Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 271 (всего у книги 292 страниц)

Глава 7
Продолжение

4 июля 1914 года, пятница, день и вечер

Цап-царапычи

– Почему ты рано вернулся? Ты плохо себя чувствуешь? – спросила Mama, видя нас на палубе. Меня и Анастасию. Но тревожилась Mama только обо мне. Оно, конечно, из нас двоих больной я, отсюда и тревоги. Но, чувствую, дело в другом: я наследник, Анастасия – нет. Потому Анастасия и хочет в Америку. Уедет, тогда-то все поймут, как без неё плохо, ан поздно.

– Чувствуем мы себя, дорогая Mama, хорошо. А вернулись, потому что тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой.

– Над каким городом? – удивилась Mama

– Это я для гладкости речи. Гроза же будет непременно, потому что комары уж очень злые, никакого терпения не хватает.

– Комары покусали? Обильно?

– Обильно не успели, мы ушли. Могу я посмотреть свежие газеты?

Покамест мы пребывали на острове, пришла вторая почта, с петербургской прессой, и они, газеты, лежали на столе рядом с Анной Александровной, фрейлиной и наперсницей Mama.

– «Газетки» сегодня нет.

– «Новое время», если не возражаете, дорогая Mama, – и, видя, что она колеблется, «Новое время» не входило в круг благопристойного чтения, один Буренин чего стоит, я добавил:

– Мне только посмотреть телеграммы из-за рубежа.

Из-за рубежа ладно, из-за рубежа можно, из-за рубежа плохого не пришлют. Международный телеграф не пропустит.

– Ты ищешь что-то особенное? – всё же спросила она.

– Ультиматум Австрии, – ответил я.

– Ультиматум? Австрии? – удивилась Mama. Мальчик неполных десяти лет может интересоваться полетами аэропланов через Ла-Манш, или автомобильными состязаниями, но политика? Ультиматум?

– Я так думаю… мне снилось. Австрия объявит Сербии ультиматум, а потом начнётся война, – ответил я. Капля камень точит не силой, а частым падением. И пусть присутствует фрейлина, это даже хорошо, если расскажет другим. А она расскажет!

– Не тревожься, какая война, с кем, почему?

– Всех со всеми. России с Германией.

– Нет, нет, солнышко. Никакой войны не будет, особенно с Германией. Я недавно получила письмо от кузена Вилли, очень милое, в нём нет ни малейшего намёка на войну, напротив, он хочет крепить дружбу с Россией, и приглашает его навестить.

– В Германию? На «Штандарте»? – загорелся я.

– На «Штандарте». Papa думает, что будущим летом мы навестим кузена Вилли.

– Будущим летом…

– Это будет торжественный визит, к нему нужно тщательно готовиться.

– Я понимаю, понимаю, – и протянул руку за газетой.

Анна Александровна посмотрела на Mama, увидела позволение, и дала мне «Новое Время».

Я бегло просмотрел раздел иностранных новостей. Никаких сведений об ультиматуме.

История пошла по другому пути? Почему бы и нет? Эффект бабочки, а я всё-таки не бабочка, я целый цесаревич!

Но рано радоваться. Дождусь осени, ужо тогда…

Вернув газету, я вежливо попрощался с Mama и фрейлиной. Набежали тучи, похолодало, и ветер задул слишком свежий. Лето летом, а Балтика Балтикой. Мы с Анастасией пойдём к себе, в тепло и уют.

Mama тоже робинзон, а Анна Александровна у неё вроде Пятницы. Нет у Mama близких подруг её же ранга, императриц. С бабушкой – нам бабушкой, а для неё свекровью – отношения натянуты, с черногорскими принцессами отношения разладились, с золовкой, Ольгой Александровной, и с другими Великими Княгинями, отношения как хорошо остывший чай. Едва тёплые. Причина, думаю, в проведенных годах при дворе королевы Виктории. Плохо быть бедной родственницей. Потом уже и богатая, и знатная, а внутри всё прячется маленькая обиженная девочка.

Анастасия пошла в салон, музицировать. Каждый день по часу играет, считает, что это полезно для кинематографического видения мира. Задаёт темп.

А я отправился в собственные покои.

Барометр показывал на «Великий Дождь». Утром был дождь просто, дождь обыкновенный. Падает давление. Мы, верно, в центре циклона, или рядышком. Как там уровень воды в Неве? В прошлой жизни (а по времени – в будущей) Нева меня нисколько не интересовала, а теперь…

Я устроился в кресле, неспешно взялся за пакет. Плотная коричневая бумага, шпагат, сургуч… Ножницами вскрываю аккуратно, чтобы не сорвалась рука, чтобы не порезаться. Порезы, они разные бывают.

Да, вот он, первый выпуск «Тайны двух океанов». Запах типографской краски повис в воздухе и стал потихоньку проникать во все уголки. Она, кажется, сейчас вредная, типографская краска. Свинец, марганец, что-то ещё. И я надел нитяные перчатки. Белоснежные.

А потом, подумав, взялся за колокольчик. Вызвонил Михайло Васильича. Пусть отнесёт на палубу, разместит так, чтобы проветрило. На час, на полтора. Только под навесом, на случай дождя. И придавит чем-нибудь, чтобы ветром не унесло.

Боюсь я, что есть, то есть. Гемофилия – болезнь непонятная. Никто толком не знает, почему периоды относительного улучшения сменяются совсем другими периодами, что тому причиной. Да, я ем витамины, но всякий раз, встречаясь с чем-то новым, спрашиваю: ой ты, зверь, ты, зверина, ты скажи своё имя, ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня.

Спрашиваю, и страшусь ответа «да, я смерть твоя».

В самом деле страшусь. Очень.

Но иду дальше. Надо идти.

Однако сейчас можно передохнуть. Детские организмы, они нуждаются в отдыхе, в дневном сне.

Я уснул.

Сон мне снился самый детский: будто я – юнга на фрегате, лазаю по вантам, выглядывая меж волнами спину морского чудовища, и солёный ветер дует мне в лицо. А канониры стоят у пушек, ждут моего сигнала. Фрегат – это «Штандарт» петровских времен, капитан – Грей, а паруса, понятно, алые.

Я проснулся внезапно. Проспал час, или около того.

Рядом с постелью сидела Mama.

– Ты спи, спи. Я люблю смотреть, когда ты спишь, такой… – она не закончила.

Такой – в смысле не больной, я думаю. Сплю, и, значит, в безопасности.

– Я выспался, дорогая Mama.

– И что ты видел во сне?

– Всякое. Море, волны, «Штандарт».

– Ничего плохого?

– Ничего.

– И очень хорошо. Не бойся снов, сны – это видения, посылаемые нам свыше.

– Я тоже так думаю.

– И если тебе иногда снится война, то мальчикам она часто снится.

– Ну да, и я на лихом коне с шашкой наголо лечу впереди, и на плечах неприятеля первым врываюсь город.

– Тебе такое снится?

– Нет, дорогая Mama. Мне снится совсем другая война. Не хочу рассказывать.

– Расскажи, станет легче.

– Война погубит Россию.

– Почему же? У нас самая большая армия в мире, самые храбрые солдаты, самые смелые офицеры, самые умные генералы. Война, конечно, нехорошо, но если придётся воевать, Россия победит любого врага.

– Нет.

– Что, Sunbeam?

– Россия – это я. Я – это Россия. Мы с ней – одно целое.

– Да, Sunbeam, да, династия и держава – едины.

– А я болен. Я родился таким не случайно. Это знак. Знак свыше. Знак России.

– Sunbeam…

– Нет, Mama. Я знаю. Я должен жить, как Россия, а Россия должна жить, как я. Если мы оба не хотим умереть. Я ведь не должен драться. Я могу победить, могу – но потом я умру от кровотечения, наружного или внутреннего. Так и Россия – она может победить любого врага, но умрёт от кровотечения. Наружного или внутреннего. Я могу жить долго. Могу даже перерасти болезнь – может быть. И Россия может расти и крепнуть. Но ни мне, ни России нельзя воевать, особенно воевать безрассудно, в запале, за чужой интерес. Я не рассказываю, но некоторые мальчики… некоторые, да. Они меня подначивают. Настраивают на борьбу, на бокс даже.

– Это кто же такие?

– Да не важно. Любые. Так мы, мальчики, устроены – хотим мериться силами. Щенки, воробышки, все. Но я знаю, что мне это не нужно. Я – цесаревич, моя сила – в моей стране. И потому я вот – живой, и вообще… почти здоровый. И впредь буду здоровым, если не дам себя втянуть в потешные бои. Это для других потешные, а для меня смертельные. Так и Россия – нельзя ей втягиваться в потешные войны. Если на нас нападут, другое дело, но воевать из-за того, что подначивают, берут на слабо…

– Как ты сказал? На слабо?

– Подначивать на глупые поступки. Это Михайло Васильич говорит – вас, мол, Ваше Императорское Высочество, и сейчас, и потом будут на слабо брать мелкие душонки. А вы плюньте, не поддавайтесь. Помните, кто вы, а кто они. Галки орлам не указчики! Но я и сам это понял. Раньше. После того, как в пруду на стекло наступил. Оно же не само туда попало, стекло.

Mama застыла. Тот случай для неё был ударом, коварным, неожиданным. Как, у себя, во дворце – такое? Покушение на её ребенка? Кто посмел? Имя, имя, имя!

Но имя не назвали. Дворцовая полиция, полицейский сыск, жандармы – искали, и до сих пор ищут, но не могут найти.

– Ты… Ты что-то знаешь?

– Во многом знании многие печали, милая Mama. Если вы о тех, кто подкинул стекло в пруд, то они уже наказаны. Так, как никакой суд наказать не может.

– Ты это точно знаешь?

– Не зря же сказано «Мне отмщение, и Аз воздам», – ответил я.

Ударил гром. Звукоизоляция здесь хорошая, но всё равно прозвучало оглушительно, словно небеса подтвердили: правду говорит Алексей, воздам, когда придет время.

Mama перекрестилась. Обычно она крестилась на православный манер, но в минуты смятения заложенное в детстве брало верх, и она начинала креститься по-европейски. Вот как сейчас.

– Гроза, – сказала я. – Как бы они не вымокли.

Они – это Papa и сестры.

Mama подхватилась и отправилась распоряжаться: лучшим средством от простуды она считала горячую ванну и рюмку коньяка. А девочкам – по чайной ложке целебного бальзама «Биттнер». Заодно и разговор окончить удалось, а то мы неизвестно до чего бы дошли. И как бы на то отреагировали Небеса?

Mama ушла, а я продолжал лежать. Утомляют меня разговоры, особенно такие. И мысли утомляют. Маловат я для больших мыслей. Чисто физически маловат.

Насчет воздаяния я и в самом деле уверен. У них, у детей обслуги – а что подкинули бутылочные донышки кто-то из них, я не сомневаюсь – был шанс стать друзьями цесаревича. А это в России стоит дорогого. Теперь же, после тотальных увольнений, быть им людьми, упустившими Жар-птицу, и даже пера её не сохранившими. И да, я видел сон, в те дни, когда лежал в постели, восстанавливаясь после порезов. Во сне как бы победила революция – именно как бы, я знал, что это лишь вариант. И паршивец без лица во сне похвалялся тем, что он-де сызмальства вёл борьбу с проклятым царизмом, подкладывая повсюду битое стекло, чем и вызвал опасное кровотечение у наследника. Похвалялся, выступал перед пионерами, сам был выбран почётным пионером во многих пионерских дружинах, а потом кое-кто задумался: он, значит, против власти выступал? Проявлял нездоровую инициативу? А разве нужен нашим пионерам такой пример? И пропал, пропал почётный пионер. Совсем пропал.

Уж такую он выбрал себе судьбу.

И я опять заснул. Морской воздух, он засыпательный… Ионы брома, йода и прочие – лучше всякой колыбельной.

Гром не мешал, во сне он превращался в звуки пушечных баталий, «Штандарт» перестреливался с пиратской эскадрой Генри Моргана. Как Морган оказался в наших краях? Или, напротив, это «Штандарт» у берегов Ямайки?

Разбудил меня Михайло Васильич, осторожно прикоснувшись к плечу:

– Ваше Императорское Высочество, пора к обеду одеваться!

Да, мы переодеваемся к обеду! Совсем взрослые.

Было темно. Долго же я спал. Но нет, солнце ещё не должно бы зайти. Просто тучи грозовые кругом, низкие, плотные, чёрные. И молнии полыхают за бортом.

А света нет. Отключилось электричество, то ли молния пробила защиту, то ли специально отключили, во избежание. Наш корабль сам громоотвод, мачты-то какие! Молнии попадают в мачту, и через корпус уходят в море. Теоретически – абсолютно безопасно. Но Mama всё равно пугается. Да и я тоже.

Михайло Васильич зажег морской фонарь, то бишь керосиновую лампу, устойчивую к качке.

– Дело пахнет керосином, сказал капитан Витема, уходя в туман, – пробормотал я.

«Тайна двух океанов» лежала на столике и пахла теперь морем, а не краской. Нет, совсем краска не выветрилась, но моря – больше. И нотка керосина.

Что ж, можно и переодеться. Есть во что. Одежду, – и какую одежду! – мне постоянно дарят подшефные, носи, цесаревич, на здоровье. Я выбрал форму первого Оренбургского казачьего полка. И сидит ловко, и я в ней первый парень на «Штандарте».

Казак на яхте? Почему бы нет, казаки испокон веков лихо ходили по морям, по волнам. Их суденышки, «чайки», были грозой купеческих судов, от «чаек» и родилось слово «шайка».

– Мы раз-бобо-бобойники, разбойники, разбойники, пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники, – пел я, оглядывая себя в зеркале.

Михайло Васильич стойко переносил мои вокальные упражнения. Знаю, знаю, голос у меня противный, не чудо-мальчик, не Петербургский Соловей. Но я же не на сцене. Если хочется – отчего бы и не петь?

– У вас семь минут, Ваше Императорское Высочество, – сказал Михайло Васильич. Воспитывает во мне пунктуальность и педантичность.

– Этого достаточно, Михайло Васильич, – и я щелкнул крышкой своих часов.

Часы у меня простые, пятирублевые. Стальной корпус. Часы идут точно, независимо от материала, так чего зря тратиться? Для Михайло Васильича шик в золотых часах, а для цесаревича – в обыкновенных, стальных. Да и практично это: захочу я, к примеру, одарить кого-нибудь на память, достану часы, свои, великокняжеские, или даже императорские – на, служивый, держи и помни! Не злато дорого, дорого моё внимание. Mama моя идея очень понравилась. Ей вообще нравится, что мы, я и сёстры, сами обеспечиваем собственные прихоти, и даже более того. Литературный труд царственным особам не в укор: Екатерина Великая сочиняла, Фридрих, опять же Великий, сочинял, ну, и мы не робеем. У нас-то читателей ещё и побольше, чем у матушки Екатерины.

И после обеда, когда мы собрались в гостиной Papa, он собирался почитать нам любимого Гоголя, я перехватил ход:

– Любезные Papa и Mama, барон А. ОТМА имеет честь представить свое новое сочинение – графический роман «Тайна двух океанов», – и раздал каждому по брошюрке.

Papa полистал – сначала из вежливости, потом с интересом, а потом, переменив планы, начал читать наш роман. Он читает, а мы разглядываем иллюстрации. Их много, иллюстраций, есть на что посмотреть.

– Продолжение следует, – прочитал Papa последнюю строчку и посмотрел на меня. – И когда же прикажешь ждать?

Видно было, что «Тайна…» захватила его. Он любит приключенческие романы. Гоголя любит, Пушкина любит – он их тоже считает мастерами острого сюжета. Один «Вий» чего стоит! А «Гробовщик»? А «Выстрел»? А «Дубровский»? А вершина, «Капитанская дочка»?

– Ждать, любезный Papa, до августа. В начале августа выйдет следующая книжка. Раз в месяц – чтобы и пресыщения не было, и не забыли, что в предыдущем выпуске происходило. А до августа будут допечатки первой книжки, чтобы всем хватило.

– Мне докладывали, что «Непоседа в Городе Солнца» читают в Париже и Лондоне, – сказал Papa.

– Читают, – вздохнул я.

– Ты не выглядишь счастливым, Алексей, а ведь это известность – твои книги читают за границей, переводят на иностранные языки.

– Позвольте уточнить, любезный Papa, книжки не мои, а барона А. ОТМА. Моего мёда там капля есть, не отрицаю, но трудились все. Малышку Запятую придумала Анастасия, к примеру.

– Тем лучше, тем лучше. Это же хорошо!

– Хорошо-то хорошо, любезный Papa, да ничего хорошего.

– Объясни, сделай милость.

– Россия не подписала Бернскую конвенцию, и потому наши книги не попадают под защиту произведений. Попросту, любезный Papa, их и переводят, и публикуют без нашего ведома. Без спроса. И гонораров нам не платят. На нашей работе наживаются французские и британские торгаши, а дальше, глядишь, и другие подтянутся – германцы, американцы и прочие шведы.

– Тебе денег не хватает?

– Деньги, заработанные собственными трудами, они такие… особенные. Это первое. А второе – ведь не у одного барона А. ОТМА крадут. Многие писатели не получают содержания от казны, живут заработком. И каждый неполученный франк, фунт или марка им очень бы и очень пригодились, ан нет! Они, торгаши, цап-царап, и тискают романы бесплатно.

– Да, – нахмурился Papa, – и в самом деле непорядок. Но ведь и наши издатели публикуют зарубежных авторов без гонораров!

– Что ж хорошего? Конечно, книгопродавцем выгоднее издавать Конан-Дойля или Кориела задаром, чем платить своим, русским авторам. Мне рассказывали: Кориела и прочих Ников Картеров переводят гимназисты по двадцати пяти копеек за страницу. Выпуск в сорок страниц – десять рублей, вот и все затраты. Переводы, понятно, ужасные, но чего ждать за двадцать пять копеек? А в результате читательский вкус портится, гимназисты привыкают к небрежной работе, иностранные авторы считают всех русских цап-царапычами – и нас тоже, любезный Papa, и нас тоже! В выгоде одни книгопродавцы, да и то лишь до поры. Воровство на длинной дистанции проигрывает. Своими трудами жить надёжнее. И почётнее.

– Да, тут нужно крепко подумать, – сказал Papa.

И тут прибыл дежурный, лейтенант Аксель:

– Ваше Императорское Величество, срочное послание из министерства! – и передал конверт.

Понятно, что срочное, раз побеспокоили в неурочный час, такого на моей памяти еще не бывало.

Кто, какое министерство стоит за посланием? Papa-то знает.

Он вскрыл конверт, достал лист бумаги, прочитал. Не вслух, нет.

Потом посмотрел на нас. На меня, на Mama, опять на меня.

– Австрия предъявила Сербии ультиматум, – сказал он тихо-тихо.

Глава 8

6 июля 1914 года, воскресенье

Вперёдсмотрящий

Я сидел под тентом, смотрел на берег и рисовал.

На «Штандарте» всё шло заведенным порядком. Подумаешь, переход в Кронштадт, задача не из сложных. Отплытие назначено на полдень, а пока есть время, Papa прощается с Тухольмом, крейсируя вдоль берега на байдарке. Любит он физические упражнения до чрезвычайности. Думаю, ему и марафон под силу. Немножко только потренироваться – и пробежит, да ещё славно-то как пробежит. На хороший результат.

Завтра прибывает французская эскадра, с Пуанкаре. Будут заверять Papa в вечной дружбе и преданности. К встрече французского президента нужно готовиться, глава государства, хоть и не монарх, и потому мы уходим из дивных шхер. То есть это для Papa и Mama они дивные, мне же порядком наскучили, да и сёстрам тоже. На берегу комары, оставаться же на «Штандарте», день за днём стоять на бочке в виду берега скучно. На бочке не я стою, на бочке стоит яхта. Бочка с виду бочка и есть, большая, цепью соединена с мёртвым якорем, не подведёт. А «Штандарт», стало быть, швартуется к бочке. Такова морская премудрость, освоенная мной среди прочих морских премудростей.

Сестры же пока катаются на качелях-каруселях, что установлены на берегу. Специально для нас установлены. Мне эти карусельки, скажу честно, неинтересны. Для малышей это, для детского сада. Да и побаиваюсь их немного – не так соскочишь, подвернешь ногу, а мне подворачивать ноги ни к чему. Пусть сёстры катаются. Вот она, жизнь принцесс во всей красе и роскоши! Качели да карусели, при том, что Ольга и Татьяна вполне уже взрослые барышни. Потому барон А. ОТМА для них – проводник в волшебную страну. Вроде Швамбрании, только много лучше. Или нет? Из Швамбрании вышел Кассиль. Хотя сейчас он в неё только вошёл. В моем двадцать первом веке кто его знает, Кассиля? И я бы не знал, если бы не домашняя библиотека бабушки.

Сижу, изображаю подводный город атлантидов. Не я придумал, Анастасия. Пусть, говорит. Раз есть подводная лодка, должен быть и подводный город. Древний, времен египетского Сфинкса, и даже раньше. Город затонул, а жители, кому удалось спастись, основали Египет. Чёрную Землю, Та Кемет.

Вот и изображаю Сфинкса под водой. А это непросто – пером и тушью передать толщу воды. Сосредоточен, стараюсь, даже язык слегка высунул.

Так полдень и встретил – с высунутым языком.

– Полдень, Ваше Императорское Высочество! Джентльмены пьют и закусывают! – сказал Михайло Васильич, ставя передо мной подносик с бокалом морковно-свекольного сока. И пёрышко зелёного лука на закуску.

– Благодарю, – сказал я. Фразу о джентльменах Михайло Васильич разучил по моей просьбе. По настоятельной просьбе. Убедил его довод, что Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий князь имеет право на прихоти.

Имеет, с этим Михайло Васильичу пришлось согласиться.

Закончив с крестьянским десертом (да-да, в меню это значится как «крестьянский десерт»), я вернулся к искусству. Тушь высохла, и я убрал подводный город в особую папку, переложив папиросной бумагой для вящей сохранности. Принялся за новую работу, над которой думал весь вчерашний вечер.

Тут тщательность не требовалась, напротив. Раззудись, плечо, размахнись рука!

Я, конечно, не косарь. Цесаревичи мы. Но к назначенной минуте – успел.

Вся Императорская Фамилия высыпала на палубу – посмотреть, как будет уплывать берег.

Сестрички исполнили заготовленный сюрприз – песню «По морям, по волнам». Я дирижировал – размахивал руками. Молча, такой у нас уговор. Сёстры, конечно, меня любят, но меня, а не моё пение.

Снялись с бочки и пошли в Кронштадт. Малым ходом. Mama и сестрицы утирали слезы батистовыми платочками. Papa, утешая всех, говорил, что мы вернемся, мы обязательно вернемся, как только закончится визит французов, но видно было – он и сам не очень-то себе верит.

Новые виды, свежий ветерок и предчувствие родного дома потихоньку всех успокоили, слезы высохли, и жизнь вошла в обыденную колею.

Я вернулся к столу, ко мне подошли остальные. Какое-никакое, а развлечение – посмотреть, что я изобразил.

– Это… Это что такое? Это зачем? Для твоей книги? – Papa не знал, что ему делать с увиденным.

– Это? Мне ночью приснился дедушка, я и нарисовал, пока помню. Сны разные бывают. Одни помнятся долго, всю жизнь, другие исчезают как утренний туман.

– Дедушка? Anpapa?

– Император и Самодержец Всероссийский Александр Александрович.

На бумаге дедушка сидел на берегу озерца, с удочкой в руках. Я, конечно, дедушку никогда не видел, зато видел множество картин, фотографий и памятников. Получилось, скажу без ненужной скромности, похоже.

– А это кто?

– Это просители.

Из камышей выглядывали трое. Один – карикатурный толстяк в сюртуке и лосинах, на голове шапокляк, на ногах сапоги, на поводке бульдог. Другой, вернее, другая – женщина в бальном платье с флагом в руке, но у женщины было лицо Пуанкаре, знакомое по газетам. Третий же был маленький и злобный карлик с бычьей головой, в одной руке сабля, в другой револьвер.

– Джона Буля и Марианну я узнал, но кто этот…

– Апис, серб, убийца королей.

– Это не доказано.

– Мне так дедушка сказал. Во сне. Апис – это начальник сербской разведки, он убил короля Александра и королеву Драгу. Лично топтал тела. А теперь и бедного эрцгерцога застрелил.

– Эрцгерцога застрелил студент… или гимназист.

– Этот гимназист был револьвером в руках Аписа. Не револьвер убивает. Убивает тот, кто направил оружие и выстрелил. Мерзкий цареубийца, так дедушка назвал негодяя.

– Во сне! – уточнил Papa.

– Да. Конечно. Во сне, любезный Papa. – я робко улыбнулся. – Михайло Васильич говорит, что не всяким снам стоит верить, мол, во сне можно увидеть чёрта на сосне.

– Здравая мысль, твой Михайло, вижу, понимает толк в жизни.

– О, Михайло Васильич просто кладезь народной мудрости, – согласился я. Нельзя пережимать, Papa этого не любит.

Но Papa сам вернулся к рисунку, видно, не отпускало:

– А что это они говорят?

Говорили персонажи обыкновенно, как принято в карикатурах этого времени: над головой изображается пузырь, а в пузыре – текст. Papa вдали видит отлично, из малопульки бьёт белку в глаз, но для чтения ему нужны очки. Возрастное. Очки на людях он носить не любит. Пётр Великий очков не носил, Николай Павлович очков не носил, стало быть, и ему не след. Другое дело в семейном кругу, в покойном кресле, у лампы с зелёным абажуром, когда он читает вслух Пушкина, Диккенса или Фенимора Купера.

Но сейчас очков у него не было, и разобрать написанное ему было трудно.

– Марианна говорит: «Сербия в опасности! Ваш долг её защитить! Джон Буль ободряет: 'Вы только начните, а мы поможем!». Апис требует: «Пришли своих солдат, у тебя их много, а мне нужно, браток»

«Браток» пришелся Papa не по вкусу, покоробил. Papa поморщился, но всё же продолжил:

– Что же им отвечает Anpapa?

– «Тише вы! Когда русский царь ловит рыбу, Европа должна молчать!»

– И всё это тебе приснилось?

– Мне приснилось больше, только я уже начал забывать. Помню, дедушка сказал: «Если с тебя требуют спешного решения, иди удить рыбу, и думай столько, сколько тебе нужно. День, месяц, год. Россия того стоит».

И тут же, без паузы:

– Рисунок вам не понравился, любезный Papa? Тогда я его порву!

– Нет, нет, Алексей. Я его возьму себе, не возражаешь? Уж очень хорошо у тебя вышел здесь дедушка.

– Берите, Papa, берите… – но радости в моем голосе не было.

И не должно было быть.

Papa человек своенравный. Не терпит давления. Может сделать наперекор. А может и не сделать. Потому хотелось бы, чтобы он сам дошёл до идеи, что воевать России не нужно. Ни ради сербов, ни ради Антанты. Если я скажу это напрямик, вряд ли подействует. Очень вряд ли. Потому я подвожу Papa к этому исподволь, тишком, подкопом. Через тётушку, Ольгу Александровну, которую Papa любит и уважает. Через Mama. Сам подаю слабый детский голосок. И вот вчера решил подключить дедушку, Александра Александровича. Papa благоговел перед ним прежде, и продолжает благоговеть сейчас. Конечно, сон – всего лишь сон, а всё-таки в сознании зацепку оставит. И рисунок – не зря же я старался, хороший получился рисунок. Papa посмотрит на него, и наставления дедушки – не спешить, думать о своей стране, а не о чужих – тоже останутся в сознании. Плюс отвращение к цареубийцам.

Мы шли, не теряя берега из виду. Высоко сижу, далеко гляжу! Я даже принес свой бинокль, и выглядывал, не появится ли по курсу перископ подводной лодки. Нет, не появился. Да и не разглядишь этот перископ без практики. Перископ движущейся подводной лодки распознаётся по бурунчикам, так написано в наставлении. А когда лодка стоит на месте? Лежит на дне? Нет, если знать, куда именно смотреть, тогда… Но я же не знаю. Да и нечего сейчас здесь делать чужим подводным лодкам. Мир сейчас. Ещё мир.

А всё-таки даже такое робкое плавание – уже плавание. Движение, оно радует. Солёный ветер, шум волн, ветра, машин – всё обещает Встречу С Приключением. Эх, нам бы к берегам Африки! Или Америки, особенно Центральной и Южной – таинственные города древних цивилизаций, копи царя Соломона, плезиозавры и Великий Морской Змей! А так… огромный корабль, огромная команда – для плавания на тридцать морских миль?

Успели перекусить «по-морскому», затем на Большом рейде прошли вдоль бригады крейсеров. Команды кричали «Ура», мы величественно приветствовали экипажи поднятием руки.

Покидать «Штандарт» было грустно, но – пришлось. Наш путь дальше, на Петергоф, куда «Штандарту» путь заказан, осадка не позволяет. Пошли на «Александрии». Быстро и весело бежит лошадка домой, где ждет её милое стойло, овес и заботливый уход.

И вот мы дома. На твёрдой земле.

На ней, на твёрдой, меня с непривычки пошатывало, и потому я решил остаток дня провести на балконе, в шезлонге, за чтением. «Газетка», журналы, детские книжки. Письма барону А. ОТМА, прошедшие дворцовую цензуру. Всё больше пустяки, ничего важного, но это и обнадёживало: вдруг, вдруг гроза пройдёт мимо?

Нет, не пройдёт, это вам не обычная летняя гроза, надвигается буря, ураган, тайфун. Плюс землетрясение, цунами и лесной пожар. Но никто не чувствует грядущей перемены, все веселятся. Papa опять пошёл купаться, Mama на соседнем балконе пьет чай с Анной Александровной, сёстры, похоже, разбирают вещи, их у них не то, чтобы много, но тем тщательнее приходится за ними ухаживать. Прислуга прислугой, а свой глазок-смотрок!

И я проспал до обеда. Позднего обеда, сухопутного.

Пол уже не качался. Привыкаю к берегу.

После обеда вялость исчезла, напротив, напала живость: хотелось бегать и прыгать. Телесный возраст требовал мускульной активности. Нет, не поддамся. Выбрал компромисс: прогулку вокруг дачи. Компанию составила Анастасия. Идем чинно, хоть на картинку. Я и предложил тему короткометражки: робинзоны Петергофа.

– Я подумаю, – важно ответила Анастасия, и тут же начала думать:

– Это будет фильма об одиночестве. Мы будем ходить по аллеям, фонтаны, статуи, велосипеды – но зритель должен чувствовать, что мы скучаем. Нет, тоскуем. И тишина, чтобы слышали тишину, безлюдье. Как это передать? А, поняла! Мы не будем улыбаться и смеяться! И грустить не будем! Мы будем совершенно равнодушны.

– А вторая идея?

– Вторая идея? Это ты хорошо придумал: вторая идея! Вторая идея такая… – она задумалась на минутку, потом ещё на минутку, и ещё.

– Мы ищем! – наконец, сказала она. – Заглядываем под кусты, смотрим в воду, на небо, обходим статуи…

– Ищем что? Или кого?

– Зритель и будет всю фильму гадать: что они ищут? Это держит в напряжении. Кто-то пропал? Потерялся?

– И?

– Это будет слон! Наш Биби! И тут, в самом финале, мы дадим волю чувствам! Будем веселиться вовсю!

– Биби? Но как его перевести в Петергоф?

– Это кинематограф! Не нужно никого перевозить, монтаж творит чудеса! Никто не поймёт, что будет Царское Село, а не Петергоф.

– Это ты хорошо придумала, – сказал я.

– Я всегда хорошо придумываю, – ответила она как о чём-то само собой разумеющимся.

Домой мы вернулись не усталые, но вполне довольные.

– Ваши Императорские Высочества, вас просят пройти в Ореховую гостиную, – торжественно объявил нам Михайло Васильич. Здесь, на Даче, штат прислуги много меньше, чем в Александровском дворце, приходится совмещать.

Мы пошли в Ореховую гостиную – небольшую, непарадную, для своих.

Там и были свои, Mama и Papa, сёстры, ma tante Великая Княгиня Ольга Александровна и my uncle герцог Георг Фридрих Петер Ольденбургский, её муж, которого все зовут просто Петей. Все – в смысле Великие Князья.

– А вот и автор. Творец! Дюрер! – сказал Papa с насмешкой, но, как мне послышалось, и не без гордости.

Ага, творец! Все разглядывали мою сегодняшнюю работу, «Русский царь на рыбалке».

– Мне понравилось, – сказала ma tante, – и облик, и характер – всё как я помню.

– Я приказал доставить бумаги Anpapa по сербскому вопросу, – заявил Papa. – Не помешает их изучить со всем тщанием. Вдруг да и пригодятся. Ты как думаешь, Алексей? – спросил он меня почти серьёзно.

– Я думаю, что французы не зря пожаловали сюда. Подумать только – из Тулона в Кронштадт. Одного угля сколько затрачено, углекислого газа ушло в атмосферу!

– Думаешь, не зря?

– Французы никогда ничего зря не делают, любезный Papa. Хотя, конечно, не всегда достигают цели.

– И когда же они не достигли цели?

– В восемьсот двенадцатом, любезный Papa. И в эскадре, что пыталась захватить нашу столицу в Крымскую войну, тоже было немало французов, начиная с Парсеваля-Дешена. Не взяли они Кронштадта, не поужинали в Санкт-Петербурге. Но Выборг обстреляли, я им этого не забуду! – сказал я запальчиво.