Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Глава 5

15 сентября 1917 года, пятница

Разговор

Великий Князь Николай Николаевич не торопился. Он покинул кресло и прошелся по купе с той несколько театральной величавостью, которая была ему свойственна и которая так шла к его гигантской, поджарой фигуре, к лицу аскета и солдата. Он словно давал собеседнику – в данном случае мне – время осознать всю значимость момента. Минуту он постоял спиной к проплывающим за окном пейзажам, взглядом бывалого кавалериста окинул скромную обстановку вдруг ставшего маленьким купе, затем вернулся к креслу и легко, молодцевато опустился и подвигался на сидении, обживаясь, как обживается на новом месте крупный хищник, чуждый суете, но привыкший к комфорту.

Осмотрелся вокруг с видом человека, который на мгновение забыл, где он и зачем здесь оказался. Взгляд его, холодный, пронзительный, цвета клинка кавалерийской шашки, скользнул по стенам, по занавескам на окне, за которым мелькал унылый русский пейзаж. Казалось, он искал что-то знакомое, какую-то точку опоры в этом временном пространстве. Наконец, его длинные, жилистые пальцы, привыкшие сжимать и поводья породистого скакуна, и эфес парадной шпаги, совершили давно заученное движение: он достал из внутреннего кармана кителя изящный, плоский портсигар и тяжелую золотую зажигалку. И первое, и второе было произведением лучших ювелиров мира, вероятно, Фаберже, вещами, говорящими о его положении больше, чем любые титулы. Портсигар блеснул в слабом свете угасающего дня холодным блеском платины.

– Где тут у тебя пепельница? – голос у Великого Князя был низкий, хрипловатый, скомканный, как будто простуженный от бесчисленных смотров на плацу под осенним ветром.

Я выпрямился, польщенный и смущенный одновременно.

– Для вас, Mon General, везде!

Великий Князь нахмурил свои знаменитые густые брови, отчего лицо его сразу приняло грозное, почти свирепое выражение, хорошо знакомое всем генералам его штаба.

– Это в каком смысле – везде? – переспросил он, подчеркнуто медленно. Он терпеть не мог двусмысленностей, особенно в устах младших.

– У меня нет пепельницы. Так что… пепел можно стряхнуть куда угодно, – пояснил я.

– Нет пепельницы? – Николай Николаевич отставил в сторону неподожженную папиросу и уставился на меня с искренним, почти профессиональным изумлением, с каким он мог бы созерцать внезапно возникшую на поле брани неприятельскую батарею. – Это непорядок! Безобразие! Сейчас же прикажу, и тебе принесут пепельницу из моего личного вагона! У меня их там, кажется, с десяток наберётся.

– Не, не нужно, мне пепельница ни к чему, я ведь не курю, – поспешно возразил я.

Великий Князь откинулся на спинку кресла, и на его суровом лице на мгновение мелькнуло что-то вроде усмешки.

– Не куришь? – переспросил он с комическим недоумением. – Тебе же, если не ошибаюсь, четырнадцать лет? В твои годы я, помнится, уже вовсю дымил, как гигантский пароход трансатлантической компании! Да меня за это дядьки-гувернеры чуть ли не пороли.

– Мне только тринадцать исполнилось, – с достоинством поправил я. – И потом, я пионер, а пионеры не курят. Это не полагается.

– Пионер? – Великий Князь повторил слово, медленно перекатывая его на языке, будто пробуя на вкус незнакомое заморское блюдо. – Это… Это, кажется, нечто вроде скаута? Такая английская затея, бой-скауты?

– Лучше. Намного лучше! Скауты – это действительно английская затея. А пионеры – наше, российское, отечественное. У нас свои законы и свои задачи.

– Но почему же, скажи на милость, в число этих задач входит отказ от курения? – не отступал Николай Николаевич, с наслаждением наконец-то прикуривая папиросу. – Вредно для здоровья, что ли? Так я тебе скажу, мой друг, на войне и не такое вредно бывает.

– Расчёт, Mon General, чистый расчёт! – я загорелся тем особым огнем фанатичной убежденности, который присущ умненьким юных идеалистам. – Пачка дешевых сигарет стоит ровно столько же, сколько один винтовочный патрон. А хороших папирос – и того больше. Вот вы, Mon General, скажите честно, сколько примерно пачек выкуриваете за год? Прикиньте!

Николай Николаевич задумался, выпуская струйку дыма в потолок.

– Право, не считал. Две, наверное, в день… а в дни маневров и того больше. Выходит… изрядно. Весьма изрядно.

– Вам простительно, – снисходительно, почти по-взрослому ответил я. – Вы – генерал от кавалерии, вы – герой Кавказа и Дунайской армии. Вам многое дозволено. Но что дозволено Юпитеру, как говорили древние, то не дозволено быку. И уж тем более – гимназисту. А я посчитал! – я поднял указательный палец, придавая своим словам вес математического доказательства. – Если каждый пионер в России не будет тратить деньги на папиросы, а будет откладывать эти гроши и передавать их в ДОСААФ, то только на эти сэкономленные средства наша армия получит дополнительно больше миллиона патронов в год! Ну как? Хорошо я придумал? – закончил я, уже явно напрашиваясь на похвалу, как хороший, старательный мальчик, решивший сложную задачу.

Николай Николаевич слушал меня с возрастающим интересом. Исчезла рассеянность, в глазах появилось понимание. За внешней детской забавой он, как опытный стратег, сразу увидел нечто серьезное: волю, организацию, систему.

– Хорошо, – медленно и серьезно согласился он. – Расчет верный. Солдат должен считать патроны. Это похвально. Но просвети меня, дружок, что такое ДОС… этот самый ДОСААФ? Никогда не слыхал о таком ведомстве.

Я просиял. Мой план начинает находить признание на самом высоком уровне!

– Добровольное общество содействия Армии, Авиации и Флоту! – произнес я гордо, с пафосом, словно зачитывая манифест. – Его пока, правда, нет, но оно непременно будет! Я уверен! И оно будет не только для пионеров, не только для гимназистов – для всех патриотов России! От мала до велика. Рубль – неси рубль! Пятачок – неси пятачок! Ничем не побрезгаем. Один пятачок, конечно, пустячок, а если миллион таких пятачков? Я уже и программу разработал! – я говорил все быстрее, захлебываясь от восторга. – Первый этап – скромный, на сто тысяч патронов…

– Погоди, погоди, – перебил Великий Князь, делая успокаивающий жест рукой с тлеющей папиросой. – Ты же минуту назад говорил о миллионе?

– Не всё сразу, Mon General, не всё сразу! – с умным видом ответил я. – Мой камердинер, Михайло Васильич, говорит, что широко шагать – портки порвать. Это – народная мудрость. Сначала мы наберем сто тысяч патронов – это будет наш первый успех, он воодушевит массы! Потом – миллион. А там, глядишь, и на настоящий аэроплан замахнемся. Так и назовем: «Пионер». На собранные пионерами деньги. А дальше, кто знает, может, и до миноноски дорастем. Но главное не это! – я понизил голос. – Главное, что каждый пионер выучится стрелять из нагана, из винтовки, из пулемета «Максим», ориентироваться на местности без карты и читать карту, как книгу, окапываться, бросать гранату…

– Постой, постой, – снова остановил его Николай Николаевич, и в уголках его строгих губ заплясали веселые морщинки. – Вижу, ты нашу армию любишь?

– Больше жизни, Mon General! Не выразить словами! – я даже округлил глаза от искренности. Ну, попытался. – Мой дедушка как говорил? Он говорил, что у России есть только два верных, неизменных союзника: её армия и её флот. Вот!

– Дедушка? – переспросил Великий Князь, и на его лице промелькнула тень легкого недоумения.

– Государь Император Александр Александрович, Миротворец, – с почтительным придыханием пояснил я.

Николай Николаевич на секунду замер. Он посмотрел на собеседника, то бишь меня, с новым, пронзительным вниманием, словно впервые увидел. Прошлое причудливым образом сплелось с будущим в этом поезде, медленно приближавшимся к Царскому Селу.

– Впервые слышу, чтобы он так говорил, – честно признался он. – Но сказано хорошо. Очень хорошо. Лаконично и метко.

– Осталось только добавить авиацию, – с горячностью добавил я, вкладывая в свои слова юношеский энтузиазм. – Во времена дедушки авиации ведь не было, а то он, я уверен, непременно назвал бы и её нашим верным союзником!

– И очень может быть, – вполне серьезно, без тени насмешки, согласился Великий Князь. Он смотрел теперь куда-то мимо меня, в запотевшее окно, за которым уже спускались ранние сумерки. – Но, друг мой, не забывай, что главная, испытанная сила России – это всё-таки сухопутные войска. Пехота и конница. Это сталь, о которую сломает зубы любой враг.

– И артиллерия! – с восторгом подхватил я, словно давно ждал этой реплики. – Артиллерия – бог войны! А потом кавалерия, лихая, бесстрашная! И пехота – наш русский чудо-богатырь! Наши пушки, Mon General, это же так величественно, так мощно! – И, подкрепляя свои слова вещественным доказательством, я порывисто протянул Великому Князю несколько новеньких фотокарточек.

Николай Николаевич наклонился вперед. Он отложил в сторону свой изящный портсигар, бережно взял карточки. Одну из них он поднес к глазам, но свет был уже слабоват. Тогда он, слегка щурясь, вытянул руку, пытаясь на расстоянии рассмотреть снимок, на котором была запечатлена грозная и прекрасная мощь той самой России, чьим верным солдатом он был всю свою жизнь и чье возможное будущее сидело сейчас напротив него в лице тринадцатилетнего мальчика с горящими глазами. Меня, Государя Наследника Цесаревича.

– Возьмите, – я протянул ему увеличительное стекло в простой, но добротной серебряной оправе. Годы, проведенные под палящим солнцем Кавказа и в дымной атмосфере штаб-палаток, давали о себе знать, но очки Великий Князь носить наотрез отказывался, считая их унизительной уступкой возрасту, неприличной для кавалериста. – Это маленькая карточка, Аркадий потом увеличит в своей лаборатории, и лучший отпечаток непременно попадет в мой личный вагон, в коллекцию.

Николай Николаевич молча взял стекло, и его привыкшие к тонкой работе с картами пальцы бережно обхватили ручку. Он вновь склонился над фотографией гаубиц, схваченных в момент выстрела. – Да, впечатляет. Сюда пристроим? – ткнул он пальцем в свободное пространство на стене вагона, затянутой темным тисненым сафьяном.

– Места много, – махнул я рукой с видом полновластного хозяина, коим в данном купе и являлся. – Хоть весь вагон увешайте. У меня тут целая серия и Кавказа, и Крыма, и наших северных широт, и Байкала.

Стекло помогло. Великий Князь внимательно, с профессиональным интересом штабиста, изучающего незнакомый театр военных действий, водил увеличительной линзой по орудиям, по лицам орудийного расчета, по траве, по стоящим неподалеку ящикам. Наконец, он удовлетворенно хмыкнул – звук глухой, но довольно одобрительный.

– Английская вещица? – поинтересовался он, вертя стекло в руках и отмечая, должно быть, безупречность шлифовки и точность линзы.

– Германская, – с гордостью поправил я. – Мне дедушка подарил. На тринадцатилетие. Целый комплект: атлас мира издательства Юстуса Пертеса и это вот увеличительное стекло, чтобы рассматривать мельчайшие детали. Очень полезная штука.

На лице Николая Николаевича вновь промелькнула тень легкого недоумения, смешанного с любопытством. Казалось, мои дедушки ставят его в тупик.

– Какой дедушка? – переспросил он, откладывая стекло на стол.

– Дедушка Вилли. Император Германии, – простодушно пояснил я.

– Император… – протянул князь, и в его голосе послышались сложные, трудно различимые ноты. Возможно, он вспомнил и свои визиты в Берлин, и парады, и совместные маневры, и те сложные узлы дипломатических и династических отношений, что связывали три великие империи – Российскую, Германскую и Австро-Венгерскую. Узы, которые сейчас, на его глазах, готовы были превратиться в удавки. Он еще раз медленно, с какой-то внезапной тяжестью в движениях, осмотрелся вокруг, будто ища подтверждения реальности этого странного диалога в скромной обстановке купе, и, наконец, сказал, глядя на меня прямо и серьезно:

– Алексей, давай поговорим. Как взрослый человек с взрослым человеком. Оставим на время пионеров и патроны.

– Извольте, Mon General, – скромно ответил я, стараясь придать своему голосу максимально степенные, «взрослые» интонации.

Николай Николаевич откинулся в кресле, сложил руки на коленях, и его лицо приняло выражение сосредоточенной суровости.

– Так. Скажи мне, Алексей, а зачем, по-твоему, вообще нужна России армия? Не для сбора пятачков, а в самом главном, коренном смысле.

Я на секунду задумался, подбирая точные слова. Мне хотелось блеснуть эрудицией, показать, что я не просто мальчишка, увлеченный мундирами и пушками.

– Армия, – начал я чётко, как по учебнику, – это организованная вооружённая сила государства, предназначенная для защиты его суверенитета и национальных интересов путём ведения войны или предотвращения её начала посредством сдерживания. Иными словами, – добавил я, стремясь к совершенству, – армия есть высший и конечный инструмент для проведения государственной политики в тех случаях, когда дипломатия исчерпывает себя. Инструмент, действующий методом организованного физического насилия.

Великий Князь слушал, не перебивая, его густые брови были слегка приподняты.

– Это кто тебе так складно растолковал? – спросил он, когда я закончил. – Не сам же ты до этого додумался?

– Нет, – честно признался я. – Это определение мне дал в личном письме граф фон Мольтке, начальник германского Генерального штаба. Я спросил у него, как у крупнейшего специалиста, и он был так любезен, что подробно ответил.

На сей раз изумление на лице моего собеседника было неподдельным. Он даже кашлянул, поправляясь в кресле.

– Мольтке? Младший? Письменно? Ну что ж… – он покачал головой. – Хорошо, пусть будет так. Определение, надо сказать, исчерпывающее. Германская точность. А известно ли тебе, мой юный друг, другое изречение, куда более старое: государственный деятель, который видит, что война неизбежна, и не может решиться нанести удар первым, виновен в преступлении против своей страны.

– Разумеется, дедушка! – оживился я, снова получив возможность блеснуть познаниями. – Это сказал Карл фон Клаузевиц, прусский офицер, состоявший, кстати, одно время на службе у государя Александра Павловича, моего прапрадедушки. Участник Бородинского сражения, где был, если не ошибаюсь, квартирмейстером в корпусе Уварова. Награжден за ту кампанию золотым оружием «За храбрость», а впоследствии нашими орденами: святой Анны второй степени, святого Георгия четвёртого класса и святого Владимира четвёртой степени, – отбарабанил я заученную биографию.

Николай Николаевич смотрел на меня с нескрываемым изумлением, в котором, впрочем, проскальзывала и доля уважения.

– Однако… – произнес он медленно. – Ты и впрямь многое знаешь, Алексей. Многое для своих лет.

– Знание – не самоцель, знание – это инструмент в руках человека, который должен уметь им пользоваться, – продолжил я сыпать подходящими к случаю цитатами, чувствуя, что произвожу хорошее впечатление.

– Именно так, – серьёзно согласился Великий Князь, и его лицо вновь стало мрачным. – Инструмент. Так вот, слушай меня внимательно, как взрослый. Сейчас, в эту самую минуту, над всей Европой нависла большая война. Война, подобной которой свет не видывал. Она неизбежна, как осень после лета. И начаться она может в любой момент, от любой искры.

– Но она уже идет, разве нет? – вставил я. – Между Австро-Венгрией и Сербией. Об этом все газеты пишут.

Николай Николаевич с пренебрежением махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.

– Это не война, Алексей. Это так, войнушка. Потасовка. Знаешь, как у мужиков в деревне бывает: сходятся стенка на стенку, и для зачина, для потехи, выставляют вперёд молодёжь, пусть пустят первую кровь, первую юшку. А уж потом, если запал серьезный, в дело вступают настоящие, взрослые бойцы. Так и здесь. Сербия – та самая молодёжь, которую выставили вперёд.

– То есть это вроде разминки? – уточнил я, стараясь понять его метафору.

– Именно что разминки! – хлопнул он ладонью по колену. – Предварительный раунд. А настоящая война, главная битва гигантов – она вся впереди. И она придёт непременно!

– Я тоже так думаю! – горячо подхватил я, польщенный, что мои собственные умозаключения совпадают с мнением такого авторитета. – Противоречия между державами таковы, что мирным путем их не решить! Ан-та-го-нис-ти-ческие противоречия. Пора, наконец, платить по всем старым счетам.

– Правильно мыслишь, – Николаю Николаевичу моя горячность и серьёзность очевидно пришлись по душе. В его глазах появилось одобрение. – Верно схватываешь суть. И в такой ситуации самое важное – не прозевать момент, не опоздать с нанесением первого, сокрушительного удара. Как и учил нас Клаузевиц. Промедление смерти подобно.

– Да только вот беда, – вдруг сказал я, придавая голосу толику сомнения, которое, должно быть, удивило моего собеседника. – Как его, этот удар, нанесёшь-то? В полную силу?

– В каком смысле? – нахмурился Великий Князь.

– Ну, вот посудите сами, – начал я рассуждать, встав и подойдя к глобусу, что стоял рядом с книжным шкафом. – У нас, по общему признанию, первая в мире армия. И по численности пехоты, и по качеству кавалерии – казаки наши ничуть не уступают кирасирам дедушки Вилли. Вы согласны?

– Согласен, – кивнул Николай Николаевич. – Русский солдат – лучший в мире.

– Артиллерии у нас тоже много, и снарядов заготовлено за последнее время изрядно, верно?

– Верно, – подтвердил он, но в его голосе уже послышалась настороженность, будто он предчувствовал, к чему я клоню. – У нас прекрасная артиллерия.

– А до противника достать всё равно не можем, – продолжил я, добавляя горечи в голос. – Вот в чем главная закавыка. Как до него достать-то? Он, этот противник, сидит себе на своем туманном острове, за широким проливом, словно хитрый лис на горе, и в ус не дует. Посуху до него не доберёшься – не наше это дело, по воде ходить. А флота, чтобы перевезти и высадить десант хотя бы в миллион штыков, у нас, увы, нет. И в обозримом будущем не предвидится.

Николай Николаевич, слушавший меня до этого с благосклонным вниманием, теперь смотрел с искренним, неподдельным изумлением. Его брови поползли вверх, а на губах застыло недоуменная улыбка.

– Погоди, погоди, какой десант? Ты о чём? Кого ты имеешь в виду? – переспросил он, как бы проверяя, правильно ли расслышал.

– Англичан, конечно, кого же ещё? – добавил я удивления к его удивлению. – Кто же наш главный, исконный противник, как не англичане?

Великий Князь откинулся на спинку кресла, и по его лицу пробежала тень какой-то сложной, быстро сменяющейся эмоции: растерянность, ирония, а возможно, и лёгкое беспокойство.

– Ты хочешь сказать, – произнес он медленно, растягивая слова, – что ты всерьёз рассматриваешь возможность войны с Англией? С Британской империей?

– Ну, а с кем же ещё? – пожал я плечами, как если бы речь шла о чем-то очевидном. – Это же они всегда были источником всех наших бед. Кто ударил нам в спину в Крымскую кампанию? Англичане. Кто свои броненосные суда подводил к стенам Кронштадта и обстреливал наши берега? Англичане. Кто пытался захватить нашу Камчатку, нашу землю? Опять они. Ну, и французы, конечно, тоже виноваты, куда без них, – добавил я с презрительной гримасой. – Наполеон Москву сжёг? Спалил дотла! И вообще зла натворил, со времен Батыя Русь такого не видывала. И, опять же, спелись тогда с Англией, против нас же! В Крыму. Нет, дедушка, – заключил я с непоколебимой уверенностью юного максималиста, – такое не забывается. Это в учебниках истории написано.

Николай Николаевич слушал, и на его лице все явственнее проступала странная улыбка – не то снисходительная, не то грустная. Казалось, он видел перед собой не живого мальчика, а призрак давно ушедших времен, призрак той самой политики, что царила при дворе его деда, Николая Павловича.

– Интересно, – промолвил он задумчиво. – Очень интересно. И как же ты, мой юный стратег, представляешь себе нынешний расклад сил в Европе? Поделись.

– О, это очень просто! – воскликнул я, почувствовав себя в своей стихии. Мне казалось, что я разгадал великую тайну европейской дипломатии. – Англия точит зубы на Германию. Очень уж ей, владычице морей, не нравится, что кайзер Вильгельм строит могучий флот и теснит её с первого места в мире. Но сама-то Англия воевать на суше боится – у неё сухопутной армии толком и нет, против туземцев разве. Вот она и пристегнёт к этой войне Францию, которая до сих пор в обиде на немцев, с семьдесят первого года. Вдвоём-то они надеются пощипать германского орла. Но вот беда: опасаются России. Сильно опасаются. Потому что если Россия поможет Германии – ну, просто встанет на её сторону, – то не видать англичанам и французам победы как собственных ушей. Потому-то англичане, эти хитрецы, стараются перетянуть и нас на свою сторону. Уж тогда они точно победят малой кровью. Малой, разумеется, английской кровью: будут сидеть себе на своем острове, флотом командовать, нас с немцами подзуживать, ну, может, для виду пяток-другой дивизий на континент и высадят. А основные потери, всю тяжесть войны, будем нести мы, русские, и французы. И Германия, конечно, тоже. А чем все закончится? Германию разгромят, Франция и Россия ослабнут, потеряют по миллиону, а то и по два солдат. И все пряники достанутся Англии. Да только не дождётся коварный Альбион! – с жаром воскликнул я, шлёпнув ладонью по глобусу. – Не дождётся! Зачем нам, спрашивается, воевать с Германией? У нас к Германии претензий нет никаких. На их земли мы не заримся – своих, слава Богу, хватает. На нас Германия в прошлом веке не нападала, в отличие от некоторых. Так что нет, нет и еще раз нет!

Великий Князь выслушал эту тираду с каменным лицом. Лишь легкая судорога подергивала его щеку.

– А как же братья-сербы? – тихо спросил он, глядя куда-то мимо меня. – Их, выходит, мы должны бросить на произвол судьбы? Оставить один на один с Австрией?

– А чего они ждали? – с безжалостной прямотой подростка ответил я. – Знали, на что идут, затевая все эти тайные общества и покушения. Своего государя убили, жену его убили самым варварским образом, нет, показалось мало, давай следующих, убили эрцгерцога и опять же его жену. Они не знают чести. Впрочем, – добавил я, внезапно спохватившись и осознав, что зашёл, пожалуй, далеко, – это будет решать Papa. Государь Император. Я же лишь свое частное мнение высказал. Как и договаривались: взрослый человек – взрослому человеку.

Наступила тяжёлая тишина. Условная. Поезд едет, колёса стучат.

Николай Николаевич сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Его лицо стало вдруг усталым и очень старым. В его холодных глазах я прочел что-то такое, что заставило сердце сжаться. Это было не гнев, не раздражение – нечто гораздо более страшное: разочарование и отчуждение.

– Что же, – наконец проговорил он ледяным, официальным тоном, каким говорят на протокольных приемах с иностранными дипломатами. – Было очень… познавательно узнать твое мнение, Алексей. Благодарю за беседу. Не смею больше отнимать твое время. Отдохни. Хотя, – он взглянул в запотевшее окно, за которым мелькали огни приближающейся станции, – уже скоро и конец пути.

Он тяжело поднялся из кресла, поправил китель и, не глядя на меня, направился к выходу из купе. Его высокая, прямая фигура вдруг показалась мне сгорбленной.

– Дедушка! – окликнул я его, внезапно вспомнив. – Вы портсигар забыли.

Он остановился, обернулся. На его лице не было ни прежней отеческой снисходительности, ни любопытства, ни даже простой вежливости. Это было лицо незнакомца.

– Ах, да… Благодарю, – механически произнес он, беря из моих рук забытый на столе ювелирный шедевр.

– И еще… – добавил я финальную реплику. – Знаете, я тут читал мемуары… архивные мемуары, неизданные. Похоже, что императора Павла Петровича тоже они убили. Англичане. Конечно, чужими руками, как это у них обычно водится, но это их работа. Их замысел, их золото.

Николай Николаевич на мгновение замер в дверях. И тогда на его усталом, строгом лице появилась улыбка. Странная, быстрая, как вспышка, улыбка – словно он вспомнил что-то давнее, сокровенное и отчасти забавное. Улыбка человека, знающего нечто, недоступное другим.

– Ты считаешь? – только и произнес он мягко, почти ласково.

Улыбнулся – и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Я остался один в опустевшем и ставшим вдруг огромным купе. Гул колёс под полом звучал громче и громче. Я не мог отделаться от странной мысли, которая пришла мне в голову в тот самый миг, когда дверь закрылась: мне показалось, что Великий Князь Николай Николаевич, герой войны, дядя Государя, только что подписал смертный приговор.

Мой смертный приговор.