Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 256 (всего у книги 292 страниц)

Глава 2

17 ноября 1912 года, поезд номер один

Вечернее чтение

– В тогдашнее время, как стали ружья заряжать, а пули в них и болтаются, потому что стволы кирпичом расчищены.

Тут Мартын-Сольский Чернышеву о левше и напомнил, а граф Чернышев и говорит:

– Пошел к черту, плезирная трубка, не в свое дело не мешайся, а не то я отопрусь, что никогда от тебя об этом не слыхал, – тебе же и достанется.

Мартын-Сольский подумал: «И вправду отопрется», – так и молчал.

А доведи они левшины слова в свое время до государя, в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был, – Papa вздохнул, закрыл книгу, и отложил в сторону.

Мы сидели в гостиной, поезд катил по Виленской губернии, тихо, плавно, гладко. И медленно. Двадцать вёрст в час. Поезд царский, мебель наилучшая, отделка превосходная, но дорога – она для всех дорога. И чтобы исключить раскачивание вагонов на стыках рельс и прочих местах, поезд двигался неспешно. А вдруг вагон качнётся, я ударюсь обо что-нибудь? Нет, это недопустимо.

Да и куда спешить? Здесь уютно, здесь покойно. Едва слышный запах мокрого угля, едва слышный шум колес, едва заметное покачивание – век бы ехал.

«Левшу» мы читали третий день. То есть читал Papa, а все слушали. Mama, ОТМА и я.

ОТМА – это мои сёстры. Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Не было ни одной, а тут сразу четыре. И все старшие. Ольге восемнадцатый пошёл, ровесница мне тогдашнему, в двадцать первом веке. Анастасии двенадцатый. А Татьяна и Мария посерёдке.

И все меня любят.

Вернее, не меня, а того самого цесаревича Алексея, которого я подменяю. Сейчас они немного смущены, и смущают их перемены. Я стал активнее, если не физически, какое уж физически, то ментально. Стал подавать голос там, где прежде помалкивал. Стал ненавязчиво, но неуклонно давать знать окружающим, что я не просто маленький мальчик, а наследник престола. В этом вагоне – и в этом государстве – второе по значению лицо. Пока лишь формально, но всё начинается с формы, это вам любой военный скажет.

Papa и Mama объяснили девочкам, что перемены во мне есть следствие болезни, точнее, мучений. Муки-де возвышают, а также способствуют ускоренному взрослению. Так считалось, то есть так считается, здесь и сейчас, в Российской Империи, в одна тысяча девятьсот двенадцатом году. Причем считается теми, кого эти мучения, как правило, обходят. «Война облагораживает солдат и развивает в народе высшие качества» – такое мнение в высших кругах, правда-правда.

И потому ОТМА меня не только продолжают любить, а любят, быть может, пуще прежнего.

Потому что любить-то им больше некого, да.

Вот все говорят «царские дети, царские дети», а я скажу, что нам за вредность молоко… хорошо, лимонад давать нужно.

Ладно я. Меня лелеют, как фарфоровую статуэтку, и в связи с этим круг общения у меня ограничен. Из-за болезни, вдруг толкнут, вдруг я, шаля, упаду, ударюсь, поломаюсь. Но у сестер его вообще нет, общения! Такова система воспитания, утвержденная Mama. Не то, что с простолюдинками, с потомственными дворянками, титулованной молодежью, графинями и княжнами, сёстры видятся крайне редко, а запросто общаться – и вовсе не смеют. Не позволено. О мальчиках и не говорю. Бестужевские курсы? Сорбонна? Даже и не думайте. Не царское это дело. Даже институт благородных девиц казался сёстрам неким заманчивым учреждением, хотя и он по статусу не подходил им совершенно.

– Ну-с, что можно сказать о «Левше»? – спросил Papa. Это у него такой педагогический приём – после чтения разбирать произведение. Анализировать. Для нашего развития. – Какой урок следует извлечь?

Начинать полагалось мне. По морскому обычаю первым высказывался младший, а я был младшим – по возрасту.

– Дорогие Papa и Mama, любезные мои сёстры, – следуя правилам риторики, начал я, но потом сбился. – Урок простой: людям нижних сословий следует учиться, учиться, и ещё раз учиться!

– Это как? – удивился Papa.

– Народные школы, гимназии, университеты. Наши и зарубежные.

– Нет, из чего это следует?

– Левша ведь талант, но талант тёмный, непросвещенный. Не знает основ наук. Блоху он подковал, да. Но тем самым испортил, привел в негодность, поломал. А знай он механику, глядишь, и не стал бы чужих блох переделывать, а занялся чем-нибудь важным.

– Это чем же?

– Да хоть теми же ружьями, Papa. Зачем делать блох? Если вдруг явилась нужда в блохах,

бери любую уличную собаку, на ней блох видимо-невидимо. Всех расходов колбасы на пятачок.

А ружья были нужны и будут нужны.

– У нас сейчас очень хорошие ружья, Алексей, – с гордостью сказал Papa, – ничем не хуже английских.

В ружьях Papa разбирается, знаток. У него их во множестве, и гладкоствольные есть, и нарезные, и охотничьи, и армейские. И стрелок он отменный, ворону бьет на лету. Смешно? Ничуть! Papa объяснил, что застрелив ворону, он спасает дюжину других птиц. Ворона – разоритель птичьих гнезд, пожирает яйца дроздов, зябликов, соловьев и прочих приятных и полезных пташек. Поэтому во многих странах, к примеру, в Германии, уничтожение ворон поощряется, и за каждую убитую ворону даже выдается премия. Небольшая, но достаточная, чтобы окупить расходы на порох и пули.

– Это хорошо, что у нас хорошие ружья. Винтовка Мосина, не так ли? – Papa всячески поощрял мое увлечение военным делом, давал читать справочники, наставления и другие относящиеся до этого дела книги. С картинками.

– Трехлинейная винтовка образца одна тысяча восемьсот девяносто первого года, – ответил Papa.

– Но почему не Мосина, ведь это его конструкция?

– Конструкция вобрала идеи многих – Нагана, Роговцева, другие. С миру по нитке. Поэтому назвали так, как назвали. Капитана Мосина не обидели, не волнуйся, дошел до чинов генеральских, получил Анну и Владимира.

– Я и не волнуюсь, – и в самом деле, с чего мне волноваться? Я знал, что справедливость восторжествует, винтовка обретет имя собственное, орден Владимира дал право на потомственное дворянство, а генерал – это генерал! Как хорошо быть генералом!

Сестрички же мои заметили другое – низкий уровень медицинской помощи. Будь она чуть лучше – жил бы Левша, да жил.

– Хочу заметить, что повесть сия о временах стародавних, – это Mama. – С той поры и школ открыли во множестве, и больницы стали доступными, хотя, конечно, сделать нам ещё предстоит немало – подвела итог она.

Тем и завершила вечер, после Mama говорить было не принято.

В моём купе тишь да благодать. Мебель мягкая во всех отношениях – никаких углов, никакого открытого металла. Это чтобы не ударился ненароком.

Я и не ударяюсь. За прошедший месяц я достиг определенных успехов. Я даже могу снова сам ходить – чуть-чуть, медленно и неуклюже, но ходить. Однако по поезду не хожу, а езжу в кресле на колесах. В инвалидной коляске, то есть. Специальной, маленькой, под мой размер. Чтобы нигде не застревать. Никакого мотора, конечно. Вместо мотора дядька Андрей. Помогает усесться, пристегивает ремнем безопасности (да, такие существуют) – и толкает потихоньку к цели.

И вот я лежу в своей кровати, с одеялами на вате (на самом деле не вата, а невесомый пух, похоже, гагачий), лежу, и готовлюсь заснуть. Основной свет выключил, остался дежурный, светло-красный, как в фотолаборатории. Это чтобы за мной могли присматривать в окошко в двери. Дежурный бесшумно ходит по вагону в мягких кавказских сапогах, и охраняет наш сон. А за мной еще и наблюдает, такая у него функция. А как наблюдать в темноте? Потому и свет. А красный – чтобы лучше спалось. Так считают доктора.

Лежу, лениво думаю.

Там, в настоящем, то есть уже в далеком будущем, я и мама перекопали весь интернет в поисках жемчужных зёрен, сиречь толковых советов: как жить человеку с гемофилией. Кое-что нашли. Диеты, например. При гемофилии не хватает факторов свертываемости крови, в моем случае – фактора номер восемь. Не то, чтобы он не вырабатывается совсем, нет, вырабатывается. Но мало. Иногда один процент от нормы – и это очень плохо. Иногда два-три, тоже плохо, но шансы пожить есть. А иногда пять, а то и десять процентов от нормы – это мой случай, то есть меня из двадцать первого века. У меня-здешнего – не знаю, теперешняя наука еще не может это определять, и долго еще не сможет. Но как бы там ни было, диета помогает держать выработку фактора на максимуме. Ничего особенного, следует есть побольше овощей и фруктов – лук, капуста, морковь, свекла, огурцы, помидоры, яблоки, груши. А мяса, особенно жирного, лучше и вовсе не есть.

И когда я потребовал, чтобы мне варили крапивные щи, и давали гречневую кашу на обрате, Mama заключила, что я решил поститься. Отец Александр провел со мной беседу, мол, болящим дозволяется скоромное и в пост. И доктора считали, что вся сила в мясе.

Но я стоял на своем, согласился только на рыбу и морских гадов – крабов, осьминогов, мидий и трепангов. Понемножку.

Хорошо, ваше императорское высочество, пусть рыба, нехотя согласились доктора. Их, докторов, осталось двое: Боткин и Деревенко. Оба лейб-медики, по старому – работают в «кремлевке». То есть не по старому, а по будущему. В общем, лечат царскую семью. Они, конечно, хорошие доктора. Очень хорошие, внимательные, умные, добрые, но гемофилия для них – как обратная сторона Луны.

Я уже было начал засыпать, как дверь открылась – между прочим, совершенно бесшумно, – и вошла Mama. Посмотрела на меня, пожелала спокойной ночи, поцеловала в лоб – и ушла.

Беспокоится. Переживает. Может быть, даже и любит. В императорских семьях сразу и не поймешь. Там, в Беловежской Пуще, когда я умирал, родители мои ни на день не прекращали приемы, полуофициальные завтраки и обеды, Papa регулярно охотился, Mama встречалась с местной и германской знатью (я уже привык говорить «германский» вместо «немецкий»), сестры затевали любительские спектаклики – в общем, жили обычной жизнью. Корона обязывает.

Но, конечно, беспокоились. А если бы я умер – горевали. Вдвойне. И по сыну, и по наследнику. Ведь по закону, учрежденному императором Павлом, первым своего имени, в случае моей смерти наследовать корону будет дядя Михаил, то есть Михаил Александрович Романов. И случись что с Papa, сестры мои будут не сестрами императора, а племянницами. А Mama – не матерью императора, а так… вдовствующей императрицей. Теряется статус, теряется влияние, из Зимнего, из Царского Села, из Ливадии – съезжать, и в царском поезде будешь не хозяйкой, а бедной родственницей. В самом деле бедной – в сравнении с прежним.

Я спрашивал Papa о разном, он обрадовался моему интересу, и распорядился, чтобы барон Фридерикс просветил меня насчет порядков престолонаследия, и прочих порядков. Барон просветил, а больше просветил его помощник, Людвиг Генрихович Берн. Тоже барон.

С бабушкой, Марией Федоровной, Mama не очень, чтобы очень. Если государем станет дядя Миша, то бабушка по-прежнему останется мамой царя, а вот Mama мамой царя не станет никогда. Нехорошо, да.

Но я постараюсь не умирать.

Жаль, что историю я знаю слабовато. Мама – моя мама двадцать первого века, – учительница иностранного языка, вернее, двух языков, английского и немецкого. С учителями в нашем городке напряженка, вот ей и приходится преподавать оба. Приходилось. Будет приходиться. Историю я, конечно, учил, но в учебнике о царской семье написано скудно. Жил-был царь, а потом взял, и отрекся от престола в пользу брата. А брат Михаил престол не принял, и призвал народ поддержать Временное правительство. И как это может мне помочь?

А никак. Совсем никак.

Ничего, оружие мы добудем в бою, сказал командир отряда, и мы ринулись в бой. Тра-та-та-та-та… – застрекотали автоматы противника.

Спал я, как обычно, без снов. Или я их забываю, сны? Уснул – проснулся. Ночи будто и нет. Но чувствую себя отдохнувшим, а это главное.

Утренний туалет я уже совершаю преимущественно сам. С минимальной помощью дядьки Андрея. Потом семейный завтрак. Нас не балуют, в купе есть не разрешают, здесь завтрак не просто приём пищи, а ритуал.

Я медленно и вдумчиво съел овсяную кашу с изюмом и выпил стакан сока ликерной рябины.

– В одиннадцать часов нас встречают в Вильне, – напомнил Papa. – Ты, Алексей, покажешься в окне, довольно и этого.

– Да, Papa, – ответил я. Конечно, хотелось бы погулять и посмотреть, но – рано, рано мне гулять. Не пришло ещё время.

Но придёт, непременно придёт!

Глава 3

18 ноября 1912 года, Вильна

Пробуждение таланта

– Я думаю, что такой ботинок будет защищать ногу лучше, чем ботинки обычные – сказал я. – И сверху, и снизу, и с боков. И снаружи, и изнутри.

– Как это – изнутри?

– От собственной неуклюжести. В этом ботинке ногу запросто не подвернёшь, нужно постараться. А я стараться не стану.

– Нарисовал ты хорошо. Осталось только сделать. Думаешь, у тебя получится? – спросила Анастасия.

– Почему у меня? В нашем царстве-государстве, чай, найдётся хороший башмачник. Я ему рисунок покажу, объясню, что мне нужно, а уж он сошьёт ботинок по мерке. Не получится – переделает, снова и снова. Но получится, непременно получится.

– Ни у кого я таких не видела, – сморщила нос Мария.

– Ни у кого нет, а у меня – есть! То есть будут! И увидишь, через год такие ботинки станут носить все. Ну, не все, а кто сумеет их пошить.

– Тогда башмачник озолотится!

– Прежде всего, озолочусь я. Запатентую фасон, получу привилегию. Башмачник, конечно, тоже в накладе не останется.

– Тогда тебе не один башмачник нужен будет, а целая мастерская, – рассудительно сказала Мария.

– Верно. Даже не мастерская, а фабрика. Но всё начинается с одной пары ботинок. Вот этих ботинок – я показал на рисунок.

Дело было вечером, делать было нечего, и мы рисовали. Papa, Mama и старшие сестры были в городе, в Вильне. У них-то дело есть, они должны почтить Вильну своим присутствием, для города это большое событие. А мы только в окнах поезда показались встречающим, и довольно. Мы ещё маленькие, нам можно и манкировать такими важными обязанностями, как присутствие на молебне, посещение богоугодных заведений, смотр третьей кавалерийской дивизии и участие в тожественном обеде. Вильна – губернский город, а не какое-нибудь паршивое местечко, сказал Papa, и пошёл укреплять православие. А с ним Mama, старшие сёстры, свита. Тоже укреплять. Потому что Вильна – место непростое, Вильна – место державное.

Спорить не стану, разве можно спорить с Papa? Во-первых, он Papa, а во-вторых, император!

Зато нам было дозволено провести день по своему усмотрению, но чтобы с обязательной пользой, Mama по возвращении проверит. И, конечно, не покидая вагонов.

Ну, я-то понятно, пешеход из меня сейчас аховый, а возить в коляске нельзя по соображениям престижа. Я – будущее империи, и потому никак не должен выглядеть инвалидом. Но почему сестричкам-то не погулять? Местные достопримечательности осмотреть, в кафе зайти, пирожные попробовать? Просто побегать, наконец?

Нельзя! Из высших соображений – нельзя! Тут и безопасность, и величие императорского дома, и Mama не велит.

Нет, одних нас не оставили. С нами постоянно была мисс Робинсон, гувернантка. И где-то неподалеку – дядька Андрей. На всякий случай.

Девочки поначалу просили меня сыграть на балалайке.

Как я понял, Алексей, то бишь, опять я, умел тренькать, и любил это дело, у него была, то есть имеется, детская балалайка, маленькая, мне по размеру. Но способностей к игре я у себя не ощущал совершенно, и потому скорчил жалобную рожицу и пропел «тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали». И тут же выдвинул встречное предложение: давайте рисовать!

– Уж ты нарисуешь, – фыркнули девочки, но согласились.

Достали из тумбочки альбомы, карандаши. Я посмотрел. А что, неплохо сестрички рисуют, очень даже неплохо! Можно даже сказать, хорошо рисуют!

– А где мой альбом? – спросил я.

Девочки опять фыркнули. Оказывается, альбома у меня нет. Не люблю я, оказывается, этого занятия – рисовать. На балалайке играть люблю, а рисовать нет.

Я выпросил листок бумаги, выпросил карандаш, и мы начали сессию.

Настя и Маша (да, наедине я зову их запросто) изображали то, что видели в окно вагона. Вокзал, вернее, его часть, ограду, голые деревья и кусты. Хочется девочкам на волю, у кого что болит.

А я нарисовал ботинки. Берцы. Я их обуваю, когда выхожу погулять. Там, в двадцать первом веке. Не очень часто, да, но выхожу. В берцах ногам безопаснее. И я подумал, что неплохо бы и здесь обзавестись берцами. Из наилучшего материала, и сделанного лучшими сапожниками. Попробовать-то можно?

Изобразил ноги в армейских ботинках, чем удивил сестер. И выбором темы, и качеством рисунка: похоже, я-здешний и в самом деле рисовал скверно. А сегодня нарисовал хорошо.

– Это дедушкин дух во мне проснулся, – сказал я.

– Да, дедушка мог бы стать большим художником, – сказала Анастасия.

Я понял, что она имеет в виду своего, то есть нашего здешнего дедушку, Александра Александровича, третьего своего имени. А я, когда говорил, держал в уме своего дедушку. Тоже Александра, но Павловича. По счастью, совпало.

И теперь мы обсуждаем достоинство обуви с высоким берцем.

– Но ведь некрасиво, – сказала Анастасия.

– Привыкнут – и станет красиво. Их и женщины будут носить.

– Женщины? Куда? Зачем?

– А хоть куда. На велосипеде в них удобнее ездить. По холмам лазить, Ай-Петри штурмовать. Просто гулять по лесным тропинкам, грибы искать. Спортивная обувь.

– Спортивная? Спортивная – может быть, – и вижу, что они уже прикидывают, как оно – ходить в таких ботинках.

– Значит, ты в фабриканты метишь? – ехидно спросила Настя.

– Почему? Фабрикантом я не буду, вряд ли. А патент возьму. Деньги нужны.

– У тебя мало денег?

– У меня их совсем нет.

И в самом деле нет. Не балуют детей в этой семье. Совсем.

– Зачем тебе деньги? У тебя и так есть всё, что нужно. А когда вырастешь… – это Настя.

– У тебя есть деньги, – авторитетно сказала Мария. – На твое имя каждый год поступает сто тысяч. Это я точно знаю.

– Толку-то, если я и пятачка не могу взять.

– Тебе дай волю, ты миллион на пятачки и разменяешь. Подожди, придёт время.

– Время, Машенька, не ждёт.

– Например?

– Помните, Papa рассказывал о храбром капитане Седове, что пробивается к Северному Полюсу?

– Да, помним.

Papa читает нам новости. Дозировано. Те, что не смущают неокрепшие умы, а, напротив, внушают гордость за Любезное Наше Отечество. Одной из новостей был поход Седова, вернее, новостью было отсутствие новостей: от экспедиции давненько не поступало сведений. Никаких.

– Он, его команда в беде. Их нужно выручать. Послать спасательную экспедицию.

– И ты хотел бы в эту экспедицию? – спросила Анастасия.

– Хотел бы, но понимаю, что не для меня экспедиции. Маленький я, таких не берут. И здоровье не позволит. А вот снарядить экспедицию, вернее, дать на это денег – почему нет? Если бы у меня были деньги, конечно.

Мисс Робинсон сидела в сторонке, слушала и улыбалась. То ли своим мыслям, то ли её забавляли взрослые разговоры малыша. А я для нее, как и для остальных взрослых, был малышом. И для сестер тоже, но для них я был малышом умненьким. И страдальцем. Потому «взрослые» обороты их не смущали: они считали, что я подражаю Papa, и всячески это одобряли, я же Наследник.

– И потому я хочу не получить деньги, а заработать. Своим трудом. Если хватило ума заработать, то и потратить ума хватит, решит Papa. Может быть.

– Ты думаешь, что это называется – заработать? – фыркнула Машка, показав на мой рисунок.

– Думаю. Но учтите, это я вам по секрету, – оглянувшись на англичанку и понизив голос, сказал я.

А потом запел:

Имею я пирожных горы

И есть, что есть, и есть, что пить

Но сапоги тачаю споро

Что б тунеядцем не прослыть!

Голосок мой слабый, но в ноты попадаю, слух у цесаревича имеется, не отнимешь.

Сестрички прыснули. Понравилось.

– Откуда это?

И в самом деле, откуда? Интернета, телевидения и радио нет, в театр водят редко, и только девочек, я ещё мал для театра, балаганы вообще исключены, книги и ноты мы получаем только после родительского одобрения, так откуда эта песенка?

– Приснилось, – нашёлся я. – Приснилось, будто пошли мы в театр, а там представление, с песнями и плясками.

– Опера?

– Вроде. Но не всерьёз, а шутейное. Для простонародья.

– Фи, это же низменно!

– Что есть, то есть. Потому нас туда и не водят. Но вот приснилось, что я могу поделать? А если приснилось мне, то это уже не низменно! Мне не могут сниться низменные сны! Я не какой-нибудь Ляпкин-Тяпкин, я великий князь! – закончил я величественно.

И что возразить?

Нечего возразить!

Но вечер тянулся долго, потому что вечер в эту пору начинается рано, часа в три пополудни, в половину четвертого.

И мы продолжили рисование. Сестрички расщедрились, дали мне ещё лист бумаги. Хорошей бумаги. Чтобы такое изобразить? Детское?

Я рос – там – книжным мальчиком. И журнальным. Буквально. Бабушка, мама мамы, тоже была учительницей, и у неё было много книг и журналов. Начиналось всё с «Трех поросят». Бабушка включала радиолу, ставила виниловую пластинку со сказкой, и давала книжку с картинками. Картинки мне очень нравились – большие, красивые, с весёлыми поросятами и злым Серым Волком. И пластинку, и книжку я требовал каждый раз, когда меня приводили к бабушке: папа в забое, мама в школе, меня в детский сад нельзя, а куда? к бабушке, куда же ещё. Так и научился читать.

А когда я научился читать не только про поросят, бабушка стала «прививать хороший вкус». Давать правильные книги. Правильные – в её понимании, в понимании учительницы с полувековым педагогическим стажем. «Мальчик и Жар-птица», «Пашка из Медвежьего лога», «Тимур и его команда», «Кортик» – в таком вот духе.

А ещё я часами рассматривал журналы, «Мурзилку», «Пионер» «Костёр». Их когда-то бабушка выписывала для мамы, а мама обращалась с ними аккуратно, и они все – или почти все – сохранились. Я их рассматривал, особенно картинки. И стал сам рисовать. Ходил в местный Дом Культуры, в изостудию, где мне преподали основы. Потом, после аварии, когда шахта обанкротилась, закрылся и Дом Культуры, городу содержать его стало не по средствам. Но я уже не мог без карандаша и бумаги. Рисовал, тем и избывал гибель отца. Он не был шахтером, он работал на шахте инженером-наладчиком, налаживал всякое оборудование. Оно, оборудование, нередко выходило из строя прямо под землей, там он и налаживал. И в тот день тоже, да.

Отец когда-то выписывал «Технику – Молодежи», и после него осталось десятка три журналов, и я тоже их разглядывал и читал. А потом у мусорного ящика часто находил стопки книг и журналов, находил, и тащил домой. Старые люди умирают, а новым людям старые журналы ни к чему. Всё есть в Интернете!

На самом деле нет. Да и не в этом дело. Просто если ты лежишь на диване с журналом, ты читаешь только этот журнал, и всё. А если лежишь со смартфоном, то скачешь туда – сюда. Статья, положим, найдётся, но тут и новости, и «ВКонтакте», почта, опять «ВКонтакте», на тебя сыплются котики, видосики, а ещё нужно в Геншин поиграть, в Майнкрафт, киношку посмотреть, ютуб, прогноз погоды, воздушная тревога, отбой воздушной тревоги, и ото всюду реклама нагло лезет… Сеанс одновременной игры в Васюках получается. Не люблю.

Из журналов я узнал многое. Не буду себя обманывать, узнал поверхностно, но это лучше, чем ничего. Гораздо лучше. И когда я стал иллюстрировать самиздатовские романы, на автортудей и других площадках, это здорово пригодилось. Ещё и то, что я занимаюсь – занимался? – не живописью, а графикой, работал не на компьютере, а руками. Бумага, тушь, перо. Оно, конечно, не так быстро, как в студиях ИИ, и не так красиво, но некоторым подавай ручную работу. Стиль. Качество.

Ручная работа сейчас и пригодилась.

– Ой, а это что?

На листе бумаги я набросал с полдюжины сцен.

– Это сказка, – я откашлялся. – Английская народная сказка. Жили-были на свете три поросёнка. Три брата. Все одинакового роста, кругленькие, розовые, с одинаковыми весёлыми хвостиками. Даже имена у них были похожи. Звали поросят Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф. Всё лето они кувыркались в зелёной траве, грелись на солнышке, нежились в лужах, – начал я. Пластинку-то помню наизусть, и рассказывал, подражая и в ритме, и в интонациях тому большому артисту, что начитывал текст.

Полчаса мы прожили в сказке. А когда вернулись, Настя сказала:

– Хочу ещё!

Мария, та постарше, понимает:

– Это просто – волшебство!

– Народное творчество, – скромно сказал я. Хотел добавить «низменный жанр», но передумал. Потихоньку, потихоньку нужно знакомить сестричек с литературой, искусством, наукой и техникой.

Тут, наконец, вернулись наши. Немного продрогшие: холодный ветер, дождь… Один Papa весёлый: в офицерском собрании хочешь, не хочешь, а два-три бокала выпить нужно. Papa любит общество военных, и считает, что военные тоже его любят, что они преданы без лести. Может быть, может быть. Но, помнится, когда двое штатских явились к нему, Государю и Верховному Главнокомандующему, прямо в ставку, с требованием отречения, никто – никто! – не сказал «государь, прикажите повесить эту сволочь».

А должны были сказать.

Ладно, то будет после революции. Великой Октябрьской? Нет, кажется, февральской. О февральской революции мне бабушка книжек не давала. И о царской семье я знаю, нет, знал, куда меньше, чем о Семье Ульяновых. Был царь, вечно пьяненький слабовольный подкаблучник, была немка-царица, были какие-то дети, Алексея и Анастасию ещё упоминают, а остальных редко.

Теперь-то я знаю больше. Papa вовсе не подкаблучник, просто за детей отвечает жена, так здесь и сейчас принято. Выпивает бокал вина, ежедневно, за обедом – за исключением постов, а постов здесь преизрядно. Но в бокале вина – небольшом, и налитом не доверху, граммов восемьдесят, – врачи и в двадцать первом веке беды не видят. Сестры живут скромно, у любой девчонки «среднего класса» двадцать первого века нарядов побольше будет.

Знаю больше, а узнаю ещё больше. Со временем.

Я медленно засыпал в своей царской постели в своем царском купе. За царским окном царского поезда проплывала царская Россия. Огромная. Разная. Сейчас спящая в ночи.

Если вам дороги жизнь и рассудок, не будите спящую Россию!

Пусть Россия немножко поспит.

«Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк!»