая самому себе, что Петербург всё-таки моложе.

Коронации проходили там, в Москве. И объявить об уточнении порядка престолонаследия, явить миру ясную картину – кто за кем – следовало тоже там, в первопрестольной. И обязательно сейчас, пока все ещё ошеломлены Манифестом. Так мне вчера объяснил Papa

– Хорошо быть царём, – пробормотал я себе под нос, глядя, как слуги переносят кофры. – Хорошо иметь свой поезд.

Небольшая колонна из пяти автомобилей перевозила багаж – только самое необходимое. Когда в сумерках Papa и Mama отправились к вокзалу, всё уже было готово к отъезду. Во всяком случае, я так думал.

Мы провожать не поехали. Дело обыкновенное – Государь и Государыня едут в Москву. По делам.

Но что-то тревожное витало в воздухе. Что-то неуловимое, словно предчувствие.

Война, которая не началась сегодня, могла начаться завтра. Или послезавтра. Или через месяц. Или через пять лет. Время, выигранное Papa, было временем хрупким, ненадёжным – как тонкий лёд над глубокой водой.

А пока – Москва. Успенский собор. Толпы народа. Молебны. Ликование. Восторг.

Но я помнил, как быстро восторг превращается в ненависть.

С собой Papa увёз и нашу статью в «Газетку». Почитает в дороге, если нужно – поправит. Можно, конечно, было продиктовать по телефону, но в редакции «Газетки» сейчас никого нет, да и вообще – воскресенье.

Ладно, ненадолго едут-то. Завтра вечером – назад, во вторник будут в Царском Селе. Ночь в пути – считай, нуль-транспортировка, ведь ночью всё равно человек спит. А в нашем поезде спать хорошо. Как в колыбели. Никогда не спал в колыбели, но верю.

Мы немножко посидели в гостиной, но девочки зевали, видно, устали за день. И, пожелав мне крепких снов, пошли к себе.

Я тоже отправился в свой покой.

Отъезд в Москву был секретным – насколько может быть секретным перемещение по линии Санкт-Петербург – Москва императорского поезда.

Мы, конечно, не одни, не предоставлены сами себе. Гувернантки, воспитатели, Охрана. Дежурные офицеры. Наконец, Гришка и Мишка. Завтра утром приедет ma tante Ольга Александровна.

Но казалось, что – одни. Беззащитны и безрассудны. Как поросята – Ниф-Ниф и компания. Только поросят трое, а нас пятеро.

Ничего, проснусь утром, и развеселюсь.

Сегодня за обедом все поглядывали на меня. Не скажу ли чего-нибудь пророческого. А у меня пророчества кончились. Если никто России до сих пор войну не объявил, то, похоже, мне удалось перевести стрелки, и история пошла другим путем. Если Россия не вступит в войну, то Франция и Великобритания сами воздержатся. Или повременят. Правда, неизвестно, что думает Германия. Вдруг, ободренная невмешательством России, кинется завоёвывать Париж?