Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 264 (всего у книги 292 страниц)

Но после революции Сашенька – помощника буфетчика зовут Александром, – поди, будет рассказывать, что мы все тут с жиру бесимся, спать трудовому человеку не даём. Эксплуатируем и эксплуатируем.

Правда, сейчас на жалование он может жить вполне прилично, а станет не помощником, а просто буфетчиком, так и жениться, и семью содержать сможет на жалование, но разве это главное? Главное, что рядом – паразиты вроде меня.

Но это будет потом. Или не будет. А сейчас мы поговорили вполне мирно, можно сказать, дружелюбно. Об аэропланах. Он, Сашенька, мечтает стать авиатором.

– Мечтаешь – станешь, – пообещал я. – Это сейчас аэропланов мало, а года через три, через четыре зазывать в школы авиаторов будут. Вот тогда и пойдёшь.

И я допил сок и отправился спать.

Глава 17

29 мая 1913 года, среда

Кто убил царевича Дмитрия?

Иногда, просыпаясь, я чувствую себя на восемь лет. Иногда на все семнадцать. А бывают дни, когда я кажусь себе столетним. Ничего не хочу, ничем не интересуюсь, ни к чему не стремлюсь. Сказать бы «game over», и уйти в сон навсегда.

Грех малодушия. Депрессия.

Но есть у меня средство, проверенное веками, двадцатым и двадцать первым. Нашёл случайно, копаясь в Интернете. Утренняя гимнастика для школьников.

'На зарядку, на зарядку, на зарядку, на зарядку становись! – запел я дурным голосом, соскакивая с кровати. Ладно, не соскакивая, а осторожно спускаясь.

Когда-то её исполняли по радио, а потом шла сама зарядка под бодрый голос методиста. Ноги на ширину плеч, руки в стороны, ну, и так далее.

Здесь гимнастика тоже в чести, только без радио. Упражнения по системе Мюллера. Нет ещё радио, не время. Поэтому я просто включаю память: «Согнуть руки, прогнуться… исходное положение». Под звуки рояля, которые тоже в голове.

Делаю в своем темпе, не спеша. Песня «На зарядку становись» нам строить и жить помогает.

Ну, а почему бы не жить? Наследнику-то престола? Конечно, во многом знании много печали, но я-то знаю, где подстелить соломку.

Знаю? Разве?

Отчего случилась революция? Тяжелая жизнь рабочего класса и трудового крестьянства? Тяготы войны? Рост революционного сознания? Прогнившая власть?

Ну, может быть, может быть… Только ведь тяготы войны с гитлеровцами были несравненно серьёзнее, бездарные царские генералы до Царицына не отступали, Петербург в осаду не отдали, под Москвой побед не одерживали. И жизнь рабочих и крестьян тогда, в сорок первом – сорок пятом была, пожалуй, тяжелее, чем в четырнадцатом – семнадцатом. Прогнившая власть? В двадцать первом веке никого гнилью в верхах не удивишь, а ничего, как надели намордники во время Ковида, с тех пор и не гавкаем.

А, главное, что делать-то? Лично мне, что делать? Пойти и сказать: любезный Papa, издайте, пожалуйста, указ, чтобы в каждом крестьянском хозяйстве немедленно наступило изобилие! Вот прямо сейчас, в мае месяце!

Что мне ответит Papa?

Переходите к водным процедурам!

Перехожу. Душ, чистое бельё, одежда. Гляжусь в зеркало – вполне себе цесаревич. И малодушия нет как нет. Небольшой румянец, сердце бьётся весело. Можно жить дальше.

И я живу.

Сегодня Татьяне шестнадцать лет. Будь она Наследницей – стала бы совершеннолетней. Ну, а сейчас просто – шестнадцать.

Как водится, молебен в нашей церкви. Да, мы снова дома. В Царском Селе. Прибыли вчера утром. Но мне до сих пор кажется, будто мы едем: гляну в окно, а пейзаж движется. И вообще… покачивает. Чуть-чуть. Ничего, сегодня уже меньше, чем вчера.

Вечером приедут гости, но то вечером. Да и какие гости: тетушки Ольга и Ксения, дядя Сандро, вот и всё. Мол, невеликое событие, день рождения Великой княжны.

Ну, а пока гостей нет, я позвал сестёр на новоселье. Да, Papa и Mama подарили мне дворец-избушку. Терем-теремок. Не очень большой, но и не самый маленький. Примерно сто квадратных метров. Плюс терраса. Плюс мезонин. Я просил одноэтажный, но без мезонина нынешние архитекторы терем не представляют. В подкорке у нынешних архитекторов мезонин. Мезонин дает в жаркий день прохладу, а в холодный – тепло. А ходить наверх мне вовсе не обязательно.

Терем мой деревянный, сибирского кедра. Пахнет тайгой – ну, я так думаю, в тайге-то я никогда не был. Тайгой и новой мебелью. Мне ещё к ней привыкать, к мебели. Сделана она так, чтобы не удариться. Без углов. Я с детства полюбил овал, а угол просто знать не знал. Мало того, что без углов, а ещё оббита кожей. Травмобезопасная.

И первым делом я провёл сестёр в мастерскую. Там, где я творю.

Здесь я и поздравил сестрёнку, и подарил картину. Двадцать на тридцать дюймов. В приличной рамочке. Название простое: «Новый Петербург» Думал я над картиной долго, а исполнил в два дня: вчера и сегодня. Немного изменил первоначальный план, да и как не изменить: портрет со спины – это чересчур уж новаторски. Нет, со спины-то со спины, но водитель – Татьяна – повернулась к пассажиру, Papa, они разговаривают. и получилось два профиля. Ну, почти профиля. Автомобиль стоит на перекрестке, светофор на красном, почему бы не поговорить, всё по правилам.

Вот только город я изобразил другой, сделал его городом двадцать первого века, с высотными домами, с многоуровневыми дорожными развязками. Только автомобилей мало, всего два, в одном Татьяна с Papa, это «Мерседес-Бенц», в другом, чуть дальше, морские офицеры, это «Испано-Сюиза». Автомобили тридцатых, расцвет роскоши.

Мне приходилось иллюстрировать книгу «Москва – Рим – Вашингтон», о том, как наш попаданец переиграл весь мир в облике Кирова, вот и пригодилось.

С красками я по-прежнему малознаком, хотя планирую брать уроки акварели, но и так, уголь и сангина, мне кажется, вполне справляются с задачей. Если справляюсь я. Не в красках дело.

Татьяне понравилось, хотя, воспитанная на классике, воспринимает мою манеру как детскую, мол, я просто ещё не могу прорисовывать все детали, не умею.

Умею. Но здесь это лишнее. Художником ли, писателем, музыкантом или архитектором становишься тогда, когда научишься видеть лишнее, слышать лишнее и, главное, избавляться от лишнего. Так говорил мой учитель рисования Борис Левенштейн. Сосед. Там, в двадцать первом веке. Нет, он умер раньше, в двадцать втором, в феврале. Инфаркт. Семьдесят девять лет, дело житейское. Включил утром телевизор – и вдруг умер. Это его вдова рассказала. Она квартиру продала, сразу, и уехала в Тулу, вернее, в Ефремов, Тульской области. И нам советовала.

Но мы сами с усами. Своим умом живём. Зачем нам Тула, это же север. А мы, можно считать, юг! Кабачки вызревают, абрикосы. Помидоры вкусные.

Помидоры…

– Вот если бы и в самом деле… – мечтательно произнесла Татьяна.

– В самом деле – что?

– Стать шофером… шофериней?

– Пилотессой, – сказал я. – Звучит лучше.

– Пилотесса… В самом деле, лучше. Что-то древнегреческое, героическое. Верхом на коне, с копьём в руках.

– Ну, так за чем же дело? Чего-чего, а автомобилей у Papa в гараже немало. Выбирай, учись. Можно и без копья для начала.

– Ага, думаешь, это так просто?

– Научиться пилотировать автомобиль? Не скажу, что просто, но ничего уж особо сложного нет. Каждый день по полтора часа, и через два месяца научишься. Ну, то есть ездить кое-как, научишься быстрее, а прилично, чтобы собак не давить – через два месяца. Нет, ремонтировать, разбирать-собирать мотор, с этим сложнее, тут физическая сила нужна, но и с этим управишься, если захочешь. А пилотирование – тут нужна практика, хороший тренер, и, понятно, автомобиль.

– Откуда ты знаешь?

– Из «Газетки», откуда же ещё. Не только приключения Непоседы читаю, а и остальное. Там много интересного, в «Газетке». Пишут, к примеру, что лаун-теннис очень полезен для шофёров и пилотесс, поскольку развивает плечевой пояс.

Это их заинтересовало, девочек. Лаун-теннис? Лаун-теннис! Да здравствует лаун-теннис!

И они побежали переодеваться – и на корт. Лето, отчего б не развлечься? А дождь, что дождь? Поиграют в зале. Там, конечно, не так просторно, но плечевой пояс всё равно будет развиваться.

Пришлось мне развлекаться одному.

Что ж, для нас, самодержцев, одиночество естественное состояние. Потому и «само».

Нужно, нужно мне создавать собственный двор. Камер-юнкеры, камергеры… Но как? Со сверстниками мне скучно, особенно если этим «сверстникам» шесть лет, как Коле Деревенко. Постарше? Ну, пару раз играл я с детьми дядьки Андрея, но какое-то чувство у меня странное. Неблагостно мне с ними. Они знают о моей болезни, и знают, что в любой момент могут меня толкнуть, подставить ногу – и мне станет худо. Очень худо. Нет, не думаю, что они это непременно сделают, но ведь могут. Ощущают превосходство. А если ощущают, то вдруг и сделают. В порыве чувств.

Я на досуге почитал материалы по царевичу Дмитрию Иоанновичу, князю углицкому, неслучившемуся царю Всея Руси. Тому самому, что мальчик кровавый в глазах Годунова.

Думаю, присочинил Пушкин. Известно, что ради красного словца поэт и Сальери не пожалел, и бедного Ленского под пулю подвёл.

Не уверен, что Дмитрия Углицкого убили по приказу Годунова. Его, Годунова, глупым никто не изображает. Хотел бы устранить – отравили бы, всё тихо-мирно. Грибочков не тех съел. Или просто детская хвороба приключилась. Дети тогда мёрли запросто, то корь, то свинка, то золотуха. Не думаю, что вообще был отдан приказ убивать. Думаю, Дмитрия Углицкого, восьмилетнего наследника престола, убили его друзья по детским забавам. Сын няньки и убил. И ещё двое-трое, тоже дети окружавших князя Углицкого лиц. Может, слышали не очень лестные отзывы о Дмитрии. Может, просто вскипела злоба, подогретая завистью: как так, он князь, а хочет быть царем? С чего бы это одним всё, а другим ничего?

И зарезали. Играли-то в ножички. Дети, они вовсе не ангелы. Вернее, не так: ангелы, они ведь разные бывают. Вовсе не добренькие, отнюдь. Вырвать язык для ангела – дело обыкновенное, спросите Пушкина.

А на что способны дети, вам расскажут учителя. Или полиция. Просто не хотят они рассказывать. Не приветствуется это. Ну, и не все дети убийцы, совсем не все. Как и взрослые.

В общем, не спешу я искать себе друзей среди сверстников. В солдатики мне с ними играть, в машинки, строить замки из деревянных брусочков? А бегать, прыгать, бороться и прочие детские забавы крупной моторики для меня запретны.

А будущее… Что проку будет мне от них в семнадцатом году, когда нас арестовывать придут? Сколько мне будет весной семнадцатого? Полных двенадцать? Ну, и им, значит, столько же. Или даже меньше. Чем мне поможет десятилетний Коля Деревенко? Чем помогу ему я? Нет, друзья, конечно, это хорошо, но тут думать нужно.

Вот я и думал. Сидел в тереме, поглядывал в окошко, и думал. Я бы тоже не прочь в лаун-тенис поиграть, даже очень не прочь. Или научиться водить автомобиль. Пилотировать. Ладно, с автомобилем, если доживу до шестнадцати, разберусь, движение сейчас не чета тому, в двадцать первом веке. Но до шестнадцати далеко. Там, в двадцать первом веке, машины у нас не было. То есть сначала она была, «Тойота», но когда погиб отец, мама её сразу продала. Ей на работу двадцать минут неспешным шагом идти, зачем ей машина? Мне и подавно незачем, особенно тогда, в пятом-то классе. При домашнем обучении. Но вообще-то, конечно, хотелось. За рулем, да по улицам, да с ветерком!

Я сейчас порой заглядываю в гараж, сажусь на водительское место. Нет, не получается. Ноги до педалей не достают, и силёнок не хватает. Тут ведь хоть и класс экстра-люкс, а гидроусилителей нет, всё сам, всё сам. Но сёстры, думаю, смогут, особенно старшие, Татьяна и Ольга. Не трактор же. А Паша Ангелина, помнится, звала сто тысяч подруг в трактористки, а советский довоенный трактор – это вам не «Мерседес», ни разу. Послевоенный тоже.

Много у меня несовременных знаний. Несовременных ни сейчас, ни в двадцать первом веке. Читать я любил, когда болел. А болел я нередко. Лежал и читал, и всё больше мамины и бабушкины учебники. Вот и знаю Пашу Ангелину, Стаханова, Маресьева и прочих героев времен моих бабушек.

Совершенно бесполезные знания. Лучше бы я знал министров царского правительства. Ан нет, не знал. Только про Столыпина упоминали, с его галстуками. А так – ни-ни. Бездарные министры, бездарные генералы, царь – солдафон с кругозором ефрейтора.

Ну да, – и я прошел в свою спальню, где стоял книжный шкаф.

Везде с нами – библиотеки. Здесь, в Александровском дворце, в Зимнем, в нашем поезде – небольшая, на пару сотен книг, но всё же. И здесь, в моем тереме, Papa позаботился о том, чтобы было что читать. Жюль Верн на французском, Карл Май на немецком, Конан-Дойль на английском, и, конечно, Крылов, Пушкин, Гоголь, Тургенев и Фет – на русском. Лермонтова не было.

Ну да, солдафон, конечно.

Но корону-то потерял, державу отдал, и кому? Этим ничтожествам, Керенскому, Милюкову, Учредилке?

Что-то здесь не так.

Мне страшно. Мне очень страшно. Словно читаешь книгу – сидит обыкновенная семья вечером, отец читает вслух «Ревизора», мать вяжет, сестры тоже рукодельничают – а к ним уже идёт банда отморозков – ограбить, потешиться и убить.

Так она уже идёт, да. Нет, не сегодня и не завтра, придёт в семнадцатом году, но ведь осталось меньше четырех лет. Мне двенадцати не будет. Что я могу сделать?

Рассказать? Подумают, что это детские страхи. Начитался старых газет, о пятом годе. Или просто переутомился – то сказки сочиняет, то рисует, то физику сдает за гимназический курс. Нужно ему больше отдыхать: играть в кубики, принимать хвойные ванны, кушать гоголь-моголь, что-нибудь вроде этого.

А, главное, причины-то я не знаю. Убейте, Papa, Ленина! А причем здесь Ленин? Арестовывать нас будет не Ленин, для Ленина самого революция была громом средь февральского неба, он о ней в Швейцарии ни слухом, ни духом. Может, посоветовать другое: любезный Papa, прикажите стальные шлемы для солдат наготовить, миллиона полтора для начала. А заодно трёхдюймовок полковых, шестидюймовок дивизионных, и снарядов побольше, побольше, побольше. Ну, и пулеметов, винтовок и патронов, это уж само собой. И что мне ответит Papa? Спросит, пожалуй, не поймал ли я, часом, в волжской волне золотую рыбку? Потому что и стальные шлемы, и пушки, и снаряды стоят денег огромных, сколько можем, столько и делаем, а больше не позволяет бюджет.

Да и толку-то? В сорок первом и касок, и гаубиц, и танков, и самолетов было предостаточно, маршалы – один другого краше, каждый боец за товарища Сталина готов был пасть смертью храбрых, а только в начале сентября Санкт-Петербург был уже окружен гитлеровцами. То есть Ленинград, конечно. Никто власть не обвинял, даже не пикнул, не то, что свергать. Да за одну мысль повесили бы – против власти-то! Непременно повесили, чтобы народ видел! Значит, не в касках дело. А в чём, я не знаю. Учебники, что я читал, описывали, но объяснения приводили противоречивые: бабушкин учебник истории утверждал одно, мамин – другое, а мой, новейший, 2025 года издания, вообще что-то невнятное бормотал.

А в моих нынешних учебниках и этого не прочитаешь. В моих нынешних учебниках, я у сестёр смотрел, всё больше о Суворове пишут. Но давно умер Суворов, и Кутузов умер, и кто со мною рядом? Куропаткин? Корнилов? Деникин? Врангель? Колчак? Все были биты, не теми, так этими. А Жуков сейчас подмастерьем у дяди-скорняка, кажется, работает. Сколько ему? Восемнадцати нет. Вот бы друга такого! Как раз и ровесник мне-внутреннему.

Но нет, вряд ли. Кто он, а кто я. Задавит он меня морально. Прирожденный воин, лидер, вождь, не боящийся ни огня, ни крови. А я – интеллигентная душонка в теле малолетнего идеалиста. Конечно, задавит.

Или нет? Вот если ему дали бы команду нас расстрелять, он бы что?

Он бы то.

Опять заболела голова, и я, чтобы отвлечься, походил по своему терему. Как-то не очень весёлое получилось новоселье. С весельем у Романовых вообще не очень получается. Молебны получаются, а вот веселимся мы мало. Ну, я-то стараюсь, да, с Непоседою вместе. Может, и развеселимся потихоньку.

Пришло время обеда. Никак не привыкну, что обед – в восемь вечера. А засыпают после полуночи. Взрослые то есть. Но по случаю шестнадцатилетия Татьяны и нам сделали послабление. Ешь, пей, веселись!

Мы старались. Правда, старались. Спели песенку «Мы в город Изумрудный идём дорогой трудной» – это я подготавливаю публику к осенней кампании, «Волшебнику Изумрудного Города», вольному пересказу Баума. Времена простые, не требуется никакого разрешения автора. Но я всё-таки написал в далекую Америку. Так, по-детски: господину Бауму, автору «Мудреца из Страны Оз», Северо-Американские Соединенные Штаты. Дойдет. Моё письмо отправят вместе с дипломатической почтой, а уж наше посольство Баума найдёт. И родится легенда о простеце цесаревиче, который, подобно Ваньке Жукову, пишет «на деревню, Бауму». Америке это польстит.

Спели, и я пошёл к себе. Восемь лет – не шестнадцать.

Спать хочется.

Глава 18

24-го июня 1913 года, понедельник

В шхерах

– Рисуешь? – спросил Papa.

– Рисую, – не стал отпираться я. Никаких мольбертов, никаких палитр, никаких кистей. Альбом для рисования, карандаши, вот и весь мой арсенал. Зато удобно. И сразу видно – мальчик рисует. Мальчик, а не Моцарт от живописи. Обыкновенный мальчик. И сыпать отраву в морковный сок не станут.

– Можно взглянуть?

– Можно.

На рисунке – Финский залив, шхеры, «Штандарт», а выше и дальше – огромный дирижабль завис в воздухе, охраняя спокойствие наших границ.

– Это германский аппарат? – спросил Papa.

– «Граф Цеппелин», – согласился я. – Совместная постройка, совместная эксплуатация. Тысяча девятьсот двадцать девятый год, Россия – Германия – бхай-бхай!

– Что такой бхай-бхай?

– Братья навек. Союз то есть. Вместо «Антанты». Фантазия из моих снов. Мне здесь прекрасно спится, и сны вижу – синематографа не нужно.

– Спится здесь и в самом деле отлично. Так тебе снилось, что мы с Германией союзники?

– Как раз нет. Мне снилось, что нас с Германией натравили друг на друга, хитростью заставили воевать между собой.

– Кто ж натравил?

– Англичанка, вестимо. А я проснулся и придумал, что нет, наоборот, нам с Германией нужно быть союзниками. Просто фантазии. Мы ж и так не враги, правда?

– Ладно, о фантазиях позже поговорим. Значит, ты с нами на берег не хочешь?

– Нет, мне тут лучше, – ответил я.

И остался на «Штандарте». А Papa вместе с сёстрами отправился на берег, погулять, поиграть в лаун-теннис.

Сёстры с некоторых пор стали заядлыми теннисистками. Papa подтвердил, что для пилотесс крепкие руки очень важны, вот они и развивают плечевой пояс. При первой возможности – на корт. А Papa и рад, он и сам теннисист заядлый.

У нас отпуск. Точнее, отпуск у Papa. Это так считается – отпуск. Он, конечно, продолжает работать, у самодержцев иначе не бывает, но поменьше, чем в обычные дни. Читает только наиглавнейшие документы, принимает только наиглавнейших министров, и только по наиглавнейшим вопросам. Так министру ещё добраться до Papa нужно!

Мы курсируем в виду берегов Финляндии, которая хоть и наособицу, но входит в состав Российской Империи, а Papa, помимо прочих титулов, ещё и Великий князь Финляндский. Получается что-то вроде поездки на дачу. Чистый воздух – здесь, в шхерах, никаких комаров. И близко от дома.

Признаться, я немного разочарован. «Штандарт» – это яхта, то есть судно, предназначенное для туризма, развлечений и прочих видов отдыха. Но размерами если и уступает легендарному «Варягу», то совсем немного. Двенадцать тысяч лошадиных сил – мощность! Пять с половиной тысяч тонн – водоизмещение! Триста семьдесят человек экипажа! И всё это, чтобы семейно отдыхать в финских шхерах?

Ради престижа Государю подобает именно такая яхта! Год назад Papa встречался на «Штандарте» с дядей Вилли, германским кайзером. Я, конечно, не помню, но фотографию видел.

Ну, хорошо, пусть подобает – для представительства. Носить официальные визиты, со свитой, с сопровождающими лицами, время такое – пыль в глаза пускать. У царей оно всегда такое, какой век не возьми. Но всё-таки, всё-таки… «Штандарт» может вместить до пятисот гостей, но рядом с нами другая яхта, «Полярная Звезда», тоже императорская. На ней ma tante Ольга Александровна. «Полярная Звезда» размерами чуть поменьше «Штандарта», но роскошью, пожалуй, и превосходит: Papa специально повелел, чтобы «Штандарт» декорировали проще, не превращали в шкатулку драгоценностей. На императорский манер проще, не на мужицкий. Но всё равно, получается, что Papa и его сестра отдыхают на двух огромных яхтах! И три миноносца с нами, и ещё несколько катеров. Безопасности для. Не слишком ли?

Это чтобы не застаивались, объяснил мне Papa. Яхтам и прочим судам нужно в море выходить, чтобы экипаж сноровку не терял, вообще…

Ну да, я помню, чтобы не было рахита. Помню, но вслух не говорю. Что я понимаю и в яхтах, и в путешествиях? Ничего. Но на «Межени» мне было веселее. Города, берега, толпы народа… Толпа утомляют, но день за днем безлюдные берега утомляют тоже.

Почему мы курсируем – если курсируем – вдоль финского берега? Имея двенадцать тысяч лошадиных сил, крейсерское водоизмещение, почему не идём в дальнее плавание? Ведь так и говорят – большому кораблю большое плавание, а куда больше-то, сто тридцать метров «Штандарта» в длину? Куда-нибудь! Сначала вокруг Европы – Германия, Швеция, Дания, Великобритания, Франция, Испания, Италия, Греция, Турция – Ялта? Чем не круиз?

А тем, что его нужно долго и сложно готовить. Государь – это не частное лицо, сел да поехал. Если Государь посещает Неаполь или Афины – это государственный визит, пусть даже неофициальный. А визит следует согласовать с принимающей стороной: все эти ковровые дорожки, почётные караулы, парады, встречи и речи. Молебны тоже. Греция – православная страна, а Италия – католическая, но православные храмы тоже имеются. И будет у Papa не отдых, а ударная работа. Другое дело здесь, в собственных водах Империи. Спокойно, по-домашнему, Papa на байдарке без всякой помпезности съезжает на берег, играет в теннис, ловит рыбу и возвращается обратно на «Штандарт» опять же в байдарке. Гребцом!

А я не хочу. Трусоват был Ваня малый… Сама процедура посадки в байдарку пугает. Нет, ничего сложного, сестрицы проделывают это иногда и трижды на день, но они, если и ударятся коленкой, то через десять минут забудут. А я могу слечь на месяц. А могу слечь – и не встать. Как прошлой осенью. Я же тогда умер. Нет, лучше сказать – встал другим человеком. И хочу им пока и остаться – другим человеком. А то мало ли.

Нет, если я первое – доживу до совершеннолетия, то есть до одна тысяча девятьсот двадцатого года, второе – останусь к тому времени Наследником, и третье – к тому времени Россия останется монархией, то я закажу – из личных средств – личную яхту. Не такую, ка «Штандарт», а куда скромнее. Как Жюль-Верновский «Дункан». «Дети капитана Гранта» есть в нашей корабельной библиотеке, я накануне перечитывал. Вот такой и построю. Не слишком маленький, не слишком большой. Парусно-моторный бриг, водоизмещением триста тонн, только двигатель не паровой, а внутреннего сгорания. Дизель. На случай бури, а так буду ходить под парусами. Нет, не алыми. Обыкновенными. А когда меня на борту не будет – а меня почти всегда на борту не будет – на нём станут работать учёные. Изучать флору и фауну наших морей, раз уж яхте нужно плавать. И будет у нас корабль науки.

Я весь погрузился в мечты, уже и аквалангистов приспособил, и дом на дне моря начал было рисовать, «Черномор», как ко мне пожаловала ma tante Ольга.

Тоже полистала альбом, а потом сказала, что портрет сёстры, Великой княжны Татьяны Николаевны, моей работы, по её просьбе, смотрели признанные авторитеты, преподаватели академии художеств, художники-академики, и просто художники. Бакст, Репин, Пастернак… Нашли портрет смелым, нашли портрет оригинальным, нашли портрет талантливым, но насчёт обучения выразились осторожно: и без того хорош. А начнёт учить каноны, и глядишь, вместо оригинального живописца выйдет хорошо выученный ремесленник, а хорошо выученных ремесленников и без того хватает, оно вам нужно?

Ну, ну. Это они из вежливости. Не доросли ещё до моей живописи. Погодите, лет через двадцать локти кусать будете, да поздно.

– Но, если хочешь, основные приемы работы с акварелью я тебе покажу, – в утешении сказала ma tante.

Я поблагодарил, сказал, что непременно. Основные.

Может, и в самом деле займусь акварелью? Или крестиком вышивать научусь?

У меня есть дело. И это дело мало связано с изобразительным искусством.

Так, так, так… Я продолжал водить карандашом по бумаге, но более от раздумья. Какое же у вас дело, ваше императорское высочество?

Должно быть! Ну ведь не случайно я – здесь?

Как знать, как знать. Может, и случайно. Что мы знаем о случайностях, что мы знаем о закономерностях? Но даже если не случайно, как постичь замысел провидения? Каково мое задание? Спасти Российскую Империю?

Как иллюстратор, я прочитал несколько книг из серии «Спасти СССР». Пришлось. Прочитал, но так и не понял, от кого авторы хотят спасти Советский Союз? Вот от кого конкретно? Фамилия, имя, отчество, назовите, пожалуйста.

Не называют.

Спасти общественный строй? Опять же – какой? Социалистический? Но что такое социалистический строй? Если по Марксу, то Советский Союз был крайне сомнительным социалистическим государством. Чем привлекательна теория Маркса? По Марксу, следует убрать того, кто стоит между работником, и результатом его труда. Того, кто присваивает прибавочную стоимость. В Англии девятнадцатого века её присваивает капиталист, хозяин производства. В СССР её присваивал не конкретный капиталист, Путилов или Морозов, а государство, но разве от этого легче тому, кто получает десятую часть от наработанного? Слева молот, справа серп, слышал, слышал по Интернету.

И потом, товарищ Ленин прямо говорил: революция лишь тогда чего-то да стоит, если она способна защитить себя! А если для защиты революции требуется иновременный пацанчик-гемофилик… Впрочем, нет, пацанчик-гемофилик должен защищать не революцию в стране, а страну от революции, похоже, так задумано. Возьму как гипотезу. Но почему я? Вполне обыкновенный паренек. Жирный минус – гемофилия. Плюс… А есть ли вообще плюс? Знание истории у меня очень и очень посредственное, но ведь так учили. В общих чертах. Как устройство компьютера. Могу ли я с моими знаниями помочь хоть чем-нибудь учёным начала двадцатого века в создании компьютера? Могу, конечно, запросто: возьмите системный блок, подсоедините монитор, клавиатуру, принтер, настройте роутер.

Бред же! Я такую простую, в общем-то, вещь, как фильмоскоп, сделать не могу.

Почему бы не поручить миссию спасения России специально подготовленному человеку? Знающему, умеющему, обязательно честолюбивому? Старшему офицеру госбезопасности, к примеру, а звании от майора до полковника? Младше – ещё не дорос, старше – уже одеревенел. Чтобы и стрелял быстро, метко и без раздумий, и мог через бедро с захватом? Опять же чтобы в ядах разбирался всяких, и мог из подручных средств соорудить порошок на двадцать персон прямо на кухне?

Потому и не поручают. Жалко им Россию.

Кому «им»?

Экспериментаторам. Или экспериментатору.

Хотя… Хотя всё может быть гораздо проще и приземлённее. Я – цесаревич Алексей. Подлинный, другого нет. Во время болезни подошёл к краю, но вернулся. Был болезненный бред – будто я живу в двадцать первом веке, и всё остальное. Бред, и только. А что такое бред? Игра ума. Не всегда бесплодная.

А как же революция?

А так. Была в пятом году. И возможность ее сохраняется. Вот и думаю о ней.

А как же Великая война?

И войны всегда боятся нормальные люди. Это только поначалу всенародный подъем, уря-уря, даешь Варшаву, дай Берлин! Иди, возьми.

А как же выстрелы в Сараево? Подождем лета четырнадцатого, посмотрим.

А Седов? А вот это узнаем скоро, Колчак идёт к Новой Земле.

А как же мои рисунки? Сказки? А никак. Всякий ребенок сочиняет сказки. А способности к рисованию у Романовых есть, взять хоть дедушку Александра Александровича, хоть тётушку Ольгу Александровну. Да и сёстры рисуют. Просто меньше, чем я. Дремали, дремали во мне таланты. А теперь проснулись. Наверное, что-то, напротив, уснуло, ведь говорит же Ломоносов: если в одном месте прибавилось, в другом непременно убавилось, да. Ну, а Седов – он же тайны из экспедиции не делал, напротив, раздавал интервью налево и направо, с описанием планов, маршрута. Я и запомнил. Всей моей заслуги – организовал сбор средств. С помощью ma Tante и остальных.

Посмотрим.

А пока будем жить и веселиться. Нет рока. Нет неизбежности. Будущее в моих руках.

И я пошёл веселиться. То есть просто гулять по «Штандарту». В сопровождении дядек, Андрея и Клима. Им-то «Штандарт» знаком, а мне одному недолго и заблудиться.

Иду неспешно, уже привык – сорок пять шагов в минуту. Я, понятно, в матросском костюмчике, но не таком, в каком обычно ходят – короткие штанишки, и рубаха легкая. Штаны полномерные, рубаха просторная, под ними – налокотники и наколенники. А на ногах берцы, летние, белые, лёгкие, но прочные. А на голове колониальный шлем, пробковый. Для лета в самый раз. Народ привык, никто не пялится. Что с ребенка-то взять?

Прошли на верхнюю палубу. Один полный круг – шестьсот шестьдесят шагов. Моих шагов, мелких, вальяжных. Пятнадцать минут. На самом деле больше: я время от времени беру у дядьки Клима морской бинокль и смотрю на берег. Но руки быстро устают, изображение дрожит, я возвращаю бинокль и продолжаю путь. Нужно мне что-нибудь детское, легкое. Но я же не настоящий моряк. Я моряк дачный.

И вообще, зачем мне личная яхта? Если вдруг захочу съездить частным образом в Лондон или Рим, то куплю билет на лайнер. Первым классом – очень и очень комфортно. Вопросы безопасности? А я инкогнито. Даже без титула. Господин… господин Симоненко, вот. Никакому анархисту в голову не придет, что наследник путешествует, как обыкновенный мещанин. Сын сахаропромышленника, которому отец в награду за окончание гимназии с отличными знаниями при прилежном поведении подарил поездку первым классом.

Я гулял, мечтал, понимая, что мечты эти – малосбыточны. Сначала нужно дожить до шестнадцатилетия. А там, поди, навалятся заботы такие, что поездка в шхеры будет казаться лучшим отдыхом.

Правда, в юности Papa попутешествовал. Даже в Японии был, варварской стране, где дикие полицейские так и норовят огреть мирного путешественника саблей по голове. Но у Романовых головы крепкие. Однако я вряд ли перенес бы подобное. Да, вряд ли. Потому под пробковым шлемом у меня стальная прокладка, небольшая, пятимиллимитровая. Мы не в Японии, но мало ли…