Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 268 (всего у книги 292 страниц)

Глава 2

10 мая, суббота

Всё начинается с котлована

– Здесь будут лечиться нижние чины, – сказал Papa.

– Как мило, – сказала Татьяна.

– Прекрасно, – добавила Ольга.

– Волшебно, – заключила Мария.

А мы с Анастасией промолчали.

Больницы-то ещё нет. Строительство только-только начато. Строить будут год, если ничто не помешает. А пока мы видим нулевой цикл, судить по которому о том, что получится, я не берусь. Воображения не хватает. А у Ольги, Татьяны и Марии хватает – потому что они видели другие лечебницы, построенные повелением Papa в разных местах. Я, думаю, тоже их видел, но за малостью лет не помню. А Анастасия всё говорит поперек. У нее пора такая, поперечная. Все скажут «солоно», она скажет «пресно», все скажут «весело», она скажет «грустно». И почему-то Анастасия решила, что в битве против всего мира мы с ней союзники. Поддерживает меня во всех начинаниях. Вступается за меня перед сестрами, перед Papa и Mama. Когда я над книжками допоздна сижу, а меня отправляют спать. Или когда газеты для взрослых читаю. Говорит, что я лучше любого взрослого объясню, зачем нужен Суэцкий канал, и почему для России важен Северо-Восточный проход.

– Тебе не нравится, Анастасия? – спросил Papa.

– Яма?

– Это котлован. Без котлована лечебницу не построить. Без котлована ничего не построить.

– И когда наш дворец строили – тоже был котлован? И здесь, и в Царском, и в Петербурге?

– Все дворцы начинаются с котлованов, – терпеливо разъяснял Papa. – Сначала котлован, потом фундамент, затем стены, перекрытия, и, наконец, крыша.

– Только дворцы?

– Всё. Всё начинается с котлована.

Анастасия вздохнула:

– Я подожду, когда будет лечебница. Нет, я, конечно, верю, что выйдет замечательно, но подожду.

– В альбоме есть планы, – сказала Ольга. – И рисунки архитектора. Николай Петрович очень красиво нарисовал.

– Нарисовать, это конечно…

– А строит он еще лучше.

– И хорошо. Но я подожду.

Возникла неловкая пауза.

– А на какое количество страждущих рассчитана лечебница? – подал голос я

– На пятнадцать, – ответил Papa.

– Немало, – хотя, судя по размерам котлована, и лечебница будет немаленькой. А что такое пятнадцать человек? Это одна, много две палаты – там, в двадцать первом веке. Наш городок невелик, а раненых в больничке добрая сотня, или больше. Военная тайна. Постоянные сборы – на медикаменты, на перевязки, на питание. Бинты и лекарства лишними не будут, о еде и не говорю. Раненых-то много, и каждый день прибывают.

– А всего будет четыре корпуса, и это только для нижних чинов, – воодушевился Papa. Лечебницу патронировала Mama, лечебница так и будет называться: «Лазарет Её Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны в Ливадии». И нет, не из личных средств Mama строится. То есть Mama пожертвовала тысячу рублей, и я пожертвовал двести, и сёстры тоже по двести, но основные траты оплачивает бюджет.

– Четыре корпуса? Это целый городок получится, – подлил елея я.

– Это для нижних чинов четыре корпуса, а для офицеров отдельно будет. И церковь будет, и библиотека, – расписывал будущие красоты Papa.

– Непременно нужно будет побывать на открытии, – сказал я.

– На следующий год, в Ливадии – уверил Papa.

Вернулись мы заполдень. Погода стала хмуриться, но – обернулись до дождя. И решили ночевать на яхте. Решила Mama, Papa одобрил, а нам оставалось радоваться.

«Штандарт» – яхта огромная, одного экипажа под четыре сотни. И всё ради нас? Ради престижа державы! Если – ну, вдруг, – доживу до совершеннолетия, да ещё в роли цесаревича, попрошу у Papa яхту для себя. Не такую, конечно, как «Штандарт», совсем не такую. Маленькую. По меркам «Штандарта», конечно, маленькую. Водоизмещением тонн в сто пятьдесят, в двести. Но обязательно океанскую. И отправлюсь на ней для начала через Босфор и Дарданеллы к берегам Греции. Я мечтал побывать в Греции ещё там, в двадцать первом веке, но всё как-то не складывалось. Яхты не было. Денег. И другие причины мешали.

Личная яхта – мечта давняя, с тех пор, как я стал цесаревичем. Нужно сказать Papa, какой подарок мне надобен на совершеннолетие. Шесть лет пролетят быстро, а яхту построить, даже небольшую, дело не простое.

И вот я улёгся на диване в своей каюте, из плафона льётся свет силой в двенадцать свечей, создавая уют и возможность для чтения, но я не читаю. Я работаю над графическим романом-лубком, «Похождение бравого солдата Петра Петрова». Для нижних чинов нашей славной армии.

Швейк? Нет, Швейк не годится. Швейк – произведение антиармейское, а время требует иного. Но кое-какие детали, конечно, использую.

Ах, как я жалею, что не знаю «Тёркина» наизусть! И вообще помню плохо. Но немножко всё-таки помню. Для лубка сгодится. «Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль».

И первый выпуск так и озаглавлю: «Медаль Петра Петрова».

Я не жду, что нижние чины кинутся покупать моё творение. Нижним чинам не до этого. Я использую свое положение, положение цесаревича. Первый выпуск купит военное ведомство! Для каждого! Дорожиться особо не намерен, автору, барону А. ОТМА с каждой проданной книжицы достанется пятачок. Миллион книг – миллион пятачков! Делим на пятерых – по десять тысяч рубликов на брата. Или сестру. Сумма? В четырнадцатом году – сумма! Можно школу построить сельскую. Гимназию нет, гимназия дорого, а начальную школу можно. Не просто построить, а снабдить партами, наглядными пособиями, и жалованием для учителя и служащего-на-все руки. Конечно, для великой империи одна школа – мелочь, песчинка, а всё же песчинка в плюс, а не в минус.

В дверь постучали и мяукнули. Анастасия. Вошла, не дожидаясь ответа, села в кресло. С ногами.

– А мисс Брунни разрешила? – спросил я. Мисс Брунни – гувернантка Анастасии. С осени прошлого года. Осенью прошлого года Papa совершил реорганизацию нашего окружения. Поскольку того, кто бросил битое стекло в пруд, найти не удалось, решено было поменять всех. Без исключений. Даже господина Жильяра уволили.

– Мисс Брунни спит, – прыснула Анастасия. – У мисс Брунни крепкая нервная система и очень здоровый сон. Особенно на море. Особенно здесь, на «Штандарте». Легла и уснула.

– И медведи спят, и мисс Брунни спит, ты одна не спишь. Бессонница?

– Я… Я хочу в Америку! – сказала Анастасия. – В самом деле, Alexis. В Америку. Хочу. Очень.

– В какую? Южную, Центральную, Северную? Я бы в Бразилии хотел побывать. Или в Аргентине. Или месяц там, а месяц там.

– Нет, Alexis, нет. Я хочу надолго. Очень надолго. В Северо-Американские Соединенные Штаты.

Я пригляделся. Похоже, она говорит серьёзно.

– Почему именно туда?

– Здесь мне делать нечего. Великая княжна – это не профессия, а ничего другого меня не ждёт.

– Это почему?

– Мы даже в гимназию не ходим. Об университете и думать не моги. И что прикажешь делать? Быть патронессой общества защиты бабочек и стрекоз?

– Ну…

– Не хочу.

– А чего же ты хочешь?

– Я хочу… Я хочу заниматься кинематографом!

А! Понятно! В апреле и сейчас мы смотрели фильмы с Мэри Пикфорд. Сейчас все девицы мечтают стать Мэри Пикфорд, и Анастасия, хоть и великая княжна, не исключение.

– То есть быть актрисой?

– И актрисой тоже. Но не только. Хочу самой решать, какой должна быть фильма. Как писатель сам решает, какой должна быть книга, от замысла до точки.

– Интересно. А почему именно Северо-Американские Соединенные Штаты?

– Я слышала выражение… «Большому кораблю – большое плавание». Америка – это большое плавание. В Америке кинематографическое дело поставлено на широкую ногу. Но главное в другом, – и она посмотрела на меня «загадочным» взглядом. Мэри Пикфорд, конечно, Мэри Пикфорд!

– В чём же? – подал реплику я.

– И здесь, и в Европе я – великая княжна. А великой княжне не пристало идти на сцену. Mama не позволит.

– А в Америке позволит?

– В Америке я и спрашивать не стану! В Америке титулов нет! В Америке все равны!

– Резонно. Но…

– Что «но»?

– По американским законам, несовершеннолетние не вправе подписывать контракты. За них это делают родители. А кинематограф, сцена – это контракт на контракте бежит и контрактом погоняет, – сказал я. Есть такой закон в Америке, или нет, я не знал, но ведь и Анастасия не знала. И потом, очень может быть, что и есть. Это ботинки чистить, газеты разносить или в шахтах трудиться может всякий, а сцена… кинематограф… гонорары!

– Я не подумала…

– Но это ладно. Не век же ты будешь несовершеннолетней. А пока – кто мешает заняться кинематографом у нас, в России?

– Думаешь, Mama позволит?

– А это как подать. Домашний театр ведь позволяет? Ну, и кинематограф для начала будет домашним. Ты же не думаешь сразу замахнуться на «Войну и Мир», фильму в шестнадцати частях, с таинственной Анастаси в роли Наташи Ростовой?

Судя по всему, Анастасия была бы не прочь и замахнуться, и побыть «таинственной Анастаси», но понимала, что это слишком уж по-детски, что дом с крыши не строят.

– Будешь снимать видовые фильмы, затем маленькие сценки, «Трех поросят» и им подобные, изучая и кинематограф, и актерскую технику, и режиссерскую профессию, и всё, сопутствующее кинематографу. Дальше видно будет, но знай – мир меняется, и меняется куда быстрее, чем ожидаешь.

– И ты считаешь, что так можно?

– Я считаю, что всякому делу нужно учиться, учиться и учиться. И у тебя гораздо больше возможностей для обучения актерскому мастерству, чем у американской девочки Мэри. Нашего Станиславского считают очень серьёзным режиссером, очень. Вот у него ты и будешь учиться. Мы все будем учиться.

– У Станиславского? Константина Сергеевича?

– У него, – хотя насчет имени-отчества я не был уверен. Ничего, спрошу, узнаю.

– Но он же в Москве, в Художественном театре! Как же мы будем учиться?

– Знаешь, я тут беседовал с одним писателем, известным, хорошим. И писатель мне рассказал, что ему довелось часа три провести с Чеховым за разговором, помимо прочего шла речь о литературе. И этот разговор дал ему как писателю больше, чем все наставления по сочинительству вместе взятые. До этого он был слепым кутёнком, а тут глаза открылись. Вот и я думаю, что нам не нужно учиться годами, посещать студию и тому подобное. Приедет Станиславский на недельку, прочитает несколько лекций, проведёт несколько занятий, с нас и довольно.

– А с чего это он вдруг приедет?

– Из благодарности. Ты, Анастасия, поможешь ему избавить театр от беды, а он в ответ и приедет.

– От какой беды? У Константина Сергеевича в театре никакой беды нет!

– Сегодня нет, а завтра как знать. Если у ведущих артистов найдут революционные прокламации, запрещенные книги – их, артистов, и арестовать могут. И театру неприятности большие. Тут ты и поможешь. Попросишь Papa, он их и помилует. Ограничится предупреждением.

– Подбрасывать прокламации? Подбрасывать? Это низко!

– Ради искусства артист должен быть готовым пойти на всё! Только зачем подбрасывать? Подбрасывать не нужно. Запрещенные книги, прокламации и прочая нелегальщина есть у каждого артиста или писателя, стоит только поискать повнимательнее. Мода сейчас среди артистов и писателей – помогать всяким бунтовщикам. Андреева, знаменитая артистка, вместе с Горьким, тоже знаменитым, даже в Америку ездили, деньги для них собирали. Да и сейчас…

– Но всё равно, это нехорошо.

– Тебе решать.

Анастасия подумала минутку, и спросила:

– Ты считаешь, можно?

– Я считаю, что это будет полезно. Артисты поймут, что играть в революцию можно, а заигрываться не стоит. К тому же они получат репутацию «пострадавших от власти», что придаст им популярности. Станиславский считает, что вся эта возня вокруг нелегальщины отвлекает от сцены, и будет только рад, если артистов тряхнут разок-другой. Но можно и проще. Заплатить. У нас ведь есть деньги, деньга барона А. ОТМА. Вот и заплатим из них. Цену за недельный мастер-класс пусть назначит сам Станиславский.

– Я подумаю, – сказала Анастасия.

– Подумай, подумай. А петербургские корифеи будут учить нас пластике, танцу, что там ещё у артистов? Ставить дикцию…

– А это зачем? В кинематографе ведь не говорят.

– Не кинематографом единым жив человек. А театр? А выступать на собраниях? Перед народом, наконец? И это сегодня кинематограф немой, а лет через пятнадцать, через двадцать и заговорит, и запоёт, никаким граммофонам не снилось.

– Через двадцать… – протянула Анастасия разочарованно.

– Сестрица, через двадцать лет тебе будет тридцать три. Для актрисы это даже не расцвет, а предрасцвет, лучшее впереди. И звуковой кинематограф покорит весь мир.

– Кинематограф и сейчас покорил весь мир!

– Это только начало. Кинематограф будут показывать в каждом уездном городе, да что городе! В каждом селе будут! И вечерами пейзане семьями станут собираться в просторных залах и смотреть фильмы – российские, германские, американские, разные. О приключениях в африканских джунглях, на дне океана или на Марсе. Или Княжну Джаваху. Или – да много что будут смотреть. Каждый зимний вечер.

– Почему зимний?

– Летом работы много. А зимой можно и отдохнуть. Культурно развиться.

– Я подумаю, – ещё раз пообещала Анастасия, и ушла. Недалеко ей идти, совсем недалеко. Но я всё-таки проводил её.

Вот так и везде. Наняли мисс Брунни, платят ей по-царски, а подопечная ночами ходит по кораблю. Оно, конечно, следить за Анастасией круглосуточно задача для одного человека непосильная, но почему нет караульного поста у наших покоев?

Я подумал, и тут же заныла рана ступни. Год назад я порезался, сильно. Всё зажило, и зажило вроде бы без последствий, сухожилия оказались не задеты, но стоит мне заволноваться, как рана напоминает о себе. Предупреждает. Тревожный звонок.

Не знаю, как было прежде. При Петре Алексеевиче, при Николае Павловиче. Думаю, не лучше. «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». И злоумышленнику проникнуть на яхту, где служит почти четыреста – четыреста! – человек легче, чем на яхту с дюжиной моряков. Или не проникнуть, а подкупить кого-нибудь. Подкупить, чтобы бросил в бассейн битое стекло. Или чтобы подсыпал в еду порошочек. Или пронёс и спрятал в укромном месте адскую машинку. А уж просто писать отчёты, кто чем занимается – милейшее дело, и дорого не возьмут.

А вдруг… А вдруг мы и не идём в дальнее плавание из опасения бунта на корабле? Как в «Острове Сокровищ»? Поднимут чёрный флаг, нас возьмут в заложники, потребуют выкуп, а нет – так моментально в море?

Нога молчала. Значит, чушь, не бывать. Какой сегодня бунт? Урок «Потёмкина» извлекли: кормят команду отлично, я сам постоянно снимаю пробу. Вместе с Papa. Мордобоя на русском флоте нет как нет, худшее наказание – списать на берег или на другой корабль, потому что служба на «Штандарте» считается чистой, лёгкой, неизнурительной. Праздник, а не служба.

Тогда можно спать спокойно.

Мой новый гувернер, мсье Поль, француз (прислуга у нас разноплеменная, меньше шансов на заговор) живет рядом, через переборку. Каюта у него такая же, как и моя. Однотипная. Давно спит. У меня же в каюте четыре сигнальные кнопки и два сигнальных шнура. Всегда могу позвать на помощь, из любого положения. Если споткнусь, если плохо себя почувствую. На всякий случай.

Надеюсь, не придется пользоваться, а всё же спокойнее. И я должен два раза в неделю вызывать подмогу в учебных целях. Вызвать сейчас? И переполошить всех? Ну, нет, не буду.

А с кинематографом Анастасия неплохо придумала.

Привлечь на свою сторону Papa, думаю, удастся. Он любит всякую технику, полюбит и киноаппарат. Купит лучшие образцы и того, и другого, и третьего. Татьяна и Мария станут кинооператорами. Или наймем кинооператоров со стороны? Жизнь покажет. Но если сестрички станут популярными актрисами, это сыграет против революции. Я надеюсь. Ведь Мэри Пикфорд любит вся Америка.

А что, снять боевик «Неуловимые мстительницы», времён войны двенадцатого года. Одна тысяча восемьсот двенадцатого. Нашествие Наполеона, Москва, семья графа Ф., сам граф на войне, обороняет Ригу, а его дочери организуют отряд сопротивления. Переодеваются в мужские костюмы, стреляют, фехтуют, демонстрируют рукомашество и ногодрыжество…

Воображая картины будущей фильмы, я быстро заснул.

Глава 3

15 июня 1914 года

Первый пошёл!

– Милый Жоржик, пройдись, пожалуйста, ещё раз, – попросила Анастасия.

Милый Жоржик, Его Светлость принц Джордж фон Баттенберг, безропотно подчинился. Ещё, так ещё, ему не трудно.

Он шёл, Мария крутила ручку’Белл-Хауэлл', который Papa подарил ей на пятнадцатилетие. Рядом стоял лейтенант Непряйко, готовый по команде переставить треногу с киноаппаратом. Вес немаленький, Марии, пожалуй, и не по силам. Да и зачем, если есть лейтенант Непряйко?

– Снято, – докладывает она.

Анастасия снимает видовую фильму: «Визит британской эскадры». У нее могучий конкурент, Ханжонков: его компания и опытна, и авторитетна. У Анастасии, тем не менее, два больших преимущества: энтузиазм юности и титул, открывающий все двери. Она, со своей «экипой», побывала и на британских судах, что, впрочем. сделали и ханжонковцы, и на яхте госпожи Битти, куда ханжонковцев не пустили. Анастасия запечатлела себя, беседующую и с адмиралом Битти, и с госпожой Битти, и с леди Гвендолин Черчиль, и везде – или почти везде – присутствовали остальные сестры, присутствовал я, и присутствовал Papa. Куда Ханжонкову… Разве могли его операторы, пусть и очень искусные, гонять туда-сюда Его Светлость принца Джордж фон Баттенберга по аллеям Петергофа? Он, принц – сквозной персонаж, на нём держится фильма. Вот он обедает с Papa, вот он играет в теннис с Великой Княжной Ольгой Николаевной, вот угощает кабачком Биби, нашего слона, вот сражается в шахматы с цесаревичем Мной (на самом деле мы не играли, а только двигали фигуры по доске, впрочем, по правилам шахмат), вот он несёт службу на гигантском крейсере «New Zealand»…

Так бы бедному Жоржику бегать и бегать по аллеям, но пришёл Papa и позвал принца купаться. В море! Ах, как это здорово будет смотреться на экране!

Я в купальню не пошёл. В Балтике вода холодна – для меня. И вообще, ни в пруд, ни в бассейн меня теперь не заманишь. Только душ!

Вернулся к себе. В Петергофе мы живем на Нижней Даче, вид из окна роскошный: море.

Снаружи свежо, а здесь – самый раз. Я вышел на балкон, захватив бинокль. Бинокль – подарок адмирала Битти. Морской, рассчитан на дождь и снег. Тяжеловат, правда, но адмирал уверил, что это временно. Когда мне будет двадцать лет, бинокль станет гораздо, гораздо легче. То есть подарок жизнеутверждающий, мол, доживу я до двадцати лет, конечно, доживу! А пока к биноклю прилагается штатив, чтобы можно было смотреть долго и без усталости рук.

Но я обошёлся без штатива, использовав балконные перила как опору. Посмотрел. Вдали – два миноносца, стерегут. Вблизи – птицы летают.

И начал рисовать вид из бинокля. Пусть те, у кого нет морского бинокля, и даже никакого бинокля нет, представят, что он у них есть.

Я вернулся к прошлогодней идее, к графическому роману-химере, слепленному из «Тайны двух океанов», «Гиперболоида инженера Гарина» и «Пылающего острова». Тогда я не закончил работы, оно и к лучшему: за это время многое придумалось. Прежде всего – создать собственную команду, экипа, как в кинематографе. Самому рисовать десятки, тем более сотни изображений ни к чему. Я выдумываю героев, рисую их в фас и профиль, сочиняю сцены, сестрицы создают по моей идеи ситуации, а рисуют всё «командные художники» – это звучит лучше, чем «негры». Да неграми они и не были: фамилии указывались открыто, пусть и меньшим шрифтом. Я их особо и не искал, сами нашлись: писали в «Газетку для детей» с предложениями, мол, не нужны ли господину барону подручные на черновую работу. Присылали свои рисунки. Я выбирал. Проводил испытания. Ещё раз выбирал. И ещё. Быть в команде барона А. ОТМА – высокая честь. Только лучшие из лучших.

Двадцатый век – век конвейера. Девиз популярного, в смысле народного искусства простой: людям нужно много! И потому господин Форд для автомобилизации Америки делает несравненно больше, чем господа Рольс и Ройс для Великобритании – хотя автомобиль Ролс-Ройс гораздо лучше автомобиля Форда. Количество важнее!

Когда я изображал Зою Монтроз, к нам прибыл гость. Сазонов, министр иностранных дел.

Пришлось спуститься: я, конечно, маленький, но в отсутствии Papa я здесь – формально – за главного. Да, конечно, понарошку, но пусть привыкают.

Милостиво поздоровался. Сазонов учтиво поклонился. Спросил, нравится ли мне вид на Финский залив.

Вид прекрасный, ответил я. А Papa скоро будет.

Ничего, он подождёт, сказал Сазонов.

Надеюсь, господин министр, никто не объявил Нам войну?

О нет, Ваше Императорское Высочество, о войне речь не идёт.

Тогда я хочу вас спросить, господин министр. Для романа нужно. Я роман сочиняю.

Всегда к услугам Вашего Императорского Высочества.

Предположим, в порядке фантазии, что на наших заводах в Николаеве построили подводную лодку. Такую, каких в мире пока нет. Вроде жюль-верновского «Наутилуса».

Очень интересно, Ваше Императорское Высочество.

Так вот, можно ли будет этой подводной лодке выйти в Средиземное море? Пропустит ли её Турция через Босфор и Дарданеллы?

Позвольте уточнить, Ваше Императорское Высочество, эта подводная лодка – военная? Она входит в состав Черноморского Флота?

На ней команда военных моряков, и вооружение есть… кое-какое. Но к Черноморскому Флоту она не приписана, она выполняет Особые Поручения Государя Императора.

Хм… С одной стороны, Ваше Императорское Высочество, военные суда не могут идти через Босфор и Дарданеллы. Нельзя. С другой…

С другой, господин министр?

Можно договориться с Турцией, чтобы она разрешила проход. В порядке исключения. Английское толкование Договора о Проливах это допускает. Разумеется, Ваше Императорское Высочество, в жизни всё непросто, но в романе… Это ведь будет роман для юношества?

– Для всех, – ответил я. – Для мальчиков и девочек. У вас её кто читает, «Газетку»?

– Племянники и племянницы, – ответил Сазонов и вздохнул.

Почта, приходящая в «Газетку», показала, что взрослые читают её столь же часто, сколько и дети. Подписываются для детей, но ведь интересно, что там для детей пишут. А пишут хорошо. Без злобы. В газетах для взрослых её уж больно много, злобы. Потому для спокойствия души взрослые любят почитать «Газетку» на ночь. И детям вслух. И графическими романами не пренебрегают. Лев Толстой великий писатель, но хочется чего-нибудь полегче, для отдыха утомлённой души. Министру тоже нужно отвлечься от докладов и прочих серьезных бумаг.

Тут пришёл Papa, и они, Papa и министр, отправились в кабинет. Заниматься государственными делами.

Я уже совсем было собрался вернуться к себе, решать важный вопрос, каким он должен быть, Пётр Петрович Гарин, с бородой, или без, как заявился Жоржик. Его Светлость принц Джордж фон Баттенберг.

Спросил, где Papa. Я ответил. А скоро ли он освободится? Как знать. Господин Сазонов специально прибыл из Санкт-Петербурга, хотя его сегодня и не ждали, значит, дело срочное, дело важное.

Жоржик явно нервничал, но пытался скрыть. Я, для разговора, спросил его, может ли «New Zealand» попасть в Чёрное Море. Мол, сочиняю графический роман, и не хочу наделать глупых ошибок.

Жоржик на мгновение задумался и ответил, что сейчас, в мирное время, это невозможно, Турция не пропустит через проливы.

А в военное?

А в военное зависит от ситуации. Если Великобритания будет с Турцией воевать, то и спрашивать никто не станет. Если будет с Турцией союзником, то союзника Турция, пожалуй, не только пропустит, а будет умолять прийти. А вот если Турция и Великобритания будут находиться в состоянии взаимного нейтралитета, тогда проливы останутся закрытыми, и крейсер пройти в Чёрное море не сможет. То же справедливо и в отношении России.

Не справедливо, а несправедливо, сказал я. Выходит, Россия не может пригласить Флот Великобритании в гости, к примеру, в Ливадию?

Выходит, нет.

А ведь и Россия, и Великобритания – Великие Державы, не так ли?

Великие, подтвердил Жоржик.

А Турция?

Турция, точнее, Османская Империя? Сейчас, пожалуй, полувеликая. В восемнадцатом веке была сильна. В семнадцатом – очень сильна. А что будет через сто лет? Как знать, как знать.

И всё равно, если великая держава Россия не может свободно выходить в океан, если проход ей загораживает держава не великая, а просто большая – это нехорошо, сказал я.

Разговор вёлся на английском. Я последнее время делаю успехи в иностранных языках. Немецкий – язык науки. Французский – язык дипломатии, и вообще – межнационального общения высших кругов. Английский… На английском разговаривают англичане.

Всё меняется, загадочно сказал Жоржик, и с нетерпением посмотрел в сторону кабинета Papa.

Жоржик – наш родственник. Он – правнук королевы Виктории. Как и я. А мои сёстры – правнучки. А Mama, как всем известно, внучка. Великий же Князь Сергей Александрович доводился Жоржику дядей, как доводился он дядей и Papa. Сестрица Ольга говорит, что Жоржик похож на брата Papa, Георгия Александровича, оттого Papa к нему особенно благосклонен. А я подумал, что вот Сергей Александрович умер во цвете лет, и Георгий Александрович умер во цвете лет, я очень серьезно болен – неладно что-то в европейских королевствах. Как бы и Жоржику не умереть во цвете лет. Нет, близкородственные браки не есть хорошо. Если вдруг, вопреки всему, доживу до свадьбы-женитьбы, буду свататься к японской принцессе. Или к китайской, корейской, вьетнамской, сиамской, да мало ли невест в Азии? Пора освежить императорский генофонд. Обогатить. Только сначала дожить требуется.

Наконец, Сазонов покинул кабинет Papa, и Жоржик устремился туда. Запросто, по-родственному, Государь на отдыхе, в семейном кругу, без лишних церемоний. Сазонов же, прощаясь, поклонился – и ушел задумчивый-задумчивый.

В альбоме я изобразил обоих, Жоржика и Сазонова. Просто для тренировки, в романе их не будет. Никаких реальных лиц, таково требование Papa. Иначе могут случиться дипломатические осложнения.

Подошли сестрички. Отснятую плёнку сегодня же передадут в лабораторию, которая теперь больше работает на Анастасию и компанию, чем на Papa. Но оплачивает её работу барон А. ОТМА. В копеечку обходится, но аванс за Петра Петрова пока держит кинокомпанию на плаву.

Сестрички щебетали о том, о сём. Строили грандиозные планы. Сестрица Ольга сказала, что с ней пытается связаться Ханжонков. Окольными путями. Прознал, что мы снимаем фильму, и предлагает сотрудничество. На самых выгодных условиях. Оно понятно – хочет получить доступ к киноматериалу. Да и само участие в его предприятии барона А. ОТМА – огромный для него плюс. Сенсация, государственные заказы, и тому подобное.

Но нам-то он зачем?

– Я, сестрички, маленький мальчик. А вы большие. Вам и решать. Посоветуйтесь лучше с ma tante Ольгой, она, кажется, собиралась вечером приехать с Петей.

Тут и Жоржик показался. Выглядел он и грустно, и озабоченно.

– Я должен покинуть вас, – сказал он. – Служба!

Девочки огорчились: у них были свои планы на Жоржика. Но что делать, что делать…

Мы и стали обсуждать, что делать, и с чего начать. Но тут из кабинета выглянул Papa:

– Алексей, когда освободишься, зайди, пожалуйста, ко мне.

Однако! Никогда Papa не разводил со мной политесов. «Когда освободишься», как же. Да и «пожалуйста» лишнее.

Понятно, что освободился я мгновенно.

– Я прибыл, любезный Papa, – сказал я, войдя в кабинет.

В кабинет я захожу редко. Только когда зовёт Papa. Здесь он работает над документами, принимает министров и прочих важных людей, или просто думает, и его в это время отвлекать нельзя.

– Садись, садись, Алексей, – Papa показал на круглое кресло перед столом, за которым он сидел. Нет, восседал.

А вот в кресло он меня и вовсе никогда не усаживал. Это кресло для самых-самых важных особ, обыкновенно министры докладывают стоя.

Я уселся. Кресло для меня высоковато, но не очень, последнее время я быстро расту. Нет, не слишком быстро. Просто – быстро.

Papa смотрел на меня внимательно. Вглядывался. С удивлением и даже с опаской.

Молчание затягивалось.

– Что-то не так, любезный Papa? – первым не выдержал я. – У меня грязное лицо? Я испачкался?

– Что? Лицо? Нет, нет. Видишь ли… Помнишь, ты говорил, что видел во сне смерть эрцгерцога Фердинанда?

– Убийство эрцгерцога, убийство. Да, помню, видел. Мне приснилось, что его убили. Кажется, в Сараево.

– Видишь ли… – Papa замялся на пару секунд, потом продолжил:

– Видишь ли… Сегодня… – и вдруг выпалил: – Сегодня в Сараево застрелили эрцгерцога Франца Фердинанда.

– Сегодня? Ну, значит, сегодня, – я даты не помнил. Точно в четырнадцатом году, точно летом, точно не в августе, а вот июнь или июль – нет, не скажу. Учился-то я в двадцать первом веке неплохо, даже хорошо учился, но где был я, а где Первая Мировая. Я же не думал, не гадал, что стану цесаревичем.

– И что мне теперь с этим делать?

– Это вы меня спрашиваете, любезный Papa? Или себя?

– А что тебе ещё снится? – ушёл от ответа Papa.

– Всякое. Часто пустяки. А иногда – особенные сны. Нечасто.

– Особенные?

– Я их так называю. Это… Это вроде кинематографа, будто кто-то мне их показывает.

– Кто-то?

– Как бы я, и как бы не я. Во сне я понимаю, как это получается, но когда просыпаюсь – быстро позабываю.

– Забываю, – поправил меня Papa. – Не «позабываю», а «забываю». Ты не гоголевский Городничий, ты Великий Князь и цесаревич.

– Забываю, – согласился я.

– Так что ты видишь в особенных снах?

– Картины прошлого. Картины будущего.

– Прошлого? – видно было, что Papa старается оттянуть главное, то, что ему сказать необходимо. – Что именно?

– Например, я знаю, как погиб Дмитрий Иоаннович, князь Углицкий.

Сна я никакого не видел, собственным умом дошел, но помалкивал. А теперь и пригодилось.

– Царевич Дмитрий? Как? Его убили по приказу Годунова?

– Никак нет, любезный Papa. Борис Годунов невиновен.

– Значит, сам себя зарезал?

– Нет, не сам.

– Тогда как?

– Он играл с другими детьми. В ножички. Поссорились. И сын кормилицы, Петрушка, его зарезал.

– Сын кормилицы? – недоверчиво спросил Papa.

– Сын кормилицы, – подтвердил я. – Дмитрий его толкнул, свиньей назвал, а Петрушка не стерпел. Они в ножички играли, он и полоснул царевича. По горлу. Петрушка был постарше царевича, легко справился.

– Это могло тебе и просто присниться. Мало ли что нам снится.

– Конечно, – легко согласился я. – Дело не в имени. Что значит имя? Мог Петрушка, а мог и Ванюшка. Но убил Петрушка. А остальные, Ванюшка и Гришка, царевича за руки держали.

– Но почему?

– Из вредности. Завидовали они Дмитрию. Лучший кусок Дмитрию, игрушку какую – Дмитрию, одежду новую – Дмитрию.

– Ладно, оставим, – решил сменить тему Papa. – А что дальше будет, ты видел?