Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 259 (всего у книги 292 страниц)

– Но… Не мог бы ты быть к нему помягче? – сказал Papa. – Григорий многое повидал, многое знает…

– Что значит – «не мог бы»? Разве я буду видеться с ним снова? В нашей стране множество превосходных, интересных, талантливых людей – врачей и воителей, путешественников и поэтов, тружеников и дипломатов, инженеров и авиаторов, драматургов и художников. И я хочу видеть их, говорить с ними, получать от них знание. Это будет полезнее во всех отношениях. А Григорий, что Григорий… Поговорю и с ним… как-нибудь. Портрет маслом напишу – если научусь писать маслом.

На таком сомнительном компромиссе родительский час и завершился.

– Мы проводим тебя, – сказал Papa примирительно. Его тоже беспокоит лестница.

И они проводили.

– Алексей, ты говорил, что тебе удался рисунок с Григория Ефимовича, – сказал Papa.

– Думаю, удался, – скромно подтвердил я.

– Не покажешь?

– Отчего ж не показать, – и я протянул Papa альбом.

Он раскрыл его. Долго смотрел, потом молча протянул Mama.

Та тоже смотрела долго, потом закрыла альбом. Не хотела видеть. Боялась.

– Это… Это твоя работа? – спросила она.

– Вы же видели, Mama.

– Кто тебя научил так рисовать?

– Жизнь, – сказал я. – Хотя посещать Академию Художеств я бы не прочь. Маслом учиться писать, общаться с другими, и вообще…

Papa и Mama пожелали мне добрых снов, Mama даже поцеловала – и они удалились. Думать и гадать.

Положим, они почти уверены, что кто-то меня настраивает против Распутина, хотя и непонятно, кто, где и когда, я всё время на виду. Но почему я говорю не так, как должно восьмилетнему мальчику? И, наконец, откуда взялось у меня умение рисовать?

Я раскрыл альбом.

На первый взгляд, портрет как портрет. Благообразный человек спокойно смотрит перед собой. Нет, для восьмилетнего и это очень удивительно, но здесь другой случай.

Через короткое время становится видно, что и смотрит человек не так уж спокойно, и что вид у него не вполне благообразный. А еще через пару минут хочется просто закрыть альбом, и не видеть этого человека. Слишком уж тревожно.

Да, научился. И догадываюсь, каким образом.

Всего-то и нужно – сначала умереть, а потом воскреснуть.

Глава 8

9 февраля 1913 года, суббота

Выясняем отношения

– Как красиво!

Сёстры разглядывали новенькие, пахнущие клеем и краской книжки. «Три поросёнка» вышли в свет! И нам привезли целую пачку, сто экземпляров.

Это тётя Ольга, великая княгиня Ольга Александровна расстаралась. Заказала издательству «Парфенон» подготовить и выпустить тираж, тысячу экземпляров. За свой, то есть тётушкин, счёт. Её вклад в спасательную экспедицию.

Тысяча экземпляров – мало? Но так и задумано. Эта тысяча – «специальное издание», нумерованное, оно будет распространяться в высшем свете по возвышенным же ценам. Кто сколько даст. А потом, по завершении, наступит время тиража «общедоступного издания», уже от издательства, первый завод десять тысяч экземпляров, дальнейшая судьба – по результатам продаж. Наши отчисления, роялти – пятьдесят процентов. Это вам не ЭКСМО, да и с императорской семьёй шутки плохи.

«Специальное издание» распространять будет и сама тетя Ольга, и её подруги и знакомые из благотворительных организаций. А не хотим ли попробовать себя в этом деле мы?

Хотим! И попробуем! И вот перед нами сотня книжек.

Выглядят хорошо, даже отлично.

Но кому мы можем их продать? Где? Когда?

Были у меня идеи, которыми я поделился с Ольгой Александровной, и та их одобрила.

И вот мы сидим и работаем. Каждый подписывается под своим персонажем. Я – Волк, Анастасия – Ниф-Ниф, Мария – Нуф-Нуф, а Татьяна – Наф-Наф. Ольга оставляет автограф прямо на первой странице, рядом с автором – бароном А. ОТМА, всё с заглавных букв.

Тетушка своим подругам под огромным секретом поведала, что барон А. ОТМА – это цесаревич и его сёстры, Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Только т-с-с-с, никому! Ну, конечно, конечно, конечно…

Эта партия, с нашими автографами, пойдёт к людям денег. Крупным промышленникам, банкирам, купцам. Нет, их не будут продавать, такое не продаётся. Их будут дарить! Нам самим в раздаче слонов участвовать нельзя, не подобает, но какой купец откажется в ответ пожертвовать некую сумму на благое дело, на спасение русских путешественников из смертельного ледяного плена? Какой откажется – тому не дадут, всё обговаривается заранее. Тем более, что число книг очень и очень ограничено. Только для самых-самых. И вот за то, чтобы попасть в число самых-самых, глядишь, и тряхнут мошной. На это расчёт.

Сто раз расписаться – не такое простое дело. Но я старался. Подпись у меня простая, без излишеств, тем и хороша. И потому я быстро справился с этим скучным и неинтересным делом.

И сестрички старались. Ольга объяснила, что эти книжки будут передаваться из поколения в поколение с любовью и благоговением, как драгоценные реликвии, вернее, книжки и станут драгоценными реликвиями после того, как мы поставим на них наши подписи.

Ну да. Так и будет.

Закончили – и за учёбу. Каждый день, за исключением двунадесятых праздников, мы учимся.

У меня урок французского. И мсье Пьер отмечает, и я чувствую – впрок мне французский. Хорошо заходит. Конечно, и учитель замечательный, и учу много, но, возможно, мы, Романовы, просто талантливы на языки? Николай Павлович, Александр Николаевич, Александр Александрович, Papa – всем языки давались легко.

С другой стороны моя мама там, в двадцать первом веке, тоже, наверное, не случайно выбрала профессию учительницы иностранных языков. Не истории с географией, не русского языка и литературы, а именно иностранных языков. Чувствовала в себе способности. Или знала.

Как бы там ни было, но лопочу я довольно бойко, за словом в карман не лезу. Нет, до уровня С2 пока далеко, зато В2 – рядышком. Вот-вот.

Дочитываем «Детей капитана Гранта». А потом просто разговариваем на разные темы. Мсье Пьер порой делится впечатлениями о жизни в России. В отличие от меня, он свободно выходит в люди – то есть гуляет по Царскому Селу, а в свои выходные, которых у него два в месяц, ездит в Санкт-Петербург. Имеет право, так оговорено в контракте.

Но сейчас мы говорили не о капитане Гранте, а о капитане Седове. Я рассказал, что хочу собрать деньги для организации спасательной экспедиции, уже собираю. Собрать необходимую сумму вы, mon prince, вероятно, соберёте, но сама экспедиция, её организация – это же очень серьёзное дело, требующее не только желания, но и умения, знания, опыта. Я ответил, что и не помышляю самому организовывать экспедицию, мое дело – способствовать финансированию. А кто же её организует, спросил мсье Пьер, очевидно считая, что я, как всякий, начитавшийся Жюля Верна, полон мечтаний прекраснодушных, но несбыточных. Буду искать, ответил я, буду искать. Россия богата не только землями, главное богатство державы – люди.

С этим, mon prince, невозможно не согласиться, сказал мсье Пьер. И предложил после «Детей капитана Гранта» взяться за «Voyages et aventures du Capitaine Hatteras». Это у него такой подход, он как бы на равных с учеником, хочешь – будем читать Гаттераса, а не хочешь – ну, найдем ещё что-нибудь. Книжек много.

Я согласился, и выдвинул встречное предложение:

– Для сбора денег нужна организация. Я хочу учредить «Полярный фонд», который будет заниматься подобными делами, поскольку уверен: экспедиция Седова – не первая и не последняя.

– Интересная идея, – ответил мсье Пьер.

– Но по нашим законам, несовершеннолетний не вправе заниматься финансовыми делами. Не могли бы вы, мсье Пьер, взять на себя обязанности казначея фонда?

– Я… Я должен подумать, – видно было, что предложение застало учителя врасплох. – Узнать о юридической стороне, ведь я иностранец, гражданин Швейцарии.

– Разумеется, разумеется, – а сам подумал, что гражданину Швейцарии доверять будут больше, чем гражданину России. Такая уж репутация у тех, и у других. Я бы и сам не прочь разместить центнер-другой золота в швейцарском банке. Ещё и размещу!

После урока (у меня свой, у сестёр свой) Papa повел нас на прогулку. В парк. Моциона ради. Papa сторонник здорового образа жизни, его девиз «Сила в движении!», где под силой подразумевается здоровье, умственное и физическое. Вот и сейчас мы не просто гуляем, а катаемся на лыжах. То есть на лыжах Papa и сёстры, а я на санках. Санки у меня не простые, ближе к извозчицким, кресло на платформе, а платформа на лыжных полозьях – а можно поставить и на коньки. Только вместо лошади у меня дядька Андрей. Либо впереди, тянет, либо позади, толкает. Не быстро? А мне быстро нельзя. Но и не медленно, от лыжников не отстаем. Дамский лыжный костюм – та же длинная юбка, только шубка короткая. Не очень и побегаешь. Ровно идём.

Дошли до Белой Башни. Papa и девочки катаются с горки, по сути – пологого холмика. В парке есть холм и повыше, Парнас, но сегодня мы здесь. Вдруг и я захочу прокатиться по наезженной дорожке? На саночках?

Но я не хочу. Не-не-не. Вдруг санки опрокинутся, я вывалюсь, ударюсь… Мне это часто снится. Дежурный кошмар.

Поэтому дядька Андрей подвёл меня к парковой скамейке. Конечно, чистой, снега на ней быть не может, но дядька постелил медвежью полость.

– Садись, ваше высочество! – он со мною просто, потому как – боевая обстановка. Некогда в бою титуловать полностью, а для меня любой выход на природу почти бой. Ну, как споткнусь?

Я сел. Тепло, светло, красота.

И я красивый. Нет, не в ферязи, ферязь – это для праздников, для показа чужим, а я среди своих, отдыхаю. Волчья шапка, волчья шуба, я злой и страшный серый волк! На руках меховые рукавицы, а на ногах не берцы, а валенки. Тоже удобная обувь, и тёплая. Особого мороза нет, природа дала послабление, но мёрзнуть не хочется.

Подъехала полевая кухня. Да-да, куда мы, туда и кухня. На салазках, четверо в обслуге: повар, поваренок, и два мужика-за-всё. Хорошо быть императором!

Вроде пикника, свежий воздух пробуждает аппетит. Нет, ничего особенного нам не предложат, всё скромно, Papa сам бы и вовсе ничего не желал, но вдруг я чего-нибудь захочу? Я – особенный, что есть, то есть.

Я захотел чаю, японского. Нам недавно японский император чай прислал в подарок. Особый, зелёный, очень, говорят, полезный. Особенно для таких, как я. Может, намекает, что в курсе о моём недуге, а, может, просто любит чай, и всех им одаривает, японский император. Чай этот мельчайшего помола, pulvis subtillissimus (я медицинских книг немало прочитал, там, в двадцать первом веке). И готовят его на японский манер – в подогретую кружку льют горячую воду, но не кипяток, взбивают венчиком, добавляют канадский кленовый сироп и кокосовые сливки, опять взбивают, и таким, взбитым, подают.

Вкус, как сказал один умный человек, «спцфческий», но я привык, и теперь пью с удовольствием. И в самом деле бодрит и радует, рекомендую. Если вам тоже японский император пришлёт чай в подарок.

Поваренок Васька подал чай на подносе. Я поблагодарил, спасибо, Васечка. Всей дворцовой прислуги я, конечно, не знаю, но с кем встречаюсь лично – запоминаю имя, а у старых, кому за сорок, и отчество. Так Papa научил. Вежливость, говорит, ничего тебе не стоит, а людям приятно. Да тебе самому тоже будет приятно, только попробуй.

И да, как с чаем – привык, и приятно, кажется, что иначе и нельзя. Только «тыкать» неудобно, но – нужно, говорить слугам «ты», это вроде знак доверия, милости, на «вы» переходить нужно, когда чем-то или кем-то недоволен. Каков монастырь, таков и устав.

Кружку держу руками, выпростал из рукавиц, и держу. Японский чай по правилам высокого искусства нужно пить из деликатнейших фарфоровых чашечек, но мы не в Японии, мы в России, у нас морозные зимы, и потому глиняная кружка с толстыми стенками удобнее, она ещё и грелка, долго держит тепло.

Поставил кружку на поднос, взялся за карандаш. Рисую. Изображаю Белую Башню, деревья, лыжников. Людей без прорисовки, некие люди, и ладно. После японского чая разные идеи сами лезут в голову. Переписать «Темную башню» Кинга. У него тёмная, у нас светлая. У него – красный король, у нас – белый. И Стрелок сотоварищи идут к белому королю на помощь, вызволить из башни. Чем не сюжет, а? Нет, писать не собираюсь. Там, в загранице, если будет литературная артель, тогда… Толстому и отдам, Алёшке.

Подошла Ольга. Видно, накаталась. Или решила, что мне скучно, надобно развлечь братика.

– Пьёшь чай?

– Пью, – с достоинством ответил я. Ольга махнула рученькой, Васька тут как тут.

– Васенька, можно и мне чаю, – вроде бы спрашивает, а на деле – повелевает. Она природная царевна, не переселенец, как я. У неё само получается.

Васька и рад стараться. Бегом, бегом.

– Можно посмотреть?

Я подал альбом.

– Очень хорошо, – похвалила Ольга.

Ну да, хорошо. Но без изюминки.

Поварёнок принес чай. Ольга попробовала.

– Замечательно. Поблагодари, Васенька, Егорыча, скажи ему от меня спасибо.

Я ж говорю – природная царевна, настоящая. Я вот как-то и не подумал о поваре.

Пьём не спеша.

– Дядька Андрей, мороз не велик, а стоять не велит. Ты тоже сходи, погрейся, а мы тут посидим, посекретничаем, – сказал я дядьке. Это нормально, на кухне всегда есть что-нибудь для прислуги. Нет, не японский чай, но сбитень, и пирог с рыбой или картошкой найдутся. Слуга, как и солдат, должен быть трезв, но сыт, говорит Papa. Сытый солдат – стойкий солдат.

Когда мы остались вне зоны прослушивания, я сказал:

– Ольга, у меня к тебе разговор. Только серьёзный.

– Ой, можно, я сначала чай допью?

– Тогда и я допью.

Сказано – сделано.

Когда кружки опустели, а животы, напротив, наполнились теплом, Ольга сказала:

– Теперь я вся внимание.

– И очень хорошо. Потому что речь пойдет о тебе.

– Начинай, – сказала она спокойно.

– Ты читала акт нашего пра, императора Павла Петровича? О престолонаследии?

Ольга замедлилась с ответом, чем я и воспользовался:

– Конечно, читала. И не раз. Знаешь наизусть.

– Даже если знаю, что с того?

– Тогда ты знаешь, что следующим монархом, вероятно, будешь ты.

– Это почему?

– Это по закону. До моего рождения наследником считался дядя Михаил, но это неправильно.

– Почему? – я видел, что Ольга напряжена, но сам, напротив, расслабился, и говорил голосом обыкновенным. Хотя что обыкновенного, когда такой разговор ведёт восьмилетний пацанчик?

– Он и в самом деле был наследником, но только от момента, когда наш Papa присягнул на верность престолу после смерти дедушки, и до момента твоего рождения. Ты родилась – и всё, у Papa появилась своя линия наследников. И до моего рождения в этой линии была первой ты – как раз согласно акту о престолонаследии. А потом родился я.

– Потом родился ты, – Ольга сказала как-то странно. Не тем голосом, которым она говорит обычно. По крайней мере, говорит со мной.

– Родился, и стал наследником номер один, – продолжил я как ни в чем не бывало. – Но я родился больным, и живу больным. Посмотри на нашего Papa!

Император бодро поднимался на горку ёлочкой.

– В священном писании написано как? В священном писании написано так: «Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят». Псалтырь, псалом восемьдесят девять, стих десять, – блеснул учёностью я. – Papa восемьдесят лет исполнится в одна тысяча девятьсот сорок восьмом году. И даже если семьдесят – это одна тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Ты в самом деле думаешь, что я доживу до тридцать восьмого года? Мне бы до двадцать пятого дожить, и то будет невероятная удача.

– Не говори так, – сказала Ольга.

– У нас, сестрёнка, разговор не милых родственников, а потенциальных императоров. Тут не на чувства уповать следует, а на трезвый расчёт. А трезвый расчёт показывает, что при нормальном, естественном течении событий императором мне не быть. Очень вряд ли.

– Естественном течении событий?

– Ну да, когда идёт всё как по писаному. Но гладко было на бумаге. Всякое в жизни случается, вспомним хоть прадедушку, императора Александра Николаевича, или далекого пра, Павла, первого своего имени. Или ещё дальше, Петра, третьего своего имени. Да и со вторым своего имени всё не просто. А ещё внезапные болезни, крушения поездов… Тогда да, тогда в случае непредвиденной кончины Papa я стану императором. Но опять же вряд ли надолго. Вот предположим… только предположим, как вариант, – опередил я протест Ольги, – что Papa скончается в восемнадцатом году…

– Тысяча девятьсот восемнадцатом, – механически поправила Ольга.

– Разумеется. Тысяча девятьсот восемнадцатом. Императором объявляют меня. Но мне всего четырнадцать. Кто будет регентом?

– Кто?

– Ты и будешь, Ольга. В восемнадцатом тебе исполнится двадцать три, ты давно совершеннолетняя, и ты становишься престолонаследницей – за мной. У меня-то в восемнадцатом году детей не будет, откуда.

– Но Mama…

– Mama будет вдовствующей императрицей, и только. Второй, вместе с бабушкой Марией.

Я не хочу, чтобы она стала регентом.

– Почему?

– Опять отвечу тебе не как почтительный сын, а как великий князь великой княжне. Ты родилась великой княжной, наследницей престола великой империи. А Mama, при всём почтении – четвертая дочь герцога Гессенского. А что такое Великое Герцогство Гессенское? Я смотрел в справочнике. Оно вдесятеро меньше Тамбовской губернии, это самое Великое Герцогство. А Тамбов, как тебе известно, на карте генеральной кружком отмечен не всегда. Ты посмотри вокруг!

Ольга посмотрела.

– И что я должна увидеть? – спросила она.

– Это огромный парк. При матушке Екатерине здесь, ну, рядышком, жизнь кипела: маскарады, балы, фейерверки, музыка, веселье, и сотни гостей. А мы живём, как швейцарские робинзоны, честное слово. Тихо, скучно, уныло. И, повторю, Mama не была наследницей. Ни разу. И потому живёт она принципами и привычками четвертой дочери захудалого герцогства. Экономит на спичках, и вообще…

– Экономия – не самая плохая черта.

– Согласен. Но есть экономия и экономия. Маскарады и фейерверки Екатерины обходились казне в копеечку, но оно того стоило. Они, маскарады, сплачивали общество вокруг императрицы, права которой на престол были, скажем так, сомнительными. Но никакой сколь-либо заметной оппозиции не было, напротив, дворяне стеной стояли за матушку Екатерину. Это делало державу крепкой. А именно о крепости державы и должен мыслить монарх.

А кто вокруг нас? У нас гостей – кот наплакал. И когда они приезжают, особенно бабушка, у Mama сразу начинает болеть голова, и она уходит к себе.

– У неё часто болит голова, – вступилась за Mama Ольга.

– Превозмоги! Потерпи! Выпей порошок аспирина! Почему-то когда сюда заявляется Распутин, голова у Mama не болит никогда!

Глава 9

9 февраля 1913 года, суббота

Выясняем отношения (продолжение)

– Тебе не нравится Распутин?

– Мне не нравится, что его слишком много, и он слишком близко. Матушка Екатерина Ивана Андреевича Крылова потчевала, Ломоносову покровительствовала, с Вольтером и Дидро в переписке состояла. Александр Павлович Карамзина привечал, Николай Павлович с Пушкиным на балах беседовал, Жуковского в воспитатели цесаревича взял, Гоголя за «Ревизора» уважал. А тут…

– Ты не веришь в Распутина!

– Верить в Распутина? Я верю в единого Бога Отца, и в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, и в Духа Святого верю, и в воскресение мёртвых верю доподлинно. А в Распутина нет, не верю. Может, он и хороший человек. А может и нет. Как он вообще попал в палаты царские, откуда взялся? У нас же не проходной двор. Кто-то его привёл, познакомил с Mama. Вопрос – зачем?

– Чтобы он тебя лечил!

– Может быть, может быть… Не в Распутине дело, а в том, что других вокруг нас нет. Пушкина нет, Ломоносова нет, Суворова с Кутузовым нет. Но и это так… не ко времени, не сейчас. Просто я хочу объяснить, почему Mama в регентах – это нехорошо.

– А я – хорошо.

– Именно. Так что готовься возглавить Империю.

– Как готовиться?

– А я знаю? Мне восемь лет, сестренка.

– А говоришь, как будто тебе все девять.

– Такая у нас, людей царской крови, судьба – взрослеть быстро. Монархами Романовы ведь не по прихоти случая стали, таков был промысл Божий. И если кому много дано, с того много и спрашивается, то справедливо и обратное: с кого много спрашивается, тому многое дано. Вот и дало мне провидение… способности, скажу так. Повзрослеть умом. Потому что времени у нас мало. Совсем мало.

Ольга посмотрела на меня пристально:

– Это ты о чём?

Я спохватился. Не хватает только рассказать ей о Подвале. Довольно и моих кошмаров.

– Это я о том, что скоро мы вернемся домой. Так что говорю напоследок: готовься! Танцы, рисование, музыка, вышивание крестиком – это, конечно, замечательно, но для царских детей только потеха. А дело – это другое. Я буду настаивать на изучении права, экономики, экономической географии, химии, математики, военного дела – это обязательно. И тебе, как вероятной императрице, советую. Для начала. Учиться, учиться и учиться управлять государством самым настоящим образом! Или вот предмет: умение завоевывать друзей и оказывать влияние на окружающих – есть такая наука? Думаю, есть, только не всякого ей учат.

Я видел, что Papa и сёстры спускаются с горки. Прогулка явно идет к завершению.

– И ещё: помни поправку Александра Павловича о морганатических браках, не выходи замуж за кого попало. Только за принца императорской фамилии, не меньше. Никаких шестых сыновей великих герцогов замухрыжских!

– Где ж их искать, таких принцев?

– Искать не нужно, сами прибегут, вот увидишь.

Ольга рассмеялась, а потом загрустила:

– Нельзя мне замуж, дети больные будут.

– Кровоточивостью? Вот чего не бойся, того не бойся. Ты от этой болезни свободна.

– Откуда ты знаешь?

– Рыбак рыбака, а гемофилик гемофилика видят издалека. Говорю честно – ты здорова. Потому не страшись. Я, как брат и цесаревич, советую обратить внимание на Китай или Японию.

– Какую Японию?

– Ту самую, на востоке. У них и чай интересный, и вообще… Только намекни – и сразу прискачет. У них три принца, Хирохито, Ясухито и Набухито.

– Выдумываешь, – рассмеялась она, но видно: настроение у Ольги поднялось. Верит мне, не верит, а хорошая весть дорогого стоит.

– Газеты читаю. Смотри, Ольга, если не будешь читать газет, не узнаешь, в какой державе какой принц появился. Газета – это не чтение от скуки, газета – это наши глаза и руки!

Последнюю фразу расслышал Papa.

– Что, Алексей, хочешь читать газеты? – спросил он.

– Хочу. Почему у нас в библиотеке нет «Газетки для детей»?

Ольга, да и остальные сестрички посмотрели на меня испуганно. Видно, я коснулся неудобной темы.

– Видишь ли, Алексей… Mama считает, что это неподходящее чтение, – сказал после короткой паузы Papa.

– Почему? Газета одобрена министерством Народного Просвещения. И я спрашивал отца Александра, он сказал, что «Газетка для детей» чтение полезное и благонравное.

– Но… Тебе ещё рано, тебе только восемь лет.

– А сёстрам? И потом, что значит – рано? Газета для детей, я тоже ребёнок, чего ждать? Совершеннолетия?

– Mama считает, что это неподходящее чтение, – уже твёрже сказал Papa.

– Ну да, ну да. Неподходящее. Остальные дети России читают, а нам, значит, неподходящее. Знаешь, Papa, если другие дети читают больше нас, они будут знать больше нас и уметь больше нас. Как же мы будем ими править, если они знают и умеют больше нас?

– А откуда ты узнал о «Газетке для детей»?

– Из «Русского инвалида». Ты оставил на столе, а я прочитал объявление. Нам что, вообще газет не читать?

– Некоторые газеты тебе читать рано.

– Ага, ага, «Газетку для детей» рано, конечно.

– Mama желает тебе только добра. Всем вам – только добра, – возвысил голос Papa.

– Не сомневаюсь. Но мы живем, как в оранжерее. Тепло, светло, добрые садовники…

– Разве это плохо?

– Россия ведь не оранжерея. В России совсем не везде и далеко не всегда тепло и светло. И садовники добры тоже не всегда. Что будет с нами, когда в нашу жизнь придут морозы?

Наступило молчание, и мы услышали тишину. Я вообще-то люблю тишину. Но порой её слишком много. Мы же в сердце России, а не на необитаемом острове. Да, я хочу музыку, веселье, смех, фейерверки, чтобы вокруг были нарядные и радостные гости, и среди них – Пушкин, Крылов и Жуковский.

– Мы подумаем, – сказал Papa.

Мы, Николай Второй…

Буквально.

Пока мы рассуждали, Татьяна, Мария и Анастасия тоже стали пить чай. Как иначе? Я пил, Ольга пила, значит, им тоже нужно. Необходимо.

Пили и нахваливали, какой, значит, замечательный этот чай, бодрит и освежает. И как хорошо сделал японский император, прислав его Papa.

Я сидел и помалкивал, хотя мне казалось, что мена неравноценна: Япония получила Курилы и половину Сахалина, а мы – несколько фунтов чая, пусть и самого распрекрасного.

А затем мы двинулись домой, усталые, но довольные, как писал я в третьем классе в школьном сочинении. Все так писали.

Но я представил наш маленький отряд с высоты птичьего полёта, и мне стало грустно. Да, Государь, да, Наследник, да, Великие Княжны, но с высоты кажется – идут мизерабли, одинокие и никому не нужные. Или постапокалипсис какой-то.

Площадь нашего парка равна площади парка Горького в Москве. Я никогда не был в парке Горького, но иллюстрировал роман, в котором парк был главной локацией, и потому изучил и план, и виды, и статистику. В парке Горького двадцать первого века ежедневно бывают десятки тысяч человек, а в выходные и праздники все сто. Нет, сто тысяч человек – это перебор, но и пустыня печалит. Нет у нас товарищей, нет у нас друзей.

У меня есть назначенный другом Коля, сын доктора, шестилетний мальчик. Иногда играю с сыновьями дядьки Андрея. А сёстры и этого лишены. «Как мимозы, как мимозы в ботаническом саду…»

Если я и в самом деле когда-нибудь стану Императором, то всё изменю. Буду выдавать, к примеру, на воскресенье или в дни каникул тысячу пригласительных билетов. Не я сам, конечно. Каждая гимназия или реальное училище получит энное количество билетов. В качестве поощрения. Разумеется, давать такие билеты будут только достойным. Круглым отличникам, с примерным поведением и прилежанием. Найму аниматоров, инструкторов, вожатых. Поставлю аттракционы, приглашу театр юного зрителя, кукольный театр, синематограф. Планетарий с лекциями о жизни на Марсе. Проложу лыжные трассы, беговые дорожки, желающие будут сдавать нормы ГТО. И значки будут из чистого золота или серебра. Ещё тир. Шахматный павильон, ну, там по ходу додумаю. А сам буду ходить Гаруном-аль-Рашидом, ничем не выделяясь среди сверстников. Гимназист Алексей, и довольно. С кем-нибудь и подружусь этак запросто. Ну, не я, а мои дети и внуки. Или дети и внуки Ольги и других сестер.

Не успел я как следует размечтаться, как уже и дома.

Обязательный час отдыха, «тихий». Я на удивление легко засыпаю, и так же легко просыпаюсь, вошло в привычку. Проснулся, умылся, оделся – и за работу.

Подумав, я отказался от «Двух океанов». Иллюстрации, конечно, сохранил, но саму книгу оставил в покое. Прежде всего, я смутно помню, о чем она. Это поросят я знаю наизусть, а «Океаны» – весьма приблизительно. Замечательная подводная лодка совершает кругосветку, по пути спасает мальчика Павлика с затонувшего корабля. На подлодке, как водится, есть шпион, отлично маскирующийся под приличного человека, по пути мальчик Павлик совершает в чудо-скафандре подводные экскурсии, сражается с крабами, кальмарами, и даже видит ихтиозавров. Вот, собственно, и всё, что я помню. Тёзка Толстой, пожалуй, что-нибудь и напишет, а я – увольте. И сестричек не припашешь, девочкам машинки неинтересны. Нет, не будет «Тайны двух океанов», во всяком случае, в этом году.

Но будет другое.

Поужинали, а потом прошли в гостиную, где Papa нам читает разные книги. Любит Гоголя, любит Пушкина, но не чурается Конан-Дойля и Габорио. Читает хорошо, даже отлично. В двадцать первом веке мог бы зарабатывать чтением, и хорошо зарабатывать, в двадцать первом веке книги не сколько читают, сколько слушают. Что-то он приготовил нам на сегодня?

Но я выскочил первым:

– Можно, Papa, я прочитаю сказку? Недолго, минут пятнадцать?

– Поросята? – доброжелательно спросил Papa.

– Нет. «Приключения Непоседы и его друзей».

– Хорошо. Мы послушаем.

– Тогда нужно включить эпидиаскоп. Сказка с рисунками.

В гостиной нам иногда показывают кино. Стоит кинопроектор, на стене экран. А помимо кинопроектора, есть и эпидиаскоп.

Papa сам включил аппарат. Он любит всякие технические штучки – велосипеды, мотоциклетки, автомобили, фотоаппараты, граммофоны, телефоны и прочее. И Министерство Двора закупает для него новинки. От лучших фирм. Самых лучших.

Я приготовил рисунки, показал первый, и начал:

– В одном сказочном городе жили коротышки. Коротышками их называли потому, что они были маленькими, ростом не больше аршина. В городе у них было очень красиво. Вокруг каждого дома росли цветы: розы, ромашки, георгины, одуванчики. Даже подсолнечники! Там даже улицы назывались именами цветов: улица Колокольчиков, аллея Ромашек, бульвар Васильков. А сам город назывался Цветочным городом. Он стоял на берегу ручья. Этот ручей коротышки называли Огурцовой рекой, потому что по берегам ручья росло много огурцов…

Я решил присвоить «Незнайку». Немного переработав. Там, в двадцать первом веке, я читал, что ещё до революции, то есть до сейчас, уже была написана книжка о маленьких человечках, в которой были Знайка и Незнайка. Зачем мне упрёки в плагиате? Знайку я назвал Умницей, а Незнайку – Непоседой. Ну, в самом деле, разве Незнайка – незнайка? У Носова он ничем не хуже других коротышек, напротив, любознательный и активный.

И я увеличил их размер. До аршина, то есть до роста двухгодовалого малыша. Такой милый возраст, уже немножко ходят, уже немножко говорят, в общем, ми-ми-ми. Носовские коротышки меня ещё в детстве смущали. Если ты ростом с небольшой огурец, то муравьи для тебя опасны. И комары, которых тучи, тоже опасны. А пчелы и осы опасны смертельно. А мыши? А крысы? А кошки? Вороны тоже опасны, и совы, кобчики, ястребы, несть им числа. Дождь опасен, представить страшно, что может сделать ливень с городком таких крох. А снегопад? А град, когда градина размером с голову и больше?

Нет, пусть будут с аршин. Мой любимый размер.

Иллюстрации я делал «под Лаптева», но переодел всех по моде нашего времени. То есть тринадцатого года. Одна тысяча девятьсот тринадцатого.

Но главным было то, что «Незнайку» я тоже помнил почти дословно. С раннего детства мультфильм смотрел несчётно. Потом, когда выучился читать, и книжку одолел. На Незнайку, то бишь Непоседу, у меня большие планы. Нет, в Солнечный Город я Непоседу не отправлю, вряд ли, а вот на воздушном шаре он полетит. Воздушный шар для тысяча девятьсот тринадцатого года подходит замечательно.

А может, и в Солнечный Город поедем. Но не сразу. Сначала Непоседа будет по очереди музыкантом, поэтом, художником, шофёром (или шоффэром, как у Северянинова?). А начнёт он с того, что испугает коротышек глобальной катастрофой.