Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 276 (всего у книги 292 страниц)

А мрачные мысли у меня никуда не делись. Всё на ниточке висит. В обществе есть запрос на войну: спасти братьев сербов, разбить задавак европейцев. Да мы их! Да мы им! В первый раз, что ли? Едут, едут по Берлину наши казаки!

И что тому причиной? Военно-промышленный комплекс? Никак нет: военные заводы по преимуществу казённые, а те, которые частные, Путиловский и иже с ним, заказами не обделены, загружены на три года вперед.

А вот либералы, те прямо-таки рвутся в бой. Не на фронт, нет, но с трибуны призывают защищать сербов, тем более, что у России есть обязательства перед союзниками, Францией и Великобританией. Сам Милюков так сказал, а Милюков – это голова!

Почему-то эта голова в упор игнорирует то, что, во-первых, союзники пока ни с кем не воюют, а во-вторых, никаких формальных обязательств воевать на стороне союзников у России нет. Антанта – союз политический, и, опять же, без жестких обязательств. Вообще-то Милюков к сербам относится без симпатии, но Англия – это совсем другое дело.

Великобритания же отвечает надвое. То ли дождик, то ли снег. Мол, если война ограничится Австро-Венгрией, Сербией и Россией, Англия останется в стороне. Так и сказали – воевать не станем. И какие же после этого могут быть обязательства перед союзниками?

Но Сухомлинов и Янушкевич уверяют, что мобилизация необходима. Хотя бы ограниченная. Во избежание внезапного и вероломного нападения Германии. Papa такие поползновения пресекает: наша Армия прекрасна, сильна и многочисленна. Если любой враг вздумает на нас напасть, наша Армия сумеет сдержать его на время, необходимое для полной мобилизации. А пока пусть люди спокойно трудятся, в их труде – наша сила!

Великие Князья тоже не прочь повоевать. Покомандовать. Но чтобы рваться – нет, не рвутся. Даже Николай Николаевич. Происшествие на Ферме напугало его. Мюллер оказался вовсе не Мюллером, а неизвестным злодеем, он, Великий Князь, был рядом со злодеем, был в полной его власти – как не напугаться. Papa явно дал понять, что это ты, дядя Ник, привез на Ферму убийцу, и лишь волею провидения он, Государь, и его семья остались невредимы. Дядя Ник оправдывался, он-де не виноват, он-де не знал.

Вот и плохо, что не знал, кто твой шофёр, оборвал дядю Papa. Если ты этого не знаешь, то что ты вообще знаешь?

И дядя Ник стерпел.

А что ему ещё оставалось?

Расследование продолжается. Мюллера не нашли ни живым, ни мёртвым. Постоянный водитель Николая Николаевича быстро выздоровел, врачи не исключали вероятность отравления слабительными препаратами, но и только.

Мы сохраняли спокойствие и бдительность. Не позволяли греху уныния овладеть нашими помыслами.

Я завершал «Тайну двух океанов» ударными темпами.

Сестры продолжали работать на Ферме. Mama продолжала пить простоквашу.

Всё здесь замерло до осени. До зимы. До будущего года.

Водораздел, вот где мы сейчас. В брошюрке «Изучай родную природу» написано, что капля воды, упавшая на линию водораздела, может в конце концов оказаться в Каспийском море, а может – в Балтийском. Всё зависит от направления ветра в момент дождя.

Вот и Россия сейчас как та капля. Что её ждёт, мир, или война?

Глава 16

20 июля 1914 года, воскресенье, вечер

Трон на одной ножке, или Уверенность в завтрашнем дне

– Думаю, что это приглашение к переговорам, к тайной дипломатии, – сказал я тоном примерного ученика, любимца педагогов.

– Возможно, – ответил Papa, – возможно. Но делать выводы, основываясь лишь на письме Маленького Принца было бы опрометчиво.

Мы собрались в кабинете Papa. Мы – это Николай Александрович, Император и Самодержец Всероссийский, Алексей Николаевич, Государь Наследник Цесаревич, и Ольга Николаевна, Великая княжна. Сколачиваю коалицию Великих Персон. Большую Тройку. На будущее. Если оно наступит для нас троих.

– Опрометчиво, – согласился я. – И потому в самое ближайшее время германский посол попросит аудиенции, на которой и разъяснит смысл этого письма.

– Не слишком ли это сложно?

– В плепорцию, как говорит Михайло Васильич. Антанта – союз прежде всего антигерманский. И потому России вести переговоры с Германией, особенно сейчас, не вполне удобно. Мы, вступив в союз с Британией, поступились свободой – по мнению Британии.

– Это не так.

– Беда не в том, что думает Британия, беда в том, любезный Papa, что так многие думают в России.

– Это не так, – повторил Papa.

– Хочу надеяться. Но я читаю газеты. Из тех, что вы с Mama мне позволили, конечно.

– Что же ты вычитал, Алексей?

– В газетах российских, бесконечно пишут о долге перед союзниками. Мы, Россия, должны выполнить наши обязательства! В газетах же британских пишут, что Британия должна отстаивать свои интересы. А о долге перед Россией не пишут. Совершенно. Британия России не должна ничегошеньки. Россия должна радоваться, если Большой Сахиб посылает её в огонь за каштанами.

– Это простая газетная риторика, только и всего. Всё гораздо сложнее

– Медицинский градусник, любезный Papa, тоже прост, не разбирается в сложностях болезней. Капля ртути в стеклянной трубочке, и шкала, больше ничего. Но если градусник показывает, что температура высокая – значит, человек нездоров, что-то не в порядке.

– Тебе так не нравится Англия?

– Я восхищаюсь Англией. Я хочу ей подражать. Но не так, как многие сегодня.

– Объясни.

– Многие считают: Англия заботится об Англии, значит, и нам нужно заботится об Англии. А я считаю, что Англия заботится в первую очередь о себе, значит, и нам нужно в первую очередь заботится о себе. И во вторую очередь, и в третью. А воевать в интересах Англии не стоит. Я читал: война с Японией обошлась России в два с половиной миллиарда рублей прямых убытков. А Германия не Япония, с Германией убытки возрастут на порядок. Зачем? Прямым нашим конкурентом Германия не является, делить нам, по сути, нечего. Напротив, немцы работают в нашей экономике, на наших заводах, немцы служат в наших учреждениях, с ними как быть? Прогонять, множа убытки?

– Значит, ты сядешь за стол переговоров с Маленьким Принцем и решишь, быть или не быть войне?

– Оно бы неплохо. Нет, я думаю, что письмо принца Вильгельма – это отличный повод для неофициальных переговоров. Маленький цесаревич едет в гости к соседу, маленькому принцу – что в этом предосудительного? Ничего в этом предосудительного нет! Ну, а с цесаревичем едут взрослые, сопровождение мальчика. Обычное опять же дело. И эти взрослые могут поговорить на разные темы. О видах на урожай, о портретной живописи, о кинематографе, даже о войне и мире.

– И кого же ты предлагаешь в такие сопровождающие – без намека на насмешку спросил Papa. Мои акции после того, как я распознал подмену Мюллера, котируются на семейной бирже весьма высоко.

– Увольте, любезный Papa. Я плохо знаю деловые качества ваших сегодняшних министров, и совсем не знаю деловые качества министров прежних. Думаю, что это должен быть человек опытный, человек авторитетный, человек с большими заслугами. А кто – это уж вам, Papa, решать. Вы их насквозь видите.

Я и в самом деле не знал. Школьный курс утверждал, что все министры последнего Императора были малоспособными карьеристами. Был, правда, Столыпин, так его убили. А остальные только старались угодить царю, но дело знали плохо. Ах, да, был еще Витте, «Граф Полусахалинский», но Papa его почему-то не любил, и охотно отправил на покой.

А собственным наблюдениям я доверял не вполне. Мне вот казалось, что Горемыкин – фамилия говорящая, но так ли это?

– То есть ты, Алексей, хочешь полезть в пасть ко льву? – сказала до того молчавшая Ольга. – И ты думаешь, что мы тебя отпустим?

– В особых обстоятельствах пасть льва может оказаться самым безопасным местом. И я не думаю, что кайзер возьмет меня в заложники и станет вас шантажировать. Нет. И потом, я не уверен, что в Кёнигсберге или в Берлине я буду в большей опасности, чем здесь. Совсем не уверен – после пожара на Ферме. И, наконец, я же поеду не навсегда, не бесповоротно. Неделя, много две – и обратно. Кстати, GrandMa собиралась из Лондона возвращаться через Берлин – вот бы нам там и встретиться. Очень даже хорошо бы вышло: бабушка и внук навестили нашего дядю, нашего кузена и нашего племянника. И все они – Вилли.

– Слишком опасно, – упрямо продолжила Ольга. – Ты – наследник. Случись что с тобой – это будет непоправимо для династии, для трона.

– Вопрос о престолонаследии нужно решить, и решить сейчас, – сказал я, требовательно глядя на Papa. – Акт императора Павла следует изменить. Что было хорошо для восемнадцатого века, не годится для века двадцатого. Новая редакция должна звучать так: в первую очередь наследие престола принадлежит старшему сыну царствующего императора, а после него всему его мужскому поколению. По пресечении этого мужского поколения, наследие престола переходит на старшую дочь царствующего императора, а в случае невозможности -и далее на остальных дочерей. Собственно, Павел Петрович так и писал, но Великие Князья перетолковывают это по-своему, мол, негоже лилиям прясть.

– Но, Алексей, почему я? – из скромности спросила сестра.

– Не в тебе лично дело. И не во мне. Дело в монархии, как в институте. Монарх – это не капитан пиратского корабля, его не выбирают. Монарх – это звено в цепи истории. Почему в документах, в речах монарх говорит Мы? Потому что устами императора говорят все монархи династии, прошлые и будущие.

И, случись что со мной, начнется пря. Uncle Mike? В морганатическом браке, не годится. И каждый Великий Князь начнет доказывать, что он – самая подходящая фигура. Начнут тянуть трон каждый в свою сторону. Ну, а трон только с виду прочный, а на самом деле лучше не проверять.

И народ должен быть уверен: монархия незыблема! Богом данный Император – это вы, любезный Papa. Наследник – я. А если я вдруг по каким-то причинам выбываю из строя, в жизни всякое может случиться, тогда наследницей становится кесаревна Ольга. Далее Татьяна, Мария, Анастасия. Всё по порядку, всё по закону.

– Это не простое дело, Алексей, – ответил Papa.

– А у Императора простых дел нет. Но он Император, и может диктовать свою волю. Кто против? Великие Князья?

– Великие Князья требуют уважения.

– У Императора нельзя требовать. Императора можно лишь нижайше просить. Пока в глазах народа я – единственный законный наследник, наш трон – на одной ножке. А если вы, любезный Papa, объявите, что ваши дочери такие же законные наследницы в порядке старшинства, трон будет стоять неколебимо, и народ сохранит уверенность в завтрашнем дне. А уверенность в завтрашнем дне, она дороже серебра и злата. Если бы я был уверен в завтрашнем дне… – и я выбежал из кабинета, заливаясь слезами.

Да. Плакса. Иногда. В девять лет это простительно. Особенности воспитания – женское окружение, болезнь, лакричное детство… Но тут я себя взвинтил нарочно. Речь свою готовил два часа. Составлял в уме, правил, вычеркивал. Была идея сравнить трон со стулом работы мастера Гамбса, в котором спрятала бриллианты мадам Петухова. Вычеркнул безжалостно, хотя и подумал – вдруг Ильф и Петров под видом Воробьянинова и отца Федора изображали каких-то Великих Князей? Особенно в сцене, когда они дербанили стул из Старсобеса, приюта старушек?

Убрал и «в очередь, сукины дети, в очередь». Нехорошо ребенку так отзываться о старших, тем более, о Великих Князьях.

Произносил в уме. Три раза. Искал верные интонации. Мальчик – пророк, мальчик – вундеркинд, просто испуганный слабый мальчик-визионер, страшащийся увиденного. Переход от одного к другому. Подражал, конечно. Героям кинофильмов, которых я там, в будущем, смотрел изрядно. Гамлет Смоктуновский, Сталкер Кайдановский и даже Смердяков – Никулин. Получилось местами картинно, местами картонно, но ждать от маленького мальчика совершенства не стоит. К тому же сейчас, в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, говорят иначе, нежели век спустя. Впереди сто лет упрощения, когда нормой станет язык пролетария, язык подворотни. Сейчас иначе, сейчас образованные люди стараются говорить возвышенно и книжно, особенно на публику. Papa и сестрица Ольга и были моей публикой.

Да, выступление моё неестественно для ребенка. Но оно и должно быть таким – неестественным. Потому что обыкновенные слова обыкновенного мальчика кто будет слушать? А вот мальчика необыкновенного – прислушаются. Я надеюсь, что прислушаются. Не задним числом станут восторгаться, ах, как он знал, а послушаются сейчас, и если не сделают сразу по-моему, то хотя бы поразмыслят – зачем всё ставить на больного мальчика, когда есть почти взрослые, умные и здоровые девочки?

Я не рассыпаюсь фейерверком по небу, напротив. У меня три темы: избегать войны, обеспечить преемственность престолонаследия по женской линии, и держаться от Англии на расстоянии. Капля камень точит не силой, а долгим падением. Жаль, что на «долгое падение» времени нет.

Нет, я вовсе не англофоб и не германофил. Я-то знаю, что в сорок первом году Гитлер вероломно напал на нашу страну. Нападет. Ну, может и не нападет, если мы не будем воевать сегодня. А союзники, обещав второй фронт в сорок втором, высадились летом сорок четвертого. Высадятся. Чтобы успеть к десерту.

Но подвоха от Кайзера я не ждал. Всё-таки пока у власти в Германии не социалисты национального толка, а аристократия, какие-то рамки остаются. А, главное, на два фронта воевать несподручно. Сначала скушать Францию, а уж потом, переварив и восстановив силы, можно и с Россией повоевать. А можно и не воевать.

Россия с каждым годом становится сильнее – это факт. Крепнет промышленность, а с нею крепнет и армия. Не перевооружение – довооружение. И лет через пять и пушек, и пулемётов, и снарядов, и патронов в каждой нашей дивизии будет не меньше, чем у германцев. А дивизий и сейчас больше.

Да и вообще… Кабы я был царём, то постарался бы вовлечь Германию в нашу экономику в больших объёмах, нежели сейчас. Гораздо больших. Совместные предприятия, или как там? Пусть строят Днепрогэс, нефтеперерабатывающие заводы. Или вот моторостроение – стране нужны моторы, и побольше, и помощнее! На Урале и за Уралом создать свободную экономическую зону. И пригласить бауэров на целину, пусть превращают степь в житницу. Ко взаимной пользе.

Мечты, мечты, мечты…

Умом-то я понимаю, что ума во мне маловато. Ещё и в силу возраста: мозг десятилетнего мальчика по размерам практически равен мозгу взрослого, но почти – это всё-таки почти. А функционально – далеко еще не равен. Не прокачан. Не натаскан на современность. Оно, с другой стороны, может, к лучшему – вижу то, чего остальные не замечают в силу устоявшейся привычки. Но когда я раз за разом называл Константинополь Стамбулом, на меня смотрели недоуменно. Ничего, потом это будет еще одним подтверждением моего визионерства. Для тех, кто доживёт.

Пришла Mama. Каждый день приходит. Проверяет, жив ли я, не истекаю ли кровью.

Но сегодня, похоже, иное.

– Sunbeam… Я получила письмо от отца Григория… От странника Григория – быстро поправилась она.

– От Григория Распутина?

Я к Распутину отношусь настороженно. Как к дикому коту из дикого леса. Чего о нём только не писали там, в двадцать первом веке. В основном плохое писали. Нет, теперь я вижу, что много было неточного, а много и откровенного вранья, но мне он не понравился. Не место ему в царских палатах. Тем более – в детских комнатах.

– От него, – как-то виновато сказала Mama.

– И что пишет Распутин? – нарочито бесстрастным тоном спросил я. Ведь не просто так Mama пришла ко мне.

– Посмотри, пожалуйста, – и Mama протянула мне листок.

Я взял.

Бумага так себе. Скорее, техническая – заворачивать в неё что-нибудь недорогое, карандаши или гвозди.

Химическим карандашом было написано следующее:

Милай друг ещё раз скажу грозна туча над Расеей беда горя много темно и просвета нету. Слёс то море и меры нет, а крови? что скажу? Слов нету неописуемый ужас. Знаю все от тебя войны хотят и верная не зная что ради гибели. Тяжко Божье наказанье когда ум отымет. Тут начало конца. Ты царь отец народа не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Расея? Подумать так воистину не было от веку горшей страдалицы вся тонет в крови. Велика погибель без конца печаль.

Я перевернул страницу. Нет, на обратной стороне ничего.

– Я бы посоветовал страннику Григорию быть очень осторожным.

– Почему?

– Странник Григорий противник войны. Странник Григорий, очевидно, имеет влияние на Papa, раз обращается к нему «Милай друг» и на «ты». Этого не потерпят.

– Кто не потерпит?

– Те, кто хочет втянуть нас в эту войну. Я с ним согласен, со странником. России от войны будет великий вред, и всё кончится смутой. Но ведь я вам это давно говорю. Для вас важнее мнение странника?

Mama слегка покраснела. Конечно, важнее. Нет пророка в своем отечестве, а в своей семье и подавно. С одной стороны, Sunbeam необычный, особенный, видит будущее, а всё-таки когда это же самое говорят со стороны – доверия больше. Вроде одобрения сверху.

– Хорошо, не суть, – устало сказал я. – Просто это письмо ему не простят.

– Но… Откуда они узнают?

– Письмо ведь не голубь принес? А даже если бы и голубь, и голубя можно подменить, перекупить, наконец, убить. Будете писать ответ, Mama, посоветуйте оглядываться почаще.

– Это письмо… Это письмо из больницы. На отца… на странника Григория было покушение. Он тяжело ранен, но жизнь его вне опасности. Это письмо переслал врач больницы.

– Вам?

– Нет, конечно. Анне. Анне Вырубовой.

Да, конспирация на высоте.

– Всё равно предупредите. Через Анну Александровну, или как. Они не остановятся.

– Papa… Papa очень рассердился. Он тоже считает, что на… на странника Григория напали недруги. Но не знает, кто. Не уверен.

– По времени, получается, цепочка. Случай на Ферме, случай с Григорием (я и не заметил, как назвал Распутина просто по имени, само вышло). По крайней мере, Германию и Австрию можно исключить: если Григорий не хочет войны, то Германия и подавно. Германии совсем не нужны наши войска под Кёнигбергом.

А вот Британии – очень даже нужны. И Франции тоже. И Сербии. И убрать Григория любой из этих стран очень даже нужно.

– Нет, там что-то личное. Какая-то безумная женщина…

– Дорогая Mama, даже если бы Григория покусала бродячая собака, я бы всё равно опасался англичан. Они умны, упорны, настойчивы, и у них есть деньги. Много денег. А за сто рублей любой мужик кинется на Григория с топором. А бабе и пятидесяти хватит.

– Всякое бывает, – неожиданно ответила Mama.

Мы поговорили ещё немного, Mama спрашивала о самочувствии, о снах, о новых книгах.

Потом ушла.

А я всё думал. Сто рублей, пятьдесят – я не с потолка назвал. Пятьдесят рублей – цена молодой здоровой коровы. Не породистой, но приличной. Мечта любой бабы. Сто рублей – цена молодого крестьянского коня. Мечта мужика.

А за сколько можно купить дежурного офицера?

Глава 17

31 июля 1914 года, четверг

По морям, по волнам

Капустно-огуречный салат и морковно-свекольный сок – вот завтрак моряка!

А моряка зовут Алексеем. Его императорским высочеством Алексеем Николаевичем.

Ирония судьбы, конечно, в том, что наследник величайшей империи, чьи предки пировали на золоте Византии и упивались венгерскими токайскими, теперь довольствуется столь скромной трапезой. Но что поделать? Здоровье требует. Здоровье всегда что-нибудь требует.

Я закончил трапезу. Михайло Васильич собрал посуду, поставил на поднос и передал его стюарду. Там и посуды всего ничего, но – ритуал. Ритуал – последняя крепость, за которой прячется величие. Когда рушатся троны, когда народы восстают, когда сама история кажется насмешкой над человеческими амбициями, остаются только ритуалы. Они – как старые актеры, которые, несмотря на нищету и забвение, все еще выходят на сцену и играют свои роли с прежним достоинством.

В путь мы отправились вчера вечером. Для всех я после приема, устроенного в честь моего десятилетия, отбыл почивать в свои покои. Я и в самом деле отбыл, и даже поспал три часа – приём был немного утомительным, хотя и приятным. Поздравления, подарки. Одной формы разных полков двенадцать комплектов!

Двенадцать комплектов формы – словно двенадцать масок, которые я должен носить, двенадцать ролей, которые должен играть. А кто я на самом деле? Мальчик, который хочет бегать по саду и стрелять из игрушечной пушки? Или наследник, чья судьба уже прописана в учебниках истории, которые еще не написаны?

А заполночь Михайло Васильич меня разбудил. Пора!

Это слово – «Пора!» – звучало как приговор. Или как освобождение. В такие минуты кажется, что жизнь – это поезд, который давно уже набрал ход, а ты лишь пассажир, не решающийся даже выглянуть в окно.

Я простился с Papa, Mama и сестрицей Ольгой (остальные сёстры уже спали), и в окружении сопровождающих поездом – нашим поездом – добрался до Санкт-Петербурга, оттуда катером – нашим катером – до Кронштадта, где уже стояла под парами «Полярная Звезда».

«Полярная Звезда»… Какое прекрасное название для корабля. И какое грустное. Звезды, как известно, светят даже тогда, когда империи, которым они служили символом, уже обратились в прах.

Она и должна была стоять под парами. Не ради меня, конечно. Ей положено идти в Копенгаген, где принять на борт GrandMa, вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Обыкновенное дело – бабушка каждый год ездит навестить родных. Племянника, датского короля Кристиана Десятого. Ну, и остальных. Много, много у нас родственников в Европе.

Родственники… Как странно, что кровные узы крепче политических. Через сто лет, когда все эти короли и императоры станут лишь строчками в учебниках, их потомки все равно будут собираться за одним столом, пить вино и вспоминать о временах, когда мир еще казался прочным, а власть – вечной.

А я – безбилетный пассажир. Нет, не в поезде, мчащемся сквозь сибирские просторы, а на этой драгоценной яхте, что рассекает свинцовые волны Балтики. Аки тать в нощи прокрался, устроился в каюте, декорированной морёным дубом времен Петра Великого, и теперь пробираюсь сквозь моря, словно беглый каторжник, облаченный в мундир наследника. Это план такой – отбыть негласно, под покровом тумана. Для конспирации, как говаривал Спиридович, потирая холеные руки. Разработан совместно им, Войейковым и Маклаковым за столом императора, и утверждён Papa после долгих колебаний. Помню, как выступил пот на его висках, когда он ставил резолюцию: «Дозволяю, во имя блага России». Хотя… Ведь было жарко, очень жарко. Потому и пот.

Не сразу, ох не сразу согласился Papa на мою поездку. Семь вечеров подряд они шептались в Малахитовой гостиной, перебирая аргументы, словно четки. «Ваше Величество, – настаивал Маклаков, – это единственный способ сохранить видимость нормальности». А я в это время спешно шлифовал «Тайну двух океанов», стараясь не думать, что будет дальше, что детство кончилось в тот миг, когда сам себя назначил живой декорацией придворного спектакля. Но – согласился Papa. Внук едет к бабушке, дядюшке, кузену и племяннику – семейная идиллия, достойная пера Чарской. Да сейчас тысячи внуков моих лет колесят по империи к родным. Кто в кибитках, кто в вагонах третьего класса. Только, в отличие от них, я плыву на «Полярной Звезде», где каждый гвоздь отполирован до зеркального блеска, под охраной трехсот пятидесяти моряков, чьи лица белее моих перчаток.

И персональные телохранители есть – настоял Спиридович, вспомнивший, должно быть, террористов-революционеров. Два агента, из казаков, я ведь Атаман всех казачьих войск Империи. Зовут их Григорий Мелихов и Михаил Кошевой. Бывают же совпадения в жизни! Когда Спиридович представил их, я едва не фыркнул в лакированную перчатку. «Ваше Высочество изволит смеяться?» – спросил он, и я поспешил сослаться на сенной насморк. Агентурные клички – Гришка и Мишка, опять совпадение! Хоть сейчас в фильм о Джеймсе Бонде. По легенде, это мои лейб-казаки. Может, такими и станут, если останутся живы. Да останутся, останутся, что с ними может случиться Мы мирные люди, добрые путешественники, весёлые друзья.

«Ничего необычного, – шепнул мне Витте, когда мы еще ехали на поезде. – В Европе теперь каждый принц носит за собой шлейф из горцев или басков. Это называется local color».

У GrandMa в Копенгагене тоже двое лейб-казаков в телохранителях, правда, больше похожих на буфетных слуг.

Кроме этого, в поездке меня сопровождает маленький двор на плаву. Доктор Деревенко с его вечным саквояжем, словно ядерным чемоданчиком из двадцать первого века. Всегда рядом. Личный духовник отец Евфимий – он же, как знаток монастырской кухни, взял на себя труд быть моим поваром. Камердинер Василь Михайлыч, без которого я и носки надевать не умею, – куда ж мне без него! Распорядитель в штатском барон Тольтц, чья бородка клинышком напоминает великого французского кардинала. И главная жемчужина в этом ожерелье – гувернёр, гувернёр! – сам граф Витте.

После того, как он и его супруга получили приглашение на моё десятилетие в Александровском дворце с предварительным чаепитием тет-а-тет с Государем (подано было на сервизе с вензелями Павла Первого, что само по себе многозначительно), отказаться он не мог. Жена бы не позволила – говорят, Матильда Лисаневич до сих пор вспоминает, как ее не пригласили на коронационные торжества. «Сергей Юльевич, – сказала она, как передал мне добрый человек, – вы обязаны ехать, если Империя того требует». Витте всегда исполнял свой долг перед Империей. И сейчас исполнит.

Конечно, в нашей поездке главным был он. А я – дымовая завеса, отвлекающий маневр в духе наполеоновских войн. Повод для визита, как мальчик с пальчик, указывающий дорогу к замку великана. Хотя, быть может, и моего мёда капля будет в этой дипломатической медовухе. Или нет. Вчера в поезде Витте обронил: «Историю, Ваше Высочество, делают не дети, но их воспитатели». До сих пор размышляю, не зашифрован ли в этих словах очередной урок политэкономии…

Я расположился в своей каюте, хотя мог занять и лучшую. Хотя – какую лучшую? Императорскую? И глупо, и ни к чему. Да и что есть императорское в этом плавучем мире стали и бархата? Золоченые рамы, да тяжелые портьеры, да бюст Екатерины в углу – всё это напоминало бы скорее музейную диораму, чем жилое пространство. Нет, моя каюта, во-первых, и без того хороша, а с точки зрения паренька двадцать первого века, так просто роскошна. Три картины Барбера на стенах. Или переборках? Эти тонкие грани между сушей и морем, между интерьером и корабельной утробой… Барбер, этот певец высшего среднего класса, прекрасных детей и роскошных собак. Одна картина – девочка и колли, другая – мальчик и английский бульдог, третья – три болонки, и опять девочка в пышном платье. Я вспомнил Джоя и загрустил. Даже затосковал. Говорят, что лучшее средство от подобной тоски – завести нового пса. Может быть, может быть…

Мы мирно скользили по Балтике, где волны лишь лениво облизывали борт, словно прирученные звери.

Каюта оборудована для меня Mama. Не её руками, но её разумом. Никаких углов, никаких граней. Твердые поверхности, о которые можно удариться, покрыты пробкою, испанским войлоком и прочим безопасным материалом, декорированы гобеленами и шкурами полярных медведей. Последние, впрочем, вызывали у меня анахроничный стыд: в двадцать первом веке за такие трофеи экоактивисты закидали бы яйцами хоть самого цесаревича. Но здесь, в этом странном карнавале истории, где я оказался по воле провидения, природа всё ещё для человека, а не человек для природы – время такое. Хотя на будущее я попрошу оставить лишь ковры. Гобелен туркменской работы с бесконечными узлами-оберегами – вот подлинное искусство, где каждый стежок кричит о тщете человеческих амбиций перед лицом вечности.

Книжный шкаф, среди новинок – роман Джека Лондона The Mutiny of the Elsinore. С парусником на обложке, чьи мачты уперлись в кромку книги, будто пытаясь вырваться из плена бумаги. Ирония названия: Elsinore – ведь это шекспировский Эльсинор, замок Гамлетовских метаний. А я, подобно датскому принцу, гляжу на череп Йорика – только череп этот размером с целый континент, и зовется он Европой. Может, и почитаю Джека Лондона. Может, нет. Плавание недолгое, послезавтра до полудня будем на рейде Пиллау, а там и до Кёнигсберга рукой подать. Впрочем, рука эта, протянутая через века, дрожит: успею ли? Успею ли перехватить нить, которую Клио уже занесла над ножницами Судьбы?

Алексей, не думай красиво. Будь проще, и тебя поймут.

Погода сегодня сырая, как промозглое полотенце в нашей больнице – той, что в двадцать первом веке. Ветер, дождь. Небольшая качка. Балтика, она такая. Даже в июле. Хотя это у нас в России ещё июль, а в Германии давно уже август, тринадцатое. Кажется, прежде уже шла война, нет? В сентябре точно шла, но опять же, по российскому календарю, или по европейскому? Не помню. Невнимательно учил я историю Нового Времени. Для меня это было время старое, ушедшее безвозвратно. А оказалось – нет. Не ушедшее. Оно здесь, оно дышит мне в затылок запахом угольного дыма и пороха, шепчет газетными заголовками: «Die Spannung auf dem Balkan…», «L’incident de Sarajevo…». Нет, пока ещё июль.

На палубу выходить не хочется. Возможно, позже, если распогодится, и уляжется качка. Она, качка, хоть и невелика, а всё же риск поскользнуться и упасть есть. Падать же мне никак нельзя. Мне нужно быть здоровым, целым, невредимым. Не корысти ради, а токмо во имя будущего. Иногда ловлю себя на мысли, что берегу себя не для истории, а вопреки ей – как ребенок, прикрывающий ладонью песочный замок от набегающей волны.

Яхта идёт ровненько, будто по рельсам. Мощные двигатели, шесть с половиной тысяч лошадиных сил. Сила! А Седов пустился в плавание на «Святом Фоке» с двигателем в сто лошадиных сил. Что важнее – исследовать Север, или, вот как я, идти в Кёнигсберг? Вопрос риторический, как любил говаривать мсье Пьер, с которым мы расстались. Вернусь – позову его назад. Кёнигсберг, конечно, важнее, если удастся подменить свинец войны золотом дипломатии. А будет мир – я уж уговорю Papa построить два, три, пять ледоколов – с практической целью, сделать Северо-Восточный проход экономически выгодным. Хотя прекрасно понимаю: это лишь предлог. Настоящая цель – отвлечь Империю от балканской ловушки, перенаправить её амбиции в белые безмолвия.

Но вообще-то расточительство: ради одного человека гонять огромную яхту, триста пятьдесят моряков, плюс прислуга… Так ведь ради Вдовствующей Императрицы. Или ради призрака её? Ведь Мария Фёдоровна уже двадцать лет вдовствующая, но её тень всё ещё витает в коридорах власти, как запах духов на брошенной шали.