Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 261 (всего у книги 292 страниц)

– Но… – начал было возражать Колчак, однако я продолжил:

– Для этого с вами поедет доктор, специалист по душевным болезням. Решение о здоровье Седова принимать будет он, а не вы. Это первое. И вам будут даны полномочия на осуществление принудительной эвакуации Седова, это второе. Но, разумеется, если вы решите, что Седов в здравом рассудке, то заключение доктора вас ни к чему не обяжет. В общем, будете действовать по обстоятельствам. Я бы и сам… Но я слишком, слишком юн. Знаете, у Жюля Верна есть книжка «Пятнадцатилетний капитан», возможно, я её буду читать с мсье Пьером, моим наставником. Но вот «Восьмилетний капитан» – это слишком даже для Жюля Верна. Поэтому я сижу здесь, а не стою на капитанском мостике, вглядываясь в белую тьму.

Я ещё немножко поважничал, а потом передал Колчака мсье Пьеру для обсуждения денежных вопросов.

Денег в фонде изрядно, место, где находится вмерзший в лёд «Фока» мне известно. Я ведь оформлял книгу «Попытка подвига», где была описана злосчастная экспедиция. И запомнил координаты первой зимовки, семьдесят шестой градус северной широты, шестидесятый градус восточной долготы. Почему запомнил? В семьдесят шестом родилась мама, в шестидесятом – отец.

Координаты я скажу Колчаку, но позже. Перед выходом в море.

Зачем я это делаю? Зачем вообще мне затея со спасением Седова и его команды? Из человеколюбия? Отчасти да, но только отчасти. Благотворительность – не тот путь, который меня привлекает. Почему мудрецы призывали совершать благодеяния в тайне? Не ради скромности, нет. Чтобы избежать всеобщей ненависти, вот почему. Вот, к примеру, у крестьянина Чернозёмской губернии молнией убило единственную лошадь, и его семья, восемь душ, попала в крайне бедственное положение. Я купил лошадь, даже две, купил инвентарь, и отдал крестьянину – давай, трудись, становись на ноги. Хорошо? Но в Чернозёмской губернии тысячи и тысячи безлошадных крестьян, и каждый злится – почему не ему дали лошадей, а другому? Несправедливо! У этого царёныша денег на тысячу лошадей хватит, на миллион лошадей, а он… И на одного благодарного мужика – тысяча недовольных. Или десять тысяч.

Да вот хоть и затея со спасательной экспедицией: в газете «Пролетарская Правда» появилась заметка о гнусном лицемерии царской семьи: « украв у народа несметные богатства, они делают вид, что заботятся о простых людях, собираются послать спасательную экспедицию на помощь полярному путешественнику, который, быть может, вовсе и не терялся. Что это, как не подкуп, в надежде завоевать популярность? Дешёвый, заметим, подкуп: обладая многими миллионами, они собирают с народа по копеечке! Позор!»

Заметка подписана незамысловато, И., и думаю, я знаю, кто этот И с точкой.

Откуда у меня «Пролетарская Правда»? Мсье Пьер принёс, он купил её в киоске на вокзале. В отличие от злосчастной «Искры», «Пролетарская Правда» издаётся легально, потому продажа её не возбраняется. Нет, мсье Пьер не агитирует меня за большевиков, просто он собирает газетные отзывы о нашем предприятии, о спасательной экспедиции. И заметок, подобных «правдинской», почти нет, в основном пишут возвышенно и патетично о Великом князе и Великих княжнах, занимающихся благородным делом – спасением Героя.

Но этот И. прав, всегда был умён. Он раскусил суть, только немного ошибся – это не Papa, это я стремлюсь завоевать популярность, произвести впечатление. На родителей, на сестёр, на общество. И на Колчака. Из истории, пусть той куцей, что давалась в школе, я знал, что Николай Второй в революцию оказался одинок. Буквально в единый миг все отвернулись от него. Точнее сказать, предали. Нет, в самом деле: в Ставке, окруженной войсками, конвоем, ему, Государю и Верховному Главнокомандующему во время войны его же генералы говорят – отрекись! И он отрекся без единого выстрела. Вспомнил бы пра Николая Павловича, тот во время бунта на Сенатской площади организовал сопротивление и разбил мятежников. А Павел Петрович предпочёл смерть отречению, потому как считал, что императорам отрекаться негоже.

И потом, уже в Гражданскую, все белые военачальники тянули одеяло на себя, о монархии не особо-то и помышляя. Какая монархия, когда вся императорская фамилия дала себя перебить как куры, когда в курятник забралась лиса?

Я не дам себя убить без сопротивления, лежать, пока сестёр докалывают штыками и ждать своей очереди. Не дам. Ни себя, ни сестер, ни родителей. Никого.

Для начала я внушу Колчаку, что я – особенный. Провидец. Через Колчака это узнают и остальные. Не только через Колчака, но к Колчаку у офицеров доверия больше, чем, к примеру, к салонным говорунам. Возможностей прослыть провидцем у меня немного, одна из них – координаты «Святителя Фоки».

Дело за малым – уговорить Рокфеллера. То есть Колчака. Но, думаю, мсье Пьер его убедит, когда ознакомит с ресурсами фонда. Сто семь тысяч рублей – сумма немалая для экспедиции спасения длинною в одну навигацию. И это сейчас сто семь тысяч, деньги продолжают поступать, так что нехваток у спасателей быть не должно. Будет чем поделиться, если встретят Брусилова и Русанова, а не только Седова. И, насколько я помню, Колчак искренне предан делу изучения Севера, и всегда старался помочь сподвижникам (эк как я стараюсь перенять фразеологию тринадцатого года!). Да и благоволение Наследника дорогого стоит. Не сейчас, так в будущем. Во времена, когда для продвижения по службе нужны не только профессиональные качества, но и покровительство сильных мира сего, глупо не использовать такой козырь. Papa тоже даст знать, что благосклонно отнесется к тому, кто возглавит экспедицию, он, Papa, интересуется одиссеей Седова – дал ему аудиенцию, и денег тоже.

Я хотел было послать за моим полуденным стаканом сока, но тут вошёл Никита Сергеевич, престарелый лакей Papa:

– Его Императорское Величество Государь приглашает вас, Ваше Императорское Высочество, в малый зал приёмов!

Глава 12

8 марта 1913 года, пятница (продолжение)

Уровень Бога

Поскольку приём неофициальный, являться при параде, надевать ордена мне необязательно. Я и не надел – вернее, Papa разрешил быть без орденов. Достаточно и того, что я в мундире.

А орденов у меня много, я их получил по факту рождения. Когда рождается Наследник, за этот подвиг ему жалуют Императорский орден Святого апостола Андрея Первозванного. Высший орден империи. К этому ордену в комплекте прилагаются ордена Святого Александра Невского, Белого Орла, Святой Анны первой степени и Святого Станислава первой степени. Серьёзно, не правда ли? Вдобавок у меня есть иностранные ордена, медаль в память войны 1812 года, а последняя награда – медаль в честь трехсотлетия дома Романовых. Прекрасная коллекция. Но… Это хорошо смотрится на седовласом сановнике или генерале, а восьмилетний мальчик выглядит ряженым. Это первое.

И второе – а к чему стремиться, если по факту рождения ты получаешь всё и сразу? Обыкновенный человек как? Обыкновенный человек получает награды постепенно, сначала Станислава третьей степени, потом Анны той же третьей степени, затем Станислав – 2, Анна – 2, Владимир – 4, и так далее, и так далее. Каждый орден достаётся непросто, но и доставляет изрядную радость награжденную. А я этой радости, получается, лишён. Как в компьютерной игре: применил читкод, и мгновенно прокачался до уровня Бога. Оно, конечно, круто – уровень Бога, но только минут десять круто, а потом скучно. Во всяком случае мне.

Но раз здесь и сейчас такие порядки – приходится соответствовать. И если представляется посол, я стою вместе с Papa во всём великолепии. Стою, чтобы видели: Наследник жив, здоров, и вникает в государственные дела. А то уже пошли публикации, что меня-де эсеры бомбой подорвали. В британской прессе публикации, между прочим.

Но сегодня послов нет. Представлялись банкиры. Три десятка банкиров Москвы и Санкт-Петербурга.

Прежде с банкирами общаться мне не приходилось, да и банкиров я знал всего ничего, благодаря телевизору-интернету. Не любят светиться банкиры. Ещё карикатуры из старых журналов: толстяки во фраках и цилиндрах.

Сегодняшние тоже все во фраках, но средней упитанности, толстяков всего двое. И, в отличие от карикатур, лица у всех умные. На меня поглядываю мельком, их интересует Papa.

От имени банкиров некий Архипов произнес проникновенную верноподданническую речь, очень короткую, Papa милостиво поблагодарил, на том представление и завершилось.

Итог? А итог – миллион рублей, которые банкиры передали в память трехсотлетия дома Романовых на дела благотворения. Сразу вспомнились купцы из «Ревизора», которые с покаянием пришли к Городничему.

После представления у Papa выдалась свободная минута, и он поговорил со мной. Поинтересовался, чем я занимаюсь и во что играю.

Я ответил, что играю в солдатики вместе с Колей Деревенко. Papa беспокоится, что я мало отдыхаю, что переутомляюсь, а за этим я видел тревогу – не наступит ли очередное обострение.

Я бы и сам хотел знать. Витаминная диета это хорошо, ортезы тоже хорошо, неспешность в движениях просто замечательна, но знать бы где упасть, можно и соломки подстелить.

Или солому стелить – везде?

– Как ты, Алексей, понимаешь благотворительность?

– Благотворительность? Сотворение блага? Это хорошо, только есть благо и благо.

– Точнее?

– Можно устроить благотворительные столовые и кормить нищих. Вечно. А можно открыть побольше ремесленных училищ, чтобы люди с юности получали нужную профессию. И им хорошо, и Отечеству.

– У нас есть ремесленные училища.

– Создать новые, с упором на технику сегодняшнего дня, а пуще – завтрашнего. Автомобилям механики нужны? Нужны. Это сейчас автомобиль роскошь, а завтра будет обычным средством передвижения. Машины заменят лошадей не только на улицах, но и в поле. И в армии. И это будет скоро, совсем скоро. Потому механик без работы не останется, работы важной, работы высокооплачиваемой. Сколько зарабатывает механик вашего гаража?

– Интересная мысль. Но подобные училища – забота крупного капитала. Тех, кто производит и будет производить новую технику. Тебе нужны толковые работники – так расти их. Они станут приносить тебе прибыль. Прибавочную стоимость. И потому ремесленные училища не благотворительность, а средство увеличения прибыли.

Да, Papa и такие слова знает. А я нет. Я знаю кое-что, чего он не знает – не потому, что умней, и даже не потому, что знаю больше, а просто потому, что учился сто лет тому вперёд. Знаю, что… А что я знаю? Что я знаю из того, что может пригодиться здесь? Что для атомной бомбы нужен уран с атомным весом 235? Смешно.

– А вот если открыть санаторию… Санаторию для увечных воинов. Или для больных чахоткой детей, в окрестностях Ялты, например. Очень благотворительно.

– Санаторию можно, – согласился я.

– И назвать её Алексеевской, а?

– Вот этого не нужно.

– Почему?

– Моё имя не стоит связывать с больницами, с санаториями и тому подобными заведениями. Где больница – там и болезнь, для меня это лишнее. У вас, Papa, есть четыре великие княжны, для них быть покровительницами, шефинями санаторий и лечебниц вполне естественно.

– Да?

– Да! Вот если бы моим именем назвали ледокол, тогда… – и я мечтательно закатил глаза. Попросту посмотрел в потолок.

– А крейсер? Или даже линейный корабль?

– Нет. Военный корабль могут потопить в бою, и публикации в газетах о том, что «Цесаревич Алексей» пошел ко дну, для монархии будут вредны. И мне неприятно. Всем нам. Другое дело ледокол! «Цесаревич Алексей» провел караван судов Северо-Восточным Путем из Архангельска во Владивосток, или «Цесаревич Алексей» вызволил из ледового плена британский корабль, – для монархии будет полезно. И мне приятно. Всем нам.

– Интересная мысль. Но ледокол – это никак не благотворение.

– Для моряков – очень даже благотворение. Но, конечно, я не жду, что прилетит вдруг волшебник на голубом дирижабле, и бесплатно корабль сотворит. Нет. Не сейчас. А вот к совершеннолетию… если, конечно, у меня будет совершеннолетие, – закончил я со вздохом.

– Будет, разумеется, будет, – поспешил уверить меня Papa нарочито бодрым тоном.

– Не знаю, не знаю. Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна. Ешь пирожные, пей компот. А враг не дремлет, – заключил я глубокомысленно.

– Мы тоже не дремлем, – ободрил меня Papa, и пошел работать.

Опасную службу я помянул нарочно. Готовлюсь к четырнадцатому году, к убийству Франца Фердинанда, наследника престола Австро-Венгрии. Да, слабо я знаю историю, совсем слабо. А что знаю, то больше по книгам. Художественным. О капитане Седове, о Франце Фердинанде – оттуда, из книг. А что было в России в тринадцатом году – не знаю. Вроде это самый успешный год, потом с ним всё время сравнивали то выплавку чугуна, то мощность электростанций, то число университетов… Ну. не знал я, что стану Наследником. Потому учил без усердия. От сих до сих.

Сижу, думаю, рисую Непоседу.

А Papa работает. Принимает доклады министров. Говоря иначе – управляет страной в ручном режиме. И читает множество документов. Я захожу иногда в его кабинет, и вижу: бумаг море, и большое море. Не Азовское, не Чёрное, а Средиземное. Даже наискосок прочитать их все сложно. Прочитать и понять – ещё сложнее. А прочитать, понять и принять верное решение – ну, не знаю. Мне кажется, что невозможно. Да и не нужно. Не должен Государь принимать решения по меню-раскладке на флагмане Черноморского флота. Не потому, что это маловажно, а просто на это есть командир «Евстафия» капитан первого ранга Галанин. А у Галанина есть судовой эконом, есть врач, и есть главный повар, или как там у военных моряков – кок? Не суть. О Галанине я узнал из бумаги на столе Papa, там, собственно, всё уже было решено, а Государь должен был это решение утвердить. Подписать то есть. Но есть ли у Papa знания, позволяющие сделать верное заключение? И есть ли у него время вникать, сколько нужно мяса на человека, а сколько рыбы? Нет, ни знаний нет, ни времени. Просто прочитает и подпишет. Так не лучше ли, чтобы утверждал командующий Черноморским флотом? Ему и ближе, и виднее.

Нельзя, считает Papa, самодержавие – значит, самодержавие. Государь отвечает за всё.

Есть у меня идея – насчет секретаря, помощника. Которому можно доверять и которому нужно доверять. Сестрице Ольге осенью исполняется восемнадцать. Самое время начать трудовую жизнь, поддержать династию. Есть рабочие династии, есть профессорские династии, а у нас – императорская. Нужно же кому-то быть Императором. И она – вероятная кандидатура. Пусть вникает. Пройдёт курс делопроизводства, возглавит личную канцелярию, а потом станет не просто секретарём, а Генеральным Секретарём. Возьмет на себя повседневные дела – кадры, к примеру. Кадры решают всё. В смысле – Отдел Кадров, ага.

И потому я стал читать Les Aventures du capitaine Hatteras. Все послы, которых я видел во время представления, говорили по-французский, сегодня он, французский – язык дипломатии. И писатели французские ещё в моде, и в Первую Мировую французы стойко и мужественно сражались – а потом как-то сдулись. Почему, отчего? Нас этому не учили в двадцать первом веке. Нас всё больше патриотизму учили, но и с патриотизмом не всё понятно. Скорее, всё непонятно. В старых учебниках, советских, чёткое деление: пролетарий хорошо, буржуй плохо. А в новых не понять. Если буржуй плохо, то почему всё правительство у нас миллиардеры? А если буржуй хорошо, то почему все буржуазные страны вдруг враги?

Маркса, что ли, почитать? Ну да, Маркса, конечно. Когда я узнал, что он всю жизнь расплачивался деньгами Энгельса, то тут же и понял его экономическую теорию. Нет, может понял неправильно, но… И сейчас я с полным основанием могу сказать, что знаю, что ничего не знаю.

Но в восемь лет это простительно. Зато я рисую хорошо.

Время шло к обеду, когда за мной опять пришел Никита Сергеевич. Papa собирает нас в Угловой Гостиной. Срочно. Форма одежды произвольная.

В сегодняшнем распорядке дня ничего такого не намечалось, это я знаю наверное. Что-то случилось?

И точно, что-то случилось. Когда я и сестры пришли в Угловую Гостиную, Papa же ждал нас.

– Дети! Сегодня… полчаса назад я узнал, что умер дядя Вилли, – сказал Papa голосом спокойным, но от спокойствия этого побежали мурашки по спине.

Дядя Вилли? Кайзер Вильгельм? Значит, история уже изменилась? И мои знания стали бесполезными, как рубль в две тысячи двадцать шестом году?

– Мы все скорбим. Я объявляю дворцовый траур. Сейчас поеду к Mama, постараюсь утешить её, хотя как утешить? Она потеряла брата, я – дядю, вы – дедушку… – Papa продолжал говорить, но я понял, что речь идет о другом дяде Вилли. Я ошибся. Германский кайзер мне дядя, а не Papa, с Papa они кузены. Брат Mama – это брат вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Кто?

Я недаром зубрил генеалогическую рощу царствующих домов. Дядя Вилли – это Король Эллинов, то есть греческий король Георг Первый, Кристиан-Вильгельм-Фердинанд-Адольф-Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургский, сын датского короля Кристиана Девятого и его жены Луизы Гессен-Кассельской, сын родителей нашей бабушки, вдовствующей императрицы. Почему Papa зовет дядю Вилли, а не Джорджи? Не знаю. Сложно всё, запутанно. Мало что дядя Вилли – настоящий дядя Papa, так его жена, Ольга Константиновна, дочь Великого князя Константина Николаевича, внучка Николая Павловича, и так далее, и так далее. Тётя нашего Papa по крови. Близкородственные браки. Гляну я – одна семья на таком воскреснике: все друг другу сыновья, али даже крестники.

Вот и получаются наследники-гемофилики вроде меня. Нет, точно Ольге нужно в мужья японского или китайского принца. Оздоровить династию.

– Умер? Отчего же? – спросила Mama. Она пришла вместе с нами, и сообщение Papa для неё было новостью, как и для нас.

– Его убили, – глухо ответил Papa.

Вот тебе и раз!

Я ничего не знал о смерти греческого короля Георга Первого. В школьную программу двадцать первого века это не входило.

Значит, в тринадцатом году убили греческого короля, в четырнадцатом – австрийского наследника, а дальше – думать не буду. Непростая жизнь у коронованных особ. Совсем непростая.

– Убили? Кто? – после паузы произнесла Mama. – Враги? Интервенты?

– Грек. Какой-то грек. Ты со мной, Аликс?

– Я? Да… Нет, у меня болит голова.

– Тогда иди, отдохни.

Двум императрицам в одном государстве тесно, даже если это большое государство. Очень большое.

Пообедали мы без Papa. Mama была с нами, но морщилась при всяком громком звуке, будь то всего лишь стук ложки о тарелку, и затем сразу ушла в свои покои. Мигрень.

А я пошёл в гостиную сестёр. Поговорить о том, о сём. О превратностях судьбы, и о том, что в России всё хорошо, здесь вам не Греция. У нас и лучший в мире народ, и лучшая в мире охрана, и вообще… Чего нам бояться? Никаких волков нет! Вот я схвачу его за нос!

И постепенно мы отвлеклись от печальных мыслей.

Я уж было собрался идти к себе, спать, как вдруг дверь отворилась, и вошёл Распутин.

Без стука к нам входят только Mama. Со стуком – Papa, доверенные слуги, врачи, воспитатели и учителя. Распутин же, да ещё в покоях сестёр – это невозможно.

Оказывается, возможно.

– Ты что, заблудился, Гришенька? – спросил я Распутина ласково.

– Я? Нет… Хотел вас проведать. Помолиться с вами. Меня Мама послала.

– Мама?

– Да. Императрица то есть.

– Спасибо, дорогой друг, но мы помолимся сами. В семейном кругу.

– Но Мама… Мне можно.

– Эх, Гришенька, Гришенька… – я нажал кнопку. Два длинных, один короткий. У нас во дворце всё по последнему слову техники. Электричество, телефонные аппараты, тревожные кнопки. Ну, не тревожные, а просто связь с лакейской.

Очень скоро на пороге появился дядька Клим. Я потихоньку приучаю слуг к тому, что я – это повелитель, а не робкая мимоза. Люблю чёткость, порядок, исполнительность.

– Клим, дружок, тут вот человек заблудился. Покажи ему выход, будь добр.

Клим подошел к Распутину. Клим и в плечах много шире, и на полголовы выше, и вообще… Моряки, они люди серьёзные. Очень.

– Но не калечить! – успел я крикнуть вслед.

(ниже – реклама, авторская взаимопомощь)

Глава 13

19 марта 1913 года, вторник

Домик для Серого Волка

– Мне нужен домик. Небольшой.

– Зачем? – удивился Papa.

– Я так чувствую: если буду жить не во дворце, а в маленьком домике, болезни будет труднее вернуться.

– Домик, так домик. Тот, что на Детском острове, подойдет? Мы его подновим, мебелью новой обставим, будет славно.

В Парке есть детский остров, на нём детский домик, который Николай Павлович построил для Александра Николаевича. Нежилой, для забавы.

– Он каменный. А мне нужен деревянный, как изба, или что-то вроде.

– Можно поставить и избу, рядом с детским домиком.

– Нет, там вода, комары. Где-нибудь повыше, чтобы воздух здоровый.

– И в самом деле, комары. Поэтому я его не любил, – сказал Papa. – Значит, деревянная изба?

– Что-то вроде. Один этаж, а то я боюсь лестниц. И никаких роскошей. Мебель самая необходимая и простая. Чем меньше в комнате мебели, тем меньше риска на неё налететь. И без углов, да. Мебель без углов, а не изба.

– С мебелью мы что-нибудь придумаем. Ладно, поищем место. Далеко от дворца? – как бы между прочим уточнил Papa.

– Нет, совсем нет. Не обязательно то есть.

– Это хорошо. Электричество, водопровод и всё такое…

– Нет, какой водопровод. У крестьян ведь нет водопровода?

– У крестьян нет, – согласился Papa.

– И в военных лагерях нет.

– И в военных нет.

– Вот и мне не нужно. Буду жить как солдат. Как Суворов, – поправился я. – Просто. Пары вёдер воды в день мне хватит. Одно ведро на душ, другое на всё остальное.

– А обедать? Обедать ты будешь отдельно? – серьёзно спросил Papa.

– Обедать? Нет. И спать я буду дома. То есть здесь. Особенно зимой. Но несколько часов в день мне нужно проводить в деревянном доме. Дышать, читать, думать. Спать днём. Играть. Рисовать.

– Полагаю, домик у тебя будет. Не каменный, как у Наф-Нафа, раз ты каменный не хочешь, но и не соломенный, как у Ниф-Нифа. А если что, ты всегда сможешь перебраться во дворец, где прочные стены и дубовые двери. Нам не страшен серый волк.

– Я сам серый волк! – воинственно сказал я.

Насчет домика я думал давно. Там, в двадцать первом веке, я читал на форуме гемофиликов, что жизнь в деревянном доме удлиняет «белые» периоды, периоды, когда кровоточивость не проявляется. Якобы. Воздух, магнитные поля, оптимальные условия для организма, и всё такое. Ну, читал и читал, толку-то. Форум международный, за деревянные домики ратовали норвежцы. А у нас деревянный домик – значит, деревня, а если деревня, значит, с медициной не очень, помощи не дождёшься, а пока выберешься в областной центр, может быть уже поздно. В общем, чистая теория на помечтать после обеда на диване. Ну, а здесь – здесь можно и в самом деле попробовать. Вреда-то не будет. Поставить деревянную избу из тех, что получше, сейчас, в тринадцатом году, стоит рублей пятьсот, совсем хорошую тысячу, я узнавал. Главное – землю иметь, где строиться. Ну, строиться будем здесь, в парке, а изба нам, царям, конечно, обойдется дороже. Сосна пойдет в дело не простая, а сибирская, кедровая – это я потом скажу. И – чтобы никакого чугуния! Если где-то нужен металл – пусть будет медь. Что-то связанное с магнитными полями. Тоже якобы помогает. И крышу ни в коем случае не железную, ни-ни-ни, и думать не смейте. Черепица, тёс, а лучше всего солома. Нет, солома – это для Ниф-Нифа, пусть будет тёс. Лиственница. Впрочем, есть архитекторы, им и решать. С учётом пожеланий заказчика. Я уже и эскиз набросал. По памяти. Там, в двадцать первом веке, я тоже эскиз делал. Прикинули с мамой – нет, не потянем. В нашем городке жилье никто не покупает, только продают, потому как ежедневные прилёты. И потому продать квартиру и на вырученные деньги построить сельский дом вряд ли получится. А чтобы и то, и другое – нет, столько денег у нас нет. Не было. То есть не будет. Как там мама теперь? Дом разрушен, где она живёт, то есть будет жить?

И я стал прикидывать: вот если я сейчас – ну, позже, после совершеннолетия, – положу на счёт в надежном швейцарском банке некую сумму с условием выдать её Анне Николаевне Симоненко, первого сентября две тысячи двадцать шестого года, что будет? А зачем двадцать шестого? Две тысячи десятого года! Когда всё вокруг тихо, мирно, дружно, хочешь – Швейцария, хочешь – Болгария, хочешь – и вовсе Лондон и Париж, никаких препон, и тут ей звонок швейцарского адвоката, так, мол, и так, госпожа Симоненко, в банке, который я имею часть представлять, на ваше имя открыт счет в тысяча девятьсот… ну, скажем, в тысяча девятьсот двадцатом году, и теперь, с набежавшими процентами вам причитается пятнадцать миллионов швейцарских франков. Ура, ура! Папа бросает работу на шахте, мы все дружно уезжаем из нашего замечательного, но очень неэкологичного городка куда? В Санкт-Петербург! За культур-мультурой!

И вот мы гуляем по Александровскому Парку, и я показываю деревянный домик и говорю, что здесь жил я. Постой, постой! Ведь если мы переехали, то я не погибну в две тысячи двадцать шестом году, а если я не погибну, то цесаревич Алексей, предоставленный сам себе, не доживет до совершеннолетия, и не поместит в банк деньги, и тогда мы по-прежнему будем жить там, где жили, и папа погибнет под землей, а я – дома, когда в дом угодит ракета, и воскресну в цесаревиче Алексее, и в одна тысяча девятьсот двадцатом году открою счёт в швейцарском банке с условием передать его Анне Николаевне Симоненко – и так далее, и так далее, и так далее…

Голова закружилась.

Нет, это для меня не открытие, я прочитал немало книг о попаданцах, и вопрос о коррекции настоящего путем изменения прошлого в тех книгах поднимался. Но и только. Удовлетворительного решения никто дать не смог, какое может быть решение, если это – выдумка, сказка?

Ага, сказка. Возможность мгновенной видеосвязи хоть с Пекином, хоть с Рио-де-Жанейро, хоть с Сиднеем сейчас, в одна тысяча девятьсот тринадцатом году тоже сказка. Рассказать Papa, что любой крестьянин, любой мастеровой, любой гимназистик за самые небольшие деньги сможет часами говорить с Лондоном или Токио, – Papa не поверит. Хотя радио наш Попов уже изобрёл, а их Маркони уже присвоил чудесное изобретение русского гения, так написано в наших учебниках две тысячи двадцать шестого года. Радио есть, но пока это все больше точки и тире. Хотя в Северо-Американских Соединенных Штатах уже есть вещание для масс, передают и музыку, и речь – об этом я прочитал в «Газетке для детей», очень познавательная газетка. Так то в Америке…

Нам и точек с тире пока довольно. Но не за горами и полноценное радио, с трансляциями из Мариинского театра и Государственной Думы. Лет через десять, если не будет войны. Другой бы попаданец что? Другой бы попаданец быстренько организовал Русскую Радиовещательную Компанию, с использованием как проводного, так и беспроводного вещания. Другой, но не я. Я просто не знаю, как это работает. Могу пробубнить о радиоволнах, могу даже схемку детекторного радиоприемника изобразить, но

этого мало. Да и спроса особого нет. Хочешь музыки – садись за фортепьяно, и играй. Кому фортепьяно не по средствам, действительно ведь дорогой инструмент, тогда бери гармошку, а ещё проще – балалайка. Я слушал балалаечников, когда с Papa ездил в разные полки, полковая самодеятельность, так сказать, слушал, и удивлялся, как, оказывается, здорово играют. Я, говорят, тоже прежде играл, но нет, я сменил балалайку на перо и карандаш.

А если и балалайки нет – поют хором или соло, а капелла. Иногда мило. Вот оно, сарафанное радио.

Кстати, о сарафанном радио. У меня на него большие планы.

Подданные о жизни царской семьи знают мало. Откуда им знать? Нет, парадные фотографии публикуют постоянно, и в кинохрониках показывают, и вообще… Но это витрина, не более. А что там на самом деле, никто не знает. Теоретически. Не пишут газеты о личной жизни. Хотеть хотят, но не пишут. Приличия пока не позволяют об этом писать. И цензура. Формально её, цензуры, после октябрьского манифеста нет, но она есть. Закрыть газету – дело простое. Ту же «Правду» закрывали многажды. Она, конечно, возрождается – то «Рабочая Правда», то «Пролетарская Правда», то «Северная Правда» – но это и хлопотно, и затратно, и теряешь подписчиков. О подписчиках «Правда», положим, не очень беспокоится. Обходится. Не с продаж живёт, не подписчики её кормят. Но другим газетам важно себя блюсти.

Если нет газет – в дело вступает сарафанный телеграф. Я даже удивился, встретив это выражение «сарафанный телеграф». Оказывается, оно существует сейчас, в начале двадцатого века. Ну, а почему бы и нет? Сарафаны есть, телеграф есть, значит, и сарафанный телеграф есть.

Во дворце и вокруг дворца работает множество людей. Не только и не столько лакеи, а обычные мастеровые, суть рабочий класс – сантехники, электрики, столяры, маляры и прочие. Есть и крестьяне – скотники, доярки, птичницы. И полно людей из сферы обслуживания – горничные, кухонные работники, смотрители, и, наконец, лакеи. Все они видят императорскую семью, а некоторые даже удостаиваются разговора – Papa запросто может поговорить с электриком о наилучших осветительных лампах, а с маляром – об особенностях покраски заборов. И это будет разговор знающего человека: Papa нередко и сам красит беседку или меняет лампочку. Он вообще не чурается физического труда – чистит дорожки, лёд на прудах, и тому подобное. Для здоровья полезно.

И вот о том, что видят и что слышат, люди болтают. Не громко, не публично. Муж расскажет жене, что вот сегодня, когда он чинил стул работы венского мастера, его похвалил Государь, мол, хорошо работаешь. Или горничная увидит, как Императорские высочества Великие княжны устроили битву на подушках, и тоже расскажет об этом матушке. Дело житейское, никто не ждёт от прислуги полного молчания. Да и беды в этом нет. Ну, живут люди, и живут. Да, богато, да, красиво.

Но ведь это скучно. А от них, от мужей, дочерей, просто знакомых, ждут необычного. Что Великие княжны ночами летают над парком на мётлах, а цесаревич каждое утро выпивает рюмку крови негра Джона, которого специально держат при дворце для этой цели.

Конечно, таких новостей нет. Но люди следят внимательно, жадными глазами и чуткими ушами. И потому визиты Распутина во дворец ни для кого не секрет. А о нём, о Распутине, слава идёт дурная. Намекают, что фамилия неспроста у него такая. И этой дурной славе просто ковровую дорожку стелют – заходи, дорогая, во дворец. Хотя фамилия совсем не о том, распутье – развилка дорог. Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – убитому быть…