Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 274 (всего у книги 292 страниц)

Глава 12

1

14 июля 1914 года, понедельник

Перемены

– Требования ультиматума неприемлемы для независимого государства! Потому мы их и не приняли!

– Разумеется, разумеется, господин посол, – Papa говорил спокойно, даже умиротворяюще. – Мы нисколько не сомневаемся в том, что Сербия имеет право вести самостоятельную политику и поступать так, как представляется ей нужным и полезным.

– Мы рады встретить понимание со стороны нашего союзника, великой России, – поклонился Спалайкович

– Героическое прошлое Сербии доказывает, что Сербия и только Сербия должна определять свою судьбу! – продолжил Papa.

Спайлакович ещё раз поклонился.

Но Papa вдруг взял, да и замолчал. То есть это для сербского посла вдруг, а для Papa очень даже и не вдруг. Недавно он прочитал книгу, точнее, брошюрку, «Искусство вести переговоры», лорда Чарльза Кэткарта. Лорд был послом при дворе Екатерины Великой, а по возвращении на родную землю, став ректором университета, написал брошюрку. Что-то вроде методички. Как наставление потомкам. Почему Papa прочитал? Mama сказала, что при дворе Виктории Кэткарт считался гуру в области переговоров.

Я и сам её прочитал, хотя было непросто: английский восемнадцатого века не очень похож на язык Конан-Дойля и Герберта Уэллса. Интересная книга. Одним из советов было: «Не стесняйтесь молчать. Пауза в речи есть бриллиант необыкновенной красоты».

Пауза тянулась и тянулась, пока Papa её не прервал:

– Если у вас всё, не смею задерживать.

И в самом деле, о встрече просил, даже настаивал сербский посол. Настаивал, а теперь молчит. Чего он ждёт? Ясно чего: ждёт, когда Россия предложит помощь. Сразу, много и даром. Как всегда. Тогда Сербия её примет. Мы же братья, заботиться о нас – ваша святая обязанность!

А вместо этого – «не смею задерживать». Да что это с русским царём сегодня? Словно подменили? И Спайлакович посмотрел на Сазонова.

Я тоже. Ну, Сергей Дмитриевич, действуй!

В благоустроенных домах при вызове столяра или иного мастерового нередко оставляют в комнате ребенка. Для присмотра. Чтобы не утащил мастеровой чего по забывчивости, или по иной причине.

Вот и я – присматриваю за нашими министрами. С кем вы, мастера государственного управления?

Сазонову моё присутствие, похоже, радости не доставляло, но, будучи дипломатом, он держался спокойно. Спайлаковичу только улыбнулся чуть-чуть, мол, здесь мы все славяне, а славянин славянину друг, товарищ и брат.

И Спайлокович выложил:

– Сербия ждёт поддержку и помощь от России.

– Мы подумаем, чем ещё сможем помочь, – сказал Papa, выделив «ещё». Чуть-чуть выделив, едва заметно. Но дипломату достаточно. Дипломат должен прочувствовать: Россия считает уже оказанную помощь достаточной. Помощь на миллионы и миллионы, оружием, снаряжением и звонкой монетой, помощь, ушедшая в Сербию за последние годы. И всё мало?

Конечно, мало! Чем больше даёшь, тем больше просят. Сначала просят, а потом требуют.

Спайлоковича интонацией не проймёшь, Спайлокович воробей стреляный. Тоже, поди, умные брошюрки изучал.

– Сербии необходимо получить твёрдые гарантии от своего союзника уже сейчас!

Papa опять взял паузу. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Потом обратился к Сазонову:

– Господин Министр, напомните мне, в каком месте союзного договора говорится о гарантиях Сербии со стороны России?

Сазонов глазами туда-сюда, туда-сюда, а делать нечего:

– Ваше Императорское Величество, между Россией и Сербией нет союзного договора.

– Нет союзного договора? Я так и думал, но решил проверить, вдруг запамятовал. А какой договор есть?

– Между Россией и Сербией не заключено никакого договора, – вынужденно поправился Сазонов.

– Никакого? Нехорошо. Это необходимо исправить. Мы должны перевести отношения в правовое русло, зафиксировав документом, как это принято между государствами. Не так ли, господин Посол?

Спайлокович подтвердил, что союзный договор между Сербией и Россией отвечал бы интересом обеих стран.

– Тогда… Тогда мы вынесем этот вопрос на обсуждение Государственной Думы. Немедленно. В ближайшую сессию. Господин Министр позаботится об этом, – и Papa наклоном головы дал ясно понять: аудиенция завершена.

Спайлоковичу ничего не оставалось, как покинуть кабинет. Он вышел с гордо поднятой головой: заключение союзного договора с Россией – это будет огромным дипломатическим успехом, успехом лично его, Мирослава Спайлоковича. А остальное можно решить с Сазоновым. Сербия – это Сербия! Она своё возьмёт!

Не знает господин посол, что такое российская Дума. Думе только дай волю – и любой вопрос она будет обсуждать бесконечно. О разрешении ловить рыбу в реке удой, о прорытии судоходного канала между Архангельском и Астраханью, о создании приютов для бездомных собак и голубей… О чём угодно. Всякий будет вносить поправки, имеющие целью показать, что такой-то не груши в Думе околачивает, а заботится о государственном благе, что в каждом законе и его мёда капля есть. Ну, может, и не совсем мёда. И не совсем капля.

– Ваше Императорское Величество, – почтительно начал Сазонов после того, как Спайлокович покинул кабинет. – Вы, безусловно, правы, договор необходим, но Австро-Венгрия уже объявила войну Сербии.

– Вольно же ей, – благодушно ответил Papa. – Сама объявила, сама пусть и расхлёбывает.

– Но…

– Никаких «но», Сергей Дмитриевич, никаких «но». Сербия очевидно хочет стать Великой Сербией. Как? Путём войны. Сербия очевидно войну получила. Она сейчас на коне, Сербия. Сначала вместе с братушками разгромила Турцию, потом разгромила друзей-братушек. Пришла очередь Австрии. Что поделать, Сербия – суверенное государство, что хочет, то и делает. Когда воевала Болгарию, с нами не советовалась, когда убивала эрцгерцога, с нами не советовалась…

– Ваше Императорское Величество, убийство эрцгерцога Франца Фердинанда – дело рук одиночки!

– Вы в самом деле так думаете? – Papa внимательно посмотрел на Сазонова. – Или считаете, что мне можно говорить всякую дипломатическую чушь? Первое – скверно, но простительно. Второе – ужасно.

– Я, Ваше Императорское Величество, не о себе думаю, – с достоинством выпрямился Сазонов, хотя и до этого стоял вполне прямо. – Я думаю о том, какое впечатление произведёт наша позиция на мировую общественность, на наших союзников. Сербия – наш давний друг!

– Вы верно говорите, Сергей Дмитриевич. Очень верно, очень искренне. Вас заботит впечатление. Но сегодня впечатление не так важно, важна сущность. Время не казаться, но быть. Какие бы чувства вы, Сергей Дмитриевич, не питали к Сербии, они не должны заслонять главное – интересы России.

– Но разве не в интересах России поддержать Сербию в войне против Австрии?

– Дипломатически – да, в интересах. Россия выступает и будет выступать сторонником мирного решения вопроса. Но если Сербии нужна война – пусть воюет. Только сама, сама. Россия за Сербию воевать не будет! Это понятно?

– В таком случае, Ваше Императорское Величество, я буду вынужден подать в отставку!

– В таком случае, господин министр, я буду вынужден отставку принять. Перо и бумагу вы найдёте у дежурного офицера.

Сазонов побледнел. Как там у Дюма? «Его бледность была признаком не страха, но ярости!»

Сергей Дмитриевич сдержанно попросил позволение удалиться.

Позволение он получил.

– Время собирать камни, и время камни разбрасывать, – с грустью в голосе сказал Papa. – Сергей Дмитриевич уж очень заботится о союзниках, истинных и мнимых. Пора менять.

– Союзников? – наивно спросил я.

Papa задумался.

Из истории – той, что в двадцать первом веке, я помню, что как-то не везло России с союзниками. Особенно во второй половине двадцатого века. Думали – союзник, клянется в вечной любви и приверженности идеям коммунизма и пролетарского интернационализма, а оказалось – обыкновенный нахлебник. И только снимешь его с довольствия – сразу клятвы забываются, идеи коммунизма попираются, и вместо друга навеки получаем врага по гроб жизни.

– Давай-ка развеемся, Алексей. А то всё кабинет, кабинет…

И мы отправились в Лейб-гвардейский гусарский полк, шефом которого был Papa. Развеяться.

В полку сегодня были стрельбы. Гусары тоже стреляют, не всё ж им саблями махать. Вернее, шашками.

На стрельбище Papa показал мастер-класс. Стрелял из карабина Мосина – отлично. А потом из экзотики, японского карабина Арисаки. Тоже отлично. Ещё бы не отлично, если в личной коллекции Papa этот карабин тоже есть, и он к нему привычен.

Помимо господ офицеров и нижних чинов, при стрельбе присутствовал оружейник. Внимательно смотрел на Papa, внимательно смотрел на результаты. Видно, было о чём подумать.

Мне тоже предложили пострелять, но я отказался. Не хочу портить впечатление от стрельбы Papa. Да и промажу без сомнений. Ни одного шанса. Стрелять-то далеко нужно. На двести и на пятьсот шагов в ростовые фигуры. А винтовки тяжёлые, даром что карабины. То есть это для меня тяжелые. И большие. Я вообще ни разу не стрелял из винтовки. Ни здесь, ни в двадцать первом веке. Из пистолета тоже не стрелял. Ни из чего не стрелял. Может, пора научиться?

– Не любят наши офицеры японскую винтовку, – рассказывал Papa на обратном пути. – Считают её хуже нашей.

В салоне «Делоне-Бельвиля» уютно. Мягко и тихо. Можно разговаривать, не напрягая голоса. А можно и подремать. Водитель, мсье Кегресс, ехал небыстро, нетряско, нерисково. Это потому что я в салоне. Вообще же Papa любит быструю езду. Как-то признался – так, чтобы Mama не слышала, – что двадцать пять вёрст проехали за двадцать минут. Шоссе специально закрыли на время пробега, чтобы никто не мешал.

– А она действительно хуже, японская винтовка?

– Дело привычки, но привыкнуть к ней можно за десять патронов. Мы закупим эту винтовку у японцев.

– Зачем? Зачем нам японские винтовки, когда есть своя?

– Шоб було, как говорит твой Михайло Васильич. В резерв. Мы способны поставить под ружьё и три миллиона человек, и больше, да только ружей на всех не хватит. Наши заводы стараются как могут, но если удастся купить тысяч пятьдесят японок, мы сможем вооружить три дивизии. Очень не лишние будут, эти три дивизии.

– Мы будем воевать, любезный Papa? – настроение моментально упало. Прямо на дорогу, под колеса автомобиля. Мотора, как часто говорят сейчас.

– Si vis pacem, para bellum, Алексей. Лучше быть готовыми к войне, и не воевать, чем не быть готовыми и воевать.

– Но вы, любезный Papa, сказали Сазонову, что не собираетесь воевать с Австрией. Если я вас правильно понял.

– Ты правильно понял. Мы не собираемся. Но кто знает, что придет в голову другим? А винтовки – не молоко, не скиснут. Вдруг да и пригодятся. А не пригодятся – тем лучше. Полежат на складах, есть не просят.

– Странно как получается. Десять лет назад мы с Японией воевали, а теперь у них винтовки покупаем.

– Политика. Австрия с Сербией сейчас войну начинают, а в будущем, быть может, станут союзниками и будут строить козни против России. Это называется диалектика.

Я сегодня весь день только и удивляюсь. Сначала Papa пообещал сербскому послу дипломатическую поддержку, а больше ничего. Россия не собирается ни объявлять Австрии войну, ни предоставлять Сербии безвозвратный заём на сто миллионов. Во всяком случае сегодня не собирается. А теперь удивил диалектикой. Может, он и Карла Маркса по ночам читает?

Хотя чему удивляться? Мы диалектику учили не по Гегелю, говорил Маяковский. А Papa учил диалектику как раз по Гегелю. У лучших профессоров. Маркса он вряд ли читает, а вот книжечку Струве я у него видел.

Это там, в двадцать первом веке, Papa изображают трусливым, нерешительным и глупым. Историю пишут победители, а победителям непременно нужно показать, что побежденные сами во всём виноваты. Волк и ягнёнок, дедушка Крылов.

Но чем больше я узнаю свою семью, тем более убеждаюсь, что история ошибалась. Или намеренно лгала. Ну, и фактор цесаревича тоже работает, скромничать не стану. Четыре иностранных языка знает? Знает. И не просто знает, а читает, и много читает. Далеко не одну только художественную литературу. У нас в каждом дворце, на каждой яхте, даже в поезде библиотеки. Не для украшения. Да, он не великий учёный, но кругозор его широк.

Не уверен в себе? А кто уверен? Как там у Шекспира, «The fool doth think he is wise, but the wise man knows himself to be a fool». Да, Papa нередко сомневается, лишь полные дураки не знают сомнений.

Но сейчас он меняется. И есть причина.

Ведь что было, и что стало?

Было – наследник – крайне болезненный мальчик, в силу этого растёт экзотическим оранжерейным цветком. Орхидеей. А поскольку мальчик воплощает собой судьбу династии, настроение в семействе тревожное. В ожидании беды. И Николай Александрович, Император и Самодержец Всероссийский, так и жил – в ожидании беды. Императрица Всероссийская – вместе с ним. Плюс чувство вины. Великим княжнам тоже веселья не доставало.

Теперь иное. Я, конечно, болен, но умирать в ближайшее время явно не собираюсь, обострения редки и несравненно слабее, нежели ранее. Хорошо? Хорошо! У меня «активная жизненная позиция» – рисование, сочинительство, интерес к исследованиям Арктики, увлечение достижениями науки и техники. И это даёт практический результат – спасены «седовцы», сказочные повести и графические романы барона А. ОТМА пользуются спросом и в России, и в Германии (а внимание заграницы в России ценится особо), опять же фильмоскопы, берцы, ферязи… Хорошо? Хорошо! И, что, пожалуй, важнее, великие княжны тоже стали много веселее прежнего. Активная жизненная позиция братца распространилась и на них. Помимо сочинительства, у них в жизни появился кинематограф, Ферма, слушают лекции по сельскому хозяйству, Ольга интересуется Законом и Порядком, Татьяна – здравоохранением и образованием, Мария – животноводством, Анастасия – важнейшим из всех искусств. Хорошо? Очень хорошо. Mama глядя на нас, стала и увереннее, и спокойнее. Долг перед династией, можно сказать, выполнен на отлично: что ни ребёнок, то пёрла. Семья стала не просто тылом, а тылом крепким и надёжным. И это придало Papa оптимизма, сил и энергии: базис надстройку определяет! Он теперь много меньше прежнего слушается дядьёв. Что ему дядья, когда он – Император и Самодержец Всероссийский? И есть с кем посоветоваться. С Mama, с Ольгой-сестрой, с Ольгой-дочерью, и даже с наследником. Да, девять лет всего. Зато у него есть дар предвидения. Доказанный не раз. И если он говорит, что война – это очень плохо, нужны очень и очень серьезные доводы, чтобы в эту войну влезать.

Как-то так, я думаю.

В Царское мы приехали к обеду, но сели за стол лишь за компанию: в гусарском полку нам организовали отменный пикник, без этого нельзя, традиция. Papa похвастался меткой стрельбой, хвастаться пустяками его слабость: сколько подстрелил фазанов, сколько проплыл на байдарке, за сколько прошел с полной солдатской выкладкой из пункта А в пункт Б. Серьёзными же делами не хвастает, наоборот, оттого может показаться, что он занят делами самыми простыми, а государственными легкомысленно пренебрегает.

– Любезный Papa, а можно, я куплю себе ружьё? «Монтекристо»?

– Ружьё, Алексей, вещь серьёзная. Но ты, мы знаем, тоже человек серьёзный. Давай вернёмся к этому разговору в августе. Хорошо?

Я согласился. Август – рукой подать. И я догадываюсь, почему – в августе. Проверю, насколько верно догадываюсь.

Вечером Papa читал «The Lost World» Артура Конан Дойла. На языке оригинала, разумеется. Он читал, мы слушали, а я ещё и рисовал. Нэд Мэлоун у профессора Челленджера изучает дневник таинственного путешественника. С иллюстрациями. А на иллюстрациях – древние ящеры. Их, ящеров, я могу изображать с закрытыми глазами, у нас, в двадцать первом веке, они очень популярны. И – изобразил. Ти-Рекса и птеранодона. А также героев, Мэлоуна и Челленджера. Мэлоуну я придал облик молодого Чехова, а Челленджер – Карл Маркс, да-да-да.

И по окончании чтения показал иллюстрации. Имел успех.

Обожаю успех!

Глава 13

17 июля 1914 года, четверг

О пользе гужевого транспорта

– «Газетка» – очень влиятельное издание, – уверенно сказала Ольга. – То, что её читают гимназисты, не недостаток, то, что её читают гимназисты, огромное преимущество. Сегодня гимназист, а завтра студент. И то, что он прочитал в гимназии, останется в нём навсегда. Ведь, дорогой Papa, ты сам говорил, что книги, прочитанные тобой в детстве, всегда с тобой. Ты слышишь Пушкина, Гоголя, Тургенева, советуешься с ними…

– Хорошо, согласен, влиятельное. Но пусть политические статьи пишут журналисты, а не ты. Положение обязывает проявлять сдержанность, – сказал Papa.

– Во-первых, дорогой Papa, писать буду не я, Великая Княжна Ольга Николаевна, а барон А. ОТМА, ему можно. Во-вторых, сдержанность и взвешенность будут отличительным знаком нашего барона, в ряду Мюнхгаузена, Брамбеуса и Олшеври барон А. ОТМА будет символом благонамеренности.

– Ты думаешь, что это большой секрет? Кто скрывается под маской барона?

– Конечно. Секрет, но не тайна. Достоверных-то сведений у публики нет. И это как раз удобно. Вам, дорогой Papa, обращаться к народу с еженедельными манифестами положение не позволяет. Высшая власть должна жить на Олимпе, вдали от смертных. Вот барон А. ОТМА и будет доносить до подданных ваши мысли. Мы можем писать безбоязненно, не тревожась о том, что станет говорить княгиня Марья Алексеевна. Те, кто допускает, что барон – это Алексей и мы, будет относится к политическим обзорам с особым вниманием. Не только гимназисты, нет. Серьёзные люди. Они поймут.

– Да? – видно было, что идея заинтересовала его. Он ещё не принял её, но – заинтересовала. Иметь действительно «своих» журналистов – почему бы и нет? Сейчас он об этом подумает, потом ещё подумает, а завтра, глядишь, и скажет…

– Хорошо, – не стал откладывать до завтра Papa. – Вы напишите обзор последних событий, а я посмотрю, как это у вас получится.

– Посмотрите, дорогой Papa, – сказала Ольга.

И посмотрела на меня.

Я достал из папки три листка. Это то, что Ольга написала утром. Я их поместил в свою папку для рисунков, чтобы не помялись. И чтобы не засветить раньше времени, выражаясь языком фотолюбителей.

– Шустры вы, – сказал Papa.

– Двадцатый век, время не ждёт, – ответила Ольга.

Papa надел очки, и стал читать.

– Мы подумаем, – сказал он величественно, дочитав до конца. – Объявим свое решение вечером.

Вот и славно.

Ольга ясно и доходчиво написала, что позиция России относительно войны между Австрией и Сербией такова: семь раз отмерь, один отрежь. Россия за мирное решение вопроса, но раз уж случилась война, мы, Россия, приложим все усилия, чтобы война маленькая не переросла в войну большую. Будем тушить пожар, пока не сгорела вся Европа. Тушить, и призывать к тому все великие державы. Такое вот послание всем людям доброй воли.

И мы пошли на Ферму. Mama и Papa в роскошном «Delaunay-Belleville», а мы по-крестьянски, ножками.

У Mama и голова последнее время болит много реже прежнего, и ноги почти вернули былую резвость, и вообще она любит бывать на Ферме. Так она говорит. Причиною считает болгарскую простоквашу, она ж мечниковская. Её, изучив брошюрку Ильи Мечникова, научилась готовить Мария. И написала о простокваше заметку в «Газетку», чем вызвала молочнокислый бум. Дамы бальзаковского возраста как одна стали требовать простоквашу, да не простую, а ту самую, Простоквашу Вечной Жизни. Оно понятно: если эту простоквашу пьёт семья Императора, значит, очень, очень целебная, цари ведь пьют и едят только наилучшее. Началась охота за культурой. Марии-то просто было: попросила в болгарском посольстве. Нет, не сама, а через графа Фредерикса. И дело сделано, через неделю доставили – из самой из Болгарии! Мария, следуя инструкции (Мечников в брошюрке описал процесс в подробностях, не корысти ради, а на благо человечества), приготовила первые литры, и стала кормить ей таксу Хину, живущую при Ферме для недопущения крыс и мышей. Хина простоквашу одобрила, за уши не оттащишь от миски. Убедившись в полной доброкачественности продукта, Мария стала поставлять простоквашу на наш стол.

Отец Александр, батюшка, разрешил простоквашу и в пост. Детям и больным можно, то не грех.

И Mama стала сторонницей мечниковской простокваши. Пьёт по стаканчику три раза в день. Стаканчик, правда, невелик, граммов на сто.

Я и сам пью. Если добавить черничное варенье, даже немножечко, чайную ложечку – идёт на ура. Но я себя ограничиваю. Двигаюсь я много меньше пацаненка моих лет, и если не буду ограничиваться в еде, быстро наберу вес. А это нехорошо. Не в плане эстетики, просто лишний вес – лишняя нагрузка на суставы, чего следует избегать. Я избегаю.

На Ферме все разошлись по интересам. Сёстры, а с ними Mama пошли в птичник. Свежие яйца, только что из курицы! Да и просто сердце радуется, когда всего много – кур, уточек, гусей, индеек! Каждая принцесса немножечко крестьянка. Наоборот, думаю, тоже.

Papa приклеивал фотографии в свинский альбом. Он говорит, что так лучше думается – когда занят необременительным и приятным делом. Он пробовал себя в роли фотографа-анималиста, снимая преимущественно поросят. Попадались очень и очень забавные сюжеты. Хоть в журналы посылай, где деньги платят.

А я, расположившись на балконе и дыша сельским воздухом, привёл подводную лодку «Пионер» во Владивосток. Там капитана ждал запечатанный конверт с новым заданием – помочь японцам. Раз уж отношения наладились, и мы у них винтовки покупаем, отчего ж не помочь?

У острова Кюсю стали бесследно исчезать рыболовецкие шхуны, а не так давно пропал пароход и с ним двести моряков и пассажиров. Бесследно! Почти бесследно: двух матросов подобрали рыбаки. Те ничего толком рассказать не могли. только плакали, смеялись, и всё время повторяли «годзира, годзира, годзира». Годзира – это чудовище из старинных преданий, японский Левиафан, объяснил юнге Павлику капитан «Пионера», опытный морской волк.

Что ж, преданиями старины глубокой русских моряков не запугать, и вот «Пионер» в сопровождении японского крейсера «Соя» и двух миноносцев вышел на поиски неведомого врага.

Изображал Годзиру я со всем старанием. Что я, мало годзир видел? Мог бы ещё и Кинг-Конга к истории приспособить, но нет, это будет перебор. Как-нибудь в другой раз.

И здесь к нам пожаловали гости. К усадьбе подъехал черный «Mercedes», это дядя, Николай Николаевич. Так и есть: водитель почтительно открыл дверцу, и дядя ступил на землю Фермы. Он не один, с ним и другой Николай Николаевич, Янушкевич. Начальник Генерального штаба. Они прошли в дом, а водитель загнал «Mercedes» в гараж. Чтобы солнце не напекло. Будет стоять рядышком с «Delaunay-Belleville», мирно и спокойно. Франция и Германия, под одной крышей.

С чем приехали? Если бы один дядя Ник, то можно было бы думать о семейных делах, но если взял Янушкевича – ясно, разговор будет о делах военных.

«Уша на макуша и всё подслуша», как говорят шпионы на своём шпионском языке.

Но поначалу ничего слышно не было – в кабинете Papa закрыты окна. Ненадолго: курильщики, Papa и uncle Nic, нуждаются в кислороде. Иначе папиросы погаснут. Янушкевич не курил. Не по чину ему здесь курить.

– Если не объявить мобилизацию немедленно, – говорил как раз Янушкевич, – армия не будет готова.

– К чему готова? – это Papa.

– К началу боевых действий, Ваше Императорское величество.

– С кем же предполагается вести боевые действия?

– С кем прикажете, Ваше Императорское величество! – вывернулся Янушкевич.

– Правильный ответ, Николай Николаевич. Верный, – благосклонно сказал Papa. – Однако сейчас я не предполагаю воевать. Совершенно.

– Но, Никки! А как же наши обязательства перед Сербией? – это дядя. Мне Николай Николаевич дедушка, двоюродный, но вслед за Papa я зову его дядей.

– Как выяснилось, my uncle, у нас нет никаких обязательств перед Сербией. Впрочем, у Сербии перед Россией тоже.

– Я говорю о моральном долге.

– Лишь Господь может спрашивать с меня моральный долг. Перед Ним я и отвечу, – спокойно, и даже снисходительно ответил Papa.

Обыкновенно он, Papa, с дядюшкой разговаривал, как со старшим. Он и был старшим, Николай Николаевич. Старшим по возрасту, старшим по опыту. Но с некоторых пор дядя снова стал Николашей. Нет, не в лицо, и не при чужих, но – Николашей. Снова – потому что так его звал дедушка, Император Александр Александрович. Он невысоко ценил кузенов, Николая и Петра. Последний у него был Петюшей. И теперь, когда Papa почувствовал, что корона – это не только обязанности, а ещё и права, он не стесняется показать это и другим. Даже дядюшке Николаю Николаевичу.

– Но как же… Они очень рассчитывали на помощь России.

– Когда убивали несчастного эрцгерцога и его бедную жену?

Дядя Ник даже закашлялся. Или вдохнул слишком много табачного дыма?

– Я хочу, my uncle, довести до тебя одно: нам поручена Россия, и мы заботимся о России. В первую очередь. А также во вторую и третью. Слишком часто наши, с позволения сказать, союзники, стали рассматривать Россию как скатерть-самобранку и безотказный кошелёк. Нашкодят – а потом прячутся за нашу спину. Всё, с этим покончено.

Прежде Papa говорил дяде Нику «вы», но, похоже, те времена безвозвратно закончились.

– И ты допустишь, чтобы Австрия съела бедную Красную Шапочку?

– Даже если и съест, то придут охотники и лесорубы, и выручат Красную Шапочку из волчьего брюха. Если он сам до того не подохнет. Она, Красная Шапочка, особа весьма ядовитая. Австрии ещё одну страну не переварить. Если она этого не понимает, тем хуже для неё. Но воевать с Францем Иосифом мы не будем.

– А если Австрия первой нападёт на нас?

– Австрия? На нас?

– При поддержке Германии, разумеется.

– Вот поэтому я и позвал тебя, my uncle, и вас, Николай Николаевич. Мы вовсе не намерены предаваться беспечным забавам, и забывать о нашей армии. Напротив, мы намерены сделать нашу армию ещё сильнее, ещё могущественнее. А для этого нужно не воевать, для этого нужно работать. Anpapa говорил, что важнейшими союзниками России являются её армия и её флот. Я бы добавил – её промышленность и её сельское хозяйство. Без промышленности нам не превзойти лучшие европейские страны по числу орудий, пулемётов, моторов и прочих богов войны. Какая мобилизация? А кто будет работать у станка? Кто будет хлеб сеять и убирать? Оторвать от работы пять или шесть миллионов – ради чего? Чтобы Сербия стала первой державой Балкан? Нет, если мечтают о Великой Сербии от моря до моря – то сами, сами, сами. Кстати, я вчера имел разговор с болгарским посланником, генералом Радко Димитриевым. Болгария намерена объявить о своём нейтралитете в самое ближайшее время. Братушки болгары не собираются умирать за братушек сербов, да и странно было бы ждать это от них, после прошлогодней войны.

– Ну, болгары…

– За свободу болгар гибли русские солдаты. За сербов, получается, опять должны гибнуть русские солдаты? Нет, нашу армию на чужую потребу отдавать не будем. Ты, my uncle, в случае войны будешь главнокомандующим, это решено.

– Кем решено, позволь тебя спросить.

– Мной решено. Потому ещё раз тщательно рассмотри План Войны. И вы, Николай Николаевич, уж помогите главнокомандующему. Рассмотрите с учётом того, что мы не будем проводить решительных наступательных действий до тех пор, пока не будем к этому готовы.

– Как тебя понимать, Никки – не будем к этому готовы? Как определить момент?

– У Германии на орудие три тысячи зарядов, у нас восемьсот. Мы их расстреляем в первых же боях, а потом? А потом нас будут бить, и бить страшно. Какими бы ни были храбрыми наши солдаты, они просто не увидят противника, гаубица бьёт на десять вёрст. А ещё пулеметы. У Германии двенадцать тысяч пулеметов, у нас четыре. Германия каждый месяц пополняет армию двумястами пулеметами, мы – шестьюдесятью. Это никуда не годится. Нужно расширять тульский завод, ижевский, сестрорецкий. Это за три дня не сделать.

– Ну почему непременно Германия, Никки? Австрияков-то мы побьём, я уверен.

– Думаешь, ты будешь наступать на Австрию, а Германия будет на месте стоять?

– И Германию побьём, если нам помогут союзники! – сказал дядя Ник, но как-то неуверенно.

– Если Германия вступит на нашу землю, непременно побьём, рано или поздно. Только вот нам не нужно поздно. И потому мы завтра объявим о том, что Россия будет придерживаться нейтралитета, при условии, если и остальные великие страны не вступят в войну ни на чьей стороне. Я уже уведомил об этом Джорджи и Вилли.

– Уведомил?

– По телеграфу, uncle Nic, по телеграфу. Телефонировать в Берлин пока не могу даже я. Не речь, а хрюканье выходит. Хотя наши техники утверждают, что вот-вот, что ещё немного… Что ж, подождём.

– Но что ответила Британия и Германия?

– Согласились занять такую же позицию.

– И ты им веришь, Никки?

– Вера верой, если сил невпроворот. Но порох будем держать сухим. Завтра, как я уже сказал, наш новый министр иностранных дел, объявит о нейтралитете официально. А сейчас… сейчас он информирует о нашей позиции Болгарию, Черногорию и… И Сербию, да.

– Новый министр?

– Борис Владимирович Штрюмер, прошу любить и жаловать. Указ о его назначении тоже будет объявлен завтра.

– А Сазонов?

– Сергей Дмитриевич принимает интересы союзников слишком уж близко к сердцу, а это нехорошо. Я ему указал на это, и он решил подать в отставку. Правда, не подал до сих пор, верно, бумагу и перо ищет. Да ничего, я решил облегчить ему уход. Незаменимых нет, есть незаменённые, как говаривал великий Пётр.

Янушкевич подал голос:

– Правильно ли я понял Ваше Императорское Величество…

– Обращайтесь ко мне запросто, Николай Николаевич. Государь…

Государем Papa был далеко не для всех. Только для тех, кого он считал верными, своими.

– Правильно ли я понял, Государь, что мы не проводим мобилизацию?

– Именно так, Николай Николаевич. Именно так. Не проводим. Если нам объявляют войну, занимаем выгодные рубежи и стоим крепко, изматывая и уничтожая противника, а в пекло не спешим, не летим сломя голову по первому свистку, умирать за союзников. Мобилизацию, если уж придётся, будем проводить в пределах обеспечения вооружением. Рассмотрите возможность создания новых дивизий: меньше людей, больше орудий и пулеметов. Не стесняйтесь брать пример с Германии, у неё есть чему поучиться.

Papa взял паузу. Дядя Ник и Янушкевич молчали – то ли от почтения, то ли от изумления.

– Да, господа, – продолжил, наконец, Papa. – Я, конечно, не генералиссимус Суворов, и не генерал Скобелев. Полковник я, и полковник кабинетный. Но для того, чтобы увидеть дыру на кафтане, нет нужды быть гениальным портным. Заменять нехватку вооружения числом солдат – бесперспективно. Отсюда задача – вооружаться, вооружаться и ещё раз вооружаться. А для этого нужна промышленность. А для промышленности нужны свободные капиталы. А для свободных капиталов нужен мир. Чем дольше он продлится, тем сильнее станет наша армия. И флот, разумеется. Так что думайте, господа, думайте. Вместе с Сухомлиновым. Я знаю, uncle Nic, ты от него не в восторге, но другого военного министра у меня для тебя нет. Жду ваших предложений через три дня.