Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Глава 15

20 мая 1913 года, понедельник

Как провожают пароходы

Я проснулся под утро, светало. Спалось необыкновенно хорошо, видно, потому, что накануне я утомился. Как не утомиться, тут и впечатления, и телесная усталость, новое место, новые люди. Нужно сбавить обороты.

Мы, вся императорская фамилия, совершаем тур по памятным местам. По пути, которым следовало ополчение Минина и Пожарского триста лет тому назад. В среду вечером сели в наш поезд, и отправились в путь. Красота! Привычные вагоны, привычное купе. В четверг прибыли во Владимир. Встречи, речи, почётный караул, собор, молебен, Суздаль, монастырь, ещё собор, ещё монастырь, и ещё собор, и ещё монастырь… Избыток впечатлений, всё сливается и перемешивается. Вечером, наконец, вернулись в поезд и поехали в Нижний Новгород, где в пятницу опять тожественная встреча, опять почётный караул, опять молебен. Дальше поезд сменили на пароход с поэтическим названием «Межень». Что поэтического? Понятия не имею, но ведь назвали же! Небольшой пароход, по сравнению с пятипалубными красавцами, что ходят по Волге в двадцать первом веке. Во время прилёта у меня в одном из окон «Оперы» был открыт круиз – цены, описание маршрута, виды. Думал, не махнуть ли с мамой от Астрахани до Москвы. Или наоборот. Выбирал, что получше. Дорого, да, но деньги были. Заработал. Мама когда-то, ещё в восьмидесятые, школьницей, путешествовала по Волге на теплоходе «Тихий Дон», с родителями. И впечатления остались самые радостные. Вот и захотелось сделать сюрприз.

А сюрприз сделали мне. Всем нам.

Ладно. «Межень» много меньше «Тихого Дона», но отделана по высшему классу. Обивка, обстановка, картины и гобелены на переборках… В моей каюте повсюду ковры, чтобы я не ушибся, а там, где ковер применить сложно, приспособили пледы, которыми укутали ножки стола и прочие рискованные места. Предусмотрительно.

Двигаемся мы целой флотилией. Впереди два катера, разгоняют непонятливых, а понятливые на фарватер не суются. За нами пароход «Царь Михаил Феодорович» в роли ресторана, для приёма избранных посетителей, ну, и самим питаться тоже. Замыкает флотилию опять пара катеров. Между прочим, с пулемётами, укрытыми до времени брезентом. И маленький катерок рядом с нами, на посылках. Внушительно! Но штандарт только на «Межени». Флагман!

Когда мы отплывали – или отходили, так, что ли, говорят речники? – пристань была залита огнями, играл сводный духовой оркестр, а люди заходили по пояс в воду, провожая нас. Из простого народа которые. Мужики, мастеровые. Дети тоже. Для них наш приезд – событие. Никогда царя не видели, а теперь видят. Мы стояли на верхней палубе, и я махал провожающим платком. Белым. Батистовым. Камиллы де Буа-Траси. Шучу. Сестрица Мария одолжила свой.

Суббота прошла в движении по реке, отдохнул. Смотрел по сторонам. Волга сейчас совсем не та, что в двадцать первом веке. Тогда, в будущем, Волга не просто река, Волга – система водохранилищ, широких, огромных, недаром зовутся морями, берег не всегда и увидишь. А здесь берега близко. Хочешь – левый, хочешь – правый.

Зато в реке водится стерлядь. Мсье Пьер вечером на удочку поймал стерлядку на шесть фунтов, и был тому весьма рад.

В воскресенье же – Кострома. Собор, монастырь, обедня, молебен, музеи, дворянское собрание… Интересно, но утомительно. Впредь я решил, что на публике более двух часов не показываюсь. Как устану – сразу отдыхать.

Сейчас стоим на бочке – так называют плавучую стоянку. Машина не работает, тихо, Волга едва-едва качает пароход, всё мило и спокойно.

Я встал, медленно дошел до гальюна (на кораблях ведь гальюн?), медленно вернулся. Спать не хотелось, а лежать – хотелось. И я взял со столика книгу, «Winnetous Erben», улёгся, и стал читать. Нужно срочно подтянуть немецкий. Я, конечно, знаю базис. Как проехать в аэропорт? В этом отеле вайфай бесплатный? Где ближайшая мечеть? Какова мощность мотора вашего автомобиля? Но девятьсот тринадцатый год – это немножко другое.

Хотя Карл Май вряд ли поможет. Просто мне интересно, что сейчас читают гимназисты.

Индейцы, бледнолицые, лошади, винтовки… Благородные апачи хотят, чтобы лошади и винтовки были, а бледнолицых не было. Лошади как дар Маниту, и винтовки как дар Маниту, и патроны, само собой, дар Маниту благородным апачам. А подлые команчи пусть ножками от апачей бегают, как те когда-то бегали от них. Хорошее желание, жаль, несбыточное. А как они жили до Колумба? Нет, не инки и не майя, а те, что в прериях, апачи, команчи и прочие?

И я заснул, и видел во сне старый фильм, в котором всё было прекрасно – и лица, и мускулы, и одежда, и поступки. С Гойко Митичем. Но чёрно-белый. Мне здесь цветные сны почти не снятся. Здесь – то есть в нынешней России. Даже не знаю, почему. Может, мозг ещё не готов воспринимать цветные сны? Он, мозг, у меня восьмилетний, недозрелый. Я так думаю. Специальную литературу не смотрел, да и есть ли она сейчас, в одна тысяча девятьсот тринадцатом году, в библиотеке Papa?

Я одновременно скакал на коне, стрелял из пневматического пистолета, и размышлял об особенностях мозга детей младшего школьного возраста. Такой вот сон на Волге.

Проснулся от тихого, но настойчивого покашливания. Дядька Клим будит, значит, время. Дядька Андрей остался в Царском Селе – неделю назад его оперировали по поводу аппендицита. Операция прошла хорошо, дядька поправляется, а я стараюсь не думать, что будет, если аппендицит случится у меня.

Завтракали семейно, в кают-компании. «Царь Михаил Феодорович» – это для торжественных приёмов, а здесь, на «Межени», мы по-простому. Хотя и на серебре едим, но не царском, а ведомственном, министерства путей сообщения.

Я выпил стакан морковно-свекольного сока, сёстры – тоже. Я как-то сказал, что это очень хорошо помогает от прыщей. У меня-то их, прыщей, нет! Они поверили, попробовали – и теперь каждое утро пьют. Вера горы двигает, а уж прыщи просто сметает. Свеклы с морковью в нашей державе хватает, не жалко.

Сегодня опять Кострома. Однако то, что ночевали мы на «Межени», а не на твердой земле, говорит о многом. Например, охрану парохода организовать легче. И комфорт здесь, выходит, лучше, нежели в Костроме. Или…

Ну, не буду гадать.

Опять причал, опять встречающие, опять собор, крестный ход. Крестным ходом в окружении лучших людей города мы шли до места закладки памятника, в честь трехсотлетия династии. И каждый из нас передал каменщику именной камень. Гранит. Небольшой, конечно. Большие камни нам пока рано ворочать. Мой так и вообще дядька Клим нес, я лишь коснулся. Едва, перчаток не испачкал. И сёстрам помогал он, и Mama. Papa же сам, только сам. Он сильный, Papa. В своей весовой категории, конечно. Сильный и выносливый.

Потрудились для истории, а дальше разделились. Mama c девочками отправились в женский монастырь, Papa – в дом губернатора, а потом в офицерское собрание, а я – на пароход. Устал, мол, мне бы отдохнуть.

Отдыхал я на верхней палубе. Вынесли кушетку, поставили под навес, в тень, майское солнце коварно, я и улегся. Это у нас, в России май, а в Европе уже июнь. Разница во времени. Если когда-нибудь стану царем – ни за что менять старый календарь на новый не буду. У всех лето, а у нас – весёлый месяц май. У всех уже осень, а у нас почти две недели лета в запасе. Хорошо? Чудесно! И шпионов всяких, диверсантов с толку календарь сбивает: договорится эмиссар с резидентом на встречу седьмого ноября, приедет – а у нас ещё октябрь! Пока будет болтаться в «Англетере», тут его и вычислят.

И я опять уснул. Здесь дневной сон в почёте, а для детей обязателен. Я и не против, привык, и сам охотно сплю. Час, а то и полтора – днём. Мысли сами приходят в порядок, словно прилежный библиотекарь расставляет книги, то есть мысли, на нужные полки. Самоорганизация ментального процесса. Возможно, даже наверное она была и у меня там, в двадцать первом веке, да я этого не замечал. А теперь замечаю, потому что мне и восемь, мне и семнадцать.

Сон был легкий, сновидения – на текущую тему. Будто мы, я и сёстры, осчастливили визитом гимназию. Встреча с преподавателями, встреча с учениками. Все вокруг нарядные, да и мы – хоть на фотокарточку. Я в летней ферязи китайского шёлка, сёстры тоже не плошают, фотограф ставит большую камеру на треноге, одной рукой снимает крышечку с объектива, другой держит блиц-лампу. Сейчас вылетит птичка! Кажется, обычное дело, но мне тревожно. И даже страшно. Что делать? Фер-то ке?

Но здесь, на счастье, я проснулся. Вернулись Mama и сёстры, и мало что вернулись – решили сфотографировать, как я сплю. Кодакировать – так это порой называют.

У нас у всех есть фотокамеры «Кодак». Компактные. Ну, это здесь и сейчас они считаются компактными, на самом деле это довольно увесистые ящички, фунта по два с половиной. Но не пластинки используют, а плёнку, шестидесятимиллимитровую. Катушки хватает на дюжину снимков, что очень удобно. Карточки выходят на удивление хорошие, видны мельчайшие детали, можно даже рассматривать с увеличительным стеклом, такая чёткость.

Но я редко пользуюсь фотоаппаратом, для меня он всё-таки тяжёл, после смартфона-то. Я художник! Мои снимки – у меня в памяти, откуда я извлекаю их с помощью карандаша.

Я дал сёстрам наиграться вволю, пусть фотографируют. Спящий мальчик – беспроигрышный сюжет. Сразу после спящей кошки. Потом сел, открыл глаза, и спросил:

– Где мы?

– Где, где… В Костроме! – ответила Анастасия.

Я встал, прошёл по палубе, глядя вокруг.

– И в самом деле, Кострома! А я-то думал, что Москва!

– Как же мы попадем в Москву? Через Оку разве?

– Можно и через Оку. А лучше построить… вырыть… соорудить канал Москва – Волга, судоходный, как Суэцкий, только лучше. И украсить статуями! Ночью подсвечивать статуи электролампами! Плывешь этак, плывешь… И нечувствительно уже Чёрное море!

– Как же Чёрное? Волга впадает в Каспийское море! – это Татьяна. Любит править ошибки.

– Прорыть другой канал, между Волгой и Доном!

– Кто ж будет рыть? Тут ведь народу нужно будет видимо-невидимо!

– Техника! И народ, да. Профессор что говорил? Профессор говорил, что главная проблема земельной реформы – чем занять высвободившихся крестьян. Вот этим и занять!

– Каналами?

– Каналы, железные дороги, шоссейные дороги, держава наша большая, а путей мало, нужно строить! – я говорил серьезно и даже вдохновенно, но Татьяна прыснула, а за ней и засмеялись остальные. Ну да, смешно. Восьмилетний мальчуган строит планы даже не на песке – на воде, на Волге, у причала Костромы. Но почему бы нет? Если канал Москва – Волга построили в тридцатые, то без революции, без гражданской войны можно построить в двадцатые. Помечтать-то я могу? А План Преобразования Природы? Лесополосы, водоёмы, сады! Всеобщее семилетнее образование! Индустриализация! Каскады электростанций! Построение идеальной монархии в одной отдельно взятой стране! Народное благоденствие есть монархия плюс электрификация всей страны! Аэропланы! Космолёты! Освоение Луны!

Вот что значит поспать днём на свежем воздухе!

Но я благоразумно молчал, планами не делился. Достаточно и канала Москва – Волга. Сочиню индустриальную сказку. Герои – Самоделкин и Карандаш. Годится? Ну, не сейчас, а чуть позже.

Девочки рассказывали о визите в монастырь. Ах, как хорошо, ах, святость разлита в воздухах, ах, какая мудрая матушка-настоятельница! Зря ты, Алексей, не пошёл с нами.

– Монастырь женский, и мне туда ходить невместно! – ответил я.

– Ты ещё маленький, – это Мария, – тебе можно.

– Во мне инокини станут видеть своих нерожденных детей. Посмотрят, и подумают, что и у них мог бы быть такой сын. Отсюда беспокойство и смущение умов. Это первое.

– А есть и второе?

– Конечно. Понравится мне в монастыре – благость, мудрость, святая жизнь – и захочется самому принять схиму. А нельзя. Если Господь поручил нам, Романовым, Россию, то, значит, нужно стоять на посту твёрдо, исполняя монарший долг, как бы ни манили нас монастырские кельи – с пафосом сказал я, повторяя слова отца Александра, что наставляет нас, учит Закону Божьему.

Так и поговорили.

Mama передала подарок от настоятельницы – кипарисовый крестик на волосяном гайтане. Уж не знаю, конский волос, или чей ещё, не стал спрашивать. А крестик из самого из Иерусалима. Освящен вселенским патриархом.

Я с благодарностью принял.

У меня крестик серебряный, некогда подаренный Алексею сущему. И тоже, конечно, из Иерусалима. Крест – это не смартфон, менять кресты просто потому, что подарили новый, продвинутый, не принято. Но всё равно дарят. У меня таких крестиков немало – кипарисовых, серебряных, золотых. Иногда в коробочке дарят, иногда – так. Ну, я его сам в коробочку положу. Потом, когда подрасту, когда станут звать в крестные отцы, буду одаривать этими крестами крестников. Из самого из Иерусалима! Освящен Патриархом!

Все разошлись отдыхать. А я уже отдохнул. Энергией запасся. В каюте жарко, время кондиционеров ещё не пришло. Остался на палубе, дядька Клим принес складной столик и стул, и я стал рисовать пристань, вид с «Межени». Потом попросил Клима, и тот принес мой «Кодак» и штатив. С рук я фотографировать не люблю, руки маленькие, фотоаппарат большой, а со штатива – милое дело.

Установил, выбрал вид, сфотографировал. Ещё раз, и ещё, меняя ракурс.

– Что, Алексей, распробовал чудо фотографии? – это Papa поднялся на борт. А я так увлечен, что и не заметил.

– Стараюсь, Papa, стараюсь.

– За фотографией будущее, – назидательно сказал Papa. – Если рисовать умеют немногие, а рисовать хорошо – и совсем единицы, то навести объектив на предмет съемки и нажать кнопочку может каждый.

– Каждый, у кого есть лишние пятнадцать рублей, – добавил я. Пятнадцать рублей – стоимость фотоаппарата с аксессуарами. И постоянные расходы на плёнку или пластины, на фотобумагу, реактивы.

– Пока да, пока недёшево, – согласился Papa, – но ведь и не невозможные же деньги.

– Конечно, – согласился я.

– К тому же сейчас все больше наших, российских мастерских производят российские камеры.

– Конечно, – опять согласился я.

– Пока из немецких частей, но дай срок, дай срок…

– Конечно, – в третий раз согласился я. От папиного дедушки остался фотоаппарат «ФЭД», довоенный, с выдвижным объективом. Я читал – уже не в «Газетке для детей», а в Интернете, что его скопировали с немецкой «Лейки». Внешне очень похож, да.

– Пишут, что в Германии начинают делать фотоаппараты под кинематографическую плёнку, и фотоаппараты получаются легче и компактнее, – добавил я.

– Я тоже читал, – согласился Papa, – и даже пробовал в деле. Пока до «Кодака» не дотягивают, а нас что интересует?

– Нас что интересует? – переспросил я.

– Нас интересует качество!

– Тогда это шанс, Papa. Шанс обойти Германию: делать фотокамеры, сравнимые по качеству с «Кодаком», но вдвое, нет, вчетверо легче!

– Это дело фабрикантов, – сказал Papa. – но я узнавал: хорошее оптическое стекло варить у нас пока не научились.

– Купить патент.

– Дешево патент не продадут. Проще закупить объективы в той же Германии.

– А вдруг Германия перестанет их продавать, объективы?

– Перестанет? Нам? Германия? Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Наш рубль нарасхват, потому что золотой, за наш рубль нам продадут всё, что продаётся, и даже то, что непродажное.

– Не нужно золота ему, когда простой продукт имеет, – процитировал я. Papa цитату знал, и только улыбнулся.

– Нужно. ещё как нужно. Золото нужно всем. Чем больше, тем лучше.

– Но согласитесь, любезный Papa, что золота в мире не так и много. Куда меньше, чем песка, из которого варят стекло. И вот умные немцы берут песок, варят из него стекло для фотокамер, биноклей, прицелов и прочих важных вещей, и продают нам за золото. Таким образом, превращают песок в золото. А мы за золото покупаем песок, которого у самих – горы и горы. Как-то невыгодная торговля получается.

– Ты, Алексей, это понимаешь, молодец. Но царским указом дело не решить. Нужно, чтобы и промышленники понимали. Чтобы на российских заводах варили оптическое стекло, и чтобы механику точнейшую изготавливали, и вообще… А для этого нужно, чтобы фотографические камеры покупали чаще и больше, чтобы прибыль заставила промышленников шевелиться. Как там сказал британец? «Когда имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживлённым, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову» – это Papa произнес по-английски.

Где-то я это слышал. Или читал.

Где-то? Когда-то.

Авторское отступление

Читатели порой пеняют, почему автор не знает того, не знает другого, не знает третьего.

Мне казалось, что ответ очевиден, но, видимо, очевиден не для всякого.

Во-первых, неосведомленность проявляет не автор, а герой повествования, цесаревич Алексей. А, во-вторых, откуда же ей быть, осведомлённости? У Симоненко – очень средняя школа, в которой учат весьма и весьма поверхностно. Много ли выпускников этого года знают историю России одна тысяча девятьсот тринадцатого года? Имена министров? Объем и структуру внешней торговли? А историю русско-японской войны знают? А историю других войн, что вела Россия? А войны, что вели другие страны?

То же и с другими дисциплинами.

У главного героя одна способность, даже талант (впрочем, умеренный) – рисование. Кое-что он читал, кое-что смотрел в справочниках. Он знает, что летом четырнадцатого года убьют Франца Фердинанда, но числа не помнит (ещё ведь и путаница со старым и новым стилем). Он может изобразить АК-47, но что внутри автомата, знает очень и очень приблизительно. Ну, и так далее. Да и смысл в автомате, если патронов мало? А, главное, он вовсе не стремится никого побеждать. Не до побед ему. Своё бы сохранить.

А своего – много.

Глава 16

26 мая 1913 года, воскресенье

Ближние планы

И вот мы в Москве! Анабасис близится к завершению, осталось совсем немного.

В Москве та же жара, что и на Волге в последние дни, но не хватает речной свежести. Река-то есть, но далеко от нас. То ли дело на «Межени», где справа – Волга, слева – Волга, на корме – Волга, и только далеко-далеко впереди по курсу… нет, тоже Волга! Но в Ярославле мы вернулись на твёрдые рельсы, и потихоньку, через Ростов, Переяславль и Троице-Сергиевскую Лавру добрались до Москвы. Везде почётные караулы, везде молебены в соборах, везде посещение монастырей… Нет, путешествовать я хочу, но не так. Инкогнито. Князь Николадзе, что ли. А дядек, Андрея и Клима, обрядить на манер горцев, кинжалы с пистолетами на поясе отобьют охоту у всяких шутников. И не только шутников. Киднеппинг сейчас не в моде, но надейся на лучшее, а готовься к худшему. Нас на всем пути охраняли плотно, но найдись решительный человек с маузером – и история бы переменилась. Почему с маузером? Papa из маузера ворону за двадцать шагов влёт бьет. В бегущего кабана, думаю, за сто шагов попадёт наверное. А если кобуру приладить как приклад, то и за двести попадёт.

Поэтому я нервничал. Маузеры-то не у одного Papa есть. Я, конечно, помнил, что до революции в царскую семью не стреляли. Но как знать, может, мир уже изменился по сравнению с эталоном? В одном месте чуть-чуть не так, в другом, и пошло-поехало? Три поросенка, которые изменили мир? Нет, вряд ли. То есть изменить-то изменили, но не настолько, чтобы революционеры вдруг стали принародно расстреливать царскую семью. Разорвут. Да и служба охраны не дремлет, иначе давно бы всех нас поубивали. Террорист-то, читал я, в Столыпина стрелял, а мог бы и в Papa. Что-то странное случилось тогда в Киевском театре. Да, теперь-то я изучаю историю, со всем тщанием, доступным восьмилетнему мальчику, то есть читаю подшивки старых газет. Но пользы мало, ведь это именно история. То, что было, а не то, что будет.

Ну, хоть так.

Papa мою нервность замечает, но я отговариваюсь усталостью, и потому в торжествах участвую по сокращенной программе. Сегодня, к примеру, был в Купеческом Собрании, смотрел художественную самодеятельность мещанских училищ, и гимнастический парад мальчиков. Не сам, конечно, смотрел, а вместе со всеми. С семьёй. Вся встреча, включая обязательное чаепитие, заняла час. Ну, это куда ни шло. Я даже успел милостиво поговорить с группой гимнастов, выстроивших пирамиду, и похвалить представленную мне девицу Невзорову, изобразившую меня в белой ферязи путем вышивания чем-то на чём-то, я в рукоделии не силён. Тут бы ей перстень какой подарить, или табакерку, но нет у меня ни колец, ни табакерок. Часы были, золотые. Теперь вот нет. А часы хорошие, да. Ну, ладно, я взамен куплю стальные, с таким же механизмом. За шесть рублей. А вообще-то мне следует сдерживаться. Не часов жалко, что часы, девчонку жалко. Ведь завидовать ей станут, козни строить. Хотя… пусть завидуют! Завистников бояться – так и не жить, что ли? Пусть только построят какую кознь – мигом отправлю поднимать культуру в Тюмени! Да и не даст себя в обиду девица Невзорова, купеческая кровь крепкая.

Нет, никаких особых чувств к девочке не испытываю. Какие чувства, мне восемь лет, а по развитию как бы не меньше, организм-то ослабленный. Гормоны младенческие. И нескоро заведутся фаворитки. Если доживу.

Потом вернулись домой. В дороге я подумал, что неплохо бы научиться водить автомобиль. Что-нибудь лёгонькое, сейчас ведь гидроусилителей нет. Ладно, не сейчас, позже. А сейчас пусть учатся сёстры, им полезно и приятно будет. Нужно намекнуть. Нет, нарисовать. Что-нибудь, а ля Пименов, только попроще, уголь, сангина, сепия.

А вечером старшие, то есть Papa, Mama, Ольга и Татьяна поехали на бал в Благородное Собрание. Там купцов нет, какое… А зря. Торговый капитал, промышленный капитал – это мощь, это сила, без них наша ракета высоко не взлетит, на орбиту не выйдет.

Старшие уехали на бал, младшие перед сном сочиняют главу из путешествия Непоседы, а самый младший, то есть я, работаю с документами. Разбираю почту, что скопилась за время анабасиса. Papa документы, разумеется, пересылали фельдъегерской службой, но у меня-то такой службы нет… пока нет. Помогает мне мсье Пьер, добровольно взявший на себя обязанности моего секретаря. Заодно и цензора тоже: нет ли в почте чего, не предназначенного для восьмилетнего мальчика?

Письмо от адми… от кавторанга Колчака. Александр Васильевич отправляется на поиски экспедиции Седова, и, разумеется, первым делом проверит указанные мной координаты. Их я сообщил Колчаку за неделю до нашей поездки, чтобы он мог скорректировать свои планы. Уж не знаю, что подумал кавторанг, но – почему бы и не проверить? Нужно же с чего-то начинать, а указанное мною место, семьдесят шестой градус северной широты, шестидесятый градус восточной долготы, ничем не хуже любого иного. Даже лучше. Даёт простор и словам, и мыслям.

И в газетах помещены материалы об отплытии ледокольного парохода «Норд» под командованием капитана второго ранга Колчака Александра Васильевича. Экспедицию снарядил и патронирует Государь Наследник Цесаревич и Великий князь Алексей Николаевич.

И тут же портрет Колчака. Моего портрета нет, портрет такой особы, как я, без дозволения публиковать нельзя. А я дозволения не даю, вернее, Министерство Двора не даёт. Ну, какой портрет? Восьмилетний мальчик, никакого доверия к делу. Может быть, потом. И не портрет, а автопортрет. Не фотографический, а нарисованный. Юный орлёнок глядит в поднебесье.

– К вам, mon prince, госпожа издательница! – доложил мсье Пьер.

И я даю аудиенцию госпоже Панафидиной, владелице и главному редактору «Газетки для детей». С дозволения Papa и Mama, разумеется. В присутствии мсье Пьера и обеих дядек. Вряд ли госпожа Панафидина захочет меня задушить (на предмет оружия её непременно обыщет охранница), но с дядьками оно надежнее.

– Здравствуйте, здравствуйте, Александра Самуиловна, – я привстал со стула и сделал движение, означающее шаг навстречу. Госпожа Панафидина смутилась, изобразила что-то вроде реверанса:

– Здравствуйте, Ваше Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий князь!

– Сударыня, время позднее, и если вы будете величать меня полным титулом, я усну прежде, чем мы закончим разговор. Зовите меня просто mon prince, это вполне уместно в неформальной обстановке.

И мы стали вести неформальный разговор в неформальной обстановке. За неформальным чаепитием. С неформальными маковыми плюшками. Сам я плюшек не ем, стерегусь сладкого из боязни кариеса, а ем бутерброды с огурцами. Проще простого: кусочек хлеба и кружочек огурца.

Госпожа Панафидина интересовалась, какие у барона А. ОТМА планы на будущее. Я осторожно отвечал, что никто не знает своей судьбы, и барон – не исключение. Возможно, он продолжит литературную деятельность, возможно, нет. Сами понимаете, господин барон – человек обеспеченный, и если берётся за что-то, то лишь по зову души, а не по велению желудка.

– И что душа говорит господину барону? – спросила между второй и третьей плюшкой Александра Самуиловна.

– Душа интересуется, каковы перспективы «Газетки». Сколько у неё подписчиков, каков тираж? Много ли подписчиков в провинции? Растёт их число, или сокращается?

Госпожа Панафидина была к подобным вопросам готова, не готова лишь, что их задавать будет восьмилетний мальчик. Восемь лет – это «приготовишка», от горшка два вершка. А вот сидит за столом, угощает чаем с маковыми плюшками, ведёт беседу, интересуется производственными вопросами.

Из ответов я узнал, что число подписчиков возросло, что радует. ещё больше радует активность подписчиков: со всех концов Империи сыплются вопросы о том, будет ли барон А. ОТМА продолжать публиковаться в новом году. Имеется в виду новый учебный год, который начнется с середины августа.

Ага, понятно. Большинство подписчиков – ученики гимназий, реальных училищ и им подобные. И подписываются не с января, а с сентября или с августа, на учебный год.

И я ответил, что у барона А. ОТМА в планах значится кое-что, но раскрывать это преждевременно. Впрочем… Впрочем, барон заканчивает книгу «Приключения Непоседы и его друзей», в которой, помимо эпизодов, уже опубликованных в «Газетке…» будет «Большое Путешествие На Воздушном Шаре», богато иллюстрированное, по сути – графический роман.

Что такое «графический роман», спросила издательница.

Это, ответил я, произведение, в котором сюжет передается через рисунок, а текст играет вспомогательную роль. Графический роман может ориентироваться на детей, на подростков и даже на вполне взрослых людей. Но «Приключения Непоседы и его друзей» – это для детей десяти – двенадцати лет. Преимущественно. Их нужно будет издать книжкой, и, отдельно – рождественским набором открыток. В книжке иллюстрации черно-белые, обыкновенные, а открытки, конечно, цветные. Подарочное издание. Вот, посмотрите – я протянул Александре Самуиловне рисунок, который нарисовал за время нашей беседы. На рисунке доктор Пилюлькин спорит с доктором Медуницей, чем лучше лечить оцарапанное колено Непоседы. Пилюлькин предлагает намазать колено йодом, Медуница – мёдом. Фокус в том, что Медунице я придал облик Александры Самуиловны. А то, может, она тоже сомневается, я рисую, или не я.

– Но это так… пустяки, развлечение и баловство. Гораздо интереснее следующие проекты барона, но о них говорить преждевременно.

И как не пыталась госпожа Панафидина выведать детали, ответ был один: кушайте, Александра Самуиловна, кушайте! И ещё следите за спасательной экспедицией капитана Колчака, на ледокольном пароходе «Норд» установлен мощный радиопередатчик, и новости поступают ежедневно! Куда поступают? В Адмиралтейство! А уже оттуда по всему по белу свету. Будь «Газетка…» ежедневной, я бы устроил вам прямой доступ к новостям, а так – берите глубиной освещения вопроса. Вспомните историю первопроходцев – Врангеля, Челюскина, Дежнёва и прочих. Уверен, что и Седов, и Брусилов, и Русанов, и, разумеется, Александр Васильевич Колчак не посрамят знамён исследователей Заполярья! О, сколько нам открытий чудных готовит Русский Север! Несметные богатства! Нефть, газ, уголь, золото, алмазы – все эти сокровища только и ждут, когда их откроют предприимчивые люди на благо любезного отечества! Там, за Полярным Кругом, вырастут новые города, где силой электричества будет достигнут невиданный комфорт, где даже подметать пол, мыть посуду и стирать бельё будут особливые электрические машины. На кнопках. И граммофоны тоже будут электрическими, воспроизводить звук неслыханной верности и чистоты, а уж громкости такой, что оркестр позавидует. И синематограф будет со звуком, цветом и даже объёмом. Висит груша, так и захочется скушать – а нельзя! Видимость одна!

Я бы долго разливался канарейкой, но мсье Пьер тактично закашлялся. Время! Пора и честь знать!

И я попрощался с госпожой Панафидиной, под конец ещё раз призвав её следить за спасательной экспедицией Колчака: это будет лучшая история года!

Детский возраст имеет и положительную сторону – можно увлекаться, можно фантазировать, можно нести всякую чепуху – простят. Ребёнок же, что с него взять!

Однако с меня, точнее, с барона А. ОТМА, взять есть что. Панафидина же не только «Газетку» издает, она прежде всего книгоиздатель. Поменьше Сытина и Суворина, но у неё своё поле: детский худлит, детский научпоп. То, что нам и нужно: литература для наших будущих избира… простите, подданных. Пропаганда достижений науки и техники. Романтика освоения целинных и залежных земель. Голубые города – в хорошем смысле голубые. Скаутское движение. Нет, «пионерское» звучит лучше. Пионер – всем ребятам пример, а скаут улетел в аут. Спорт опять же: футбол, волейбол, лыжи, городки. Самодеятельность художественная, самодеятельность техническая, самодеятельность поэтическая. Союз самодеятельных стихачей России! И газета, в данном случае «Газетка» – коллективный пропагандист, коллективный агитатор и коллективный организатор! Ленин был кем угодно, но не простофилей. Знал, с чего начать – с прессы!

Посмотрим. Нет, тратить жизнь на написание десятков и сотен романов я не собирался. Опять же по-ленински, лучше меньше, да лучше. А потом припрягу сподвижников, когда обзаведусь таковыми. Александр Беляев? Он скоро заболеет туберкулезом. Нужно предотвратить! Вот только как?

Я разошелся, мысли так и скакали голодными блохами. Время заполночь, давно вернулись с бала старшие, а я всё ворочался, ворочался, ворочался.

Плюнул. Встал. Прошёл в буфетную. В буфетной круглосуточное дежурство, хотя, конечно, тоже дремлют – прямо на рабочем месте.

Затребовал стакан морковного сока. Тут же, при мне, и приготовили. Что там готовить, дело пяти минут.