Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 255 (всего у книги 292 страниц)

– Так вроде это и так понятно. Но ладно пересмотрю, куда это можно вставить. – Лукас поднял на неё глаза. – А про то, что Фенрис нашел в записях леди Ивори способ стирать память, надо? – Лайя на него выразительно посмотрела. Лукас скривился, понимая, что сказал откровенную глупость, и спросил: – Ещё замечания?

– Про Тэруми сократи, а лучше покажи ей перед окончательным составлением учебника. Ты же знаешь, она очень привередничает по части себя. Про воронов точно всё убрать. Про это никто не распространяется. На то он и тайный орден. Ключевое здесь «тайный». И абзацы бы я поменяла по степени важности, а то как-то сумбурно выглядит. И вот это: «Руководил Академией Магистр Фенрис Эарендил. Он же и входил в военный совет Правителя Лим, но об этом немного позже». И где это позже? Или добавь, или вообще убери. И кстати, приют леди Ивори последние годы поддерживается и Правителем, а не только за счет её личных сбережений.

– Про приют в личной части, которую ты сказала убрать, – окончательно насупившись, угрюмо заметил Лукас.

– А-а-а, ну ладно… А где про кайми и агров?

– А что про них писать? Монеты получили, и всё.

– Тоже верно.

– Эльфы?

– А что эльфы? – взъелся Лукас. – Живут. Торгуют. Не конфликтуют, но продолжают вести по большей части замкнутый образ жизни. И вообще! Это история не про них!

Лайя снова стала перечитывать начало последней главы, как Лукас не выдержал и вырвал у неё из рук листы.

– Всё. Иди уже! Иначе сейчас напишу про тебя, про вашего с Фенрисом до невозможности вредного сына и про избалованную дочь Тэруми и Чона!

Лайя тихо рассмеялась, поднимаясь.

– Это под запретом. Казним несмотря на заслуги.

Лукас фыркнул и стал собирать в ровные стопочки листы.

– Хорошего вечера, – обозначил он своё намерение попрощаться с ней.

Лайя снова рассмеялась и оставила мага духа в окружении его любимых книг и документов.

* * *

Она шла по привычным коридорам дворца, направляясь в небольшую уютную гостиную, в которой они вчетвером старались собираться каждый вечер. Их место силы. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, она решила заглянуть к Грегори и убедиться, что солдат не пожалел о своем решении провести время с Феликсом и Аёнг. И если дочь Тэруми и Чонсока была относительно спокойной, мягкой и покладистой, что было очень удивительно, учитывая её родителей, то Феликс… Сын был способен вымотать кого угодно.

Лайя тихонечко подошла к открытой двери и заглянула. Аёнг, чинно расправив нарядное платье, сидела и играла со своими игрушками, иногда что-то тихо бормоча себе под нос. Феликс лежал на ковре и ковырял пальцем обивку стоящего рядом дивана. С периодичностью в минутку маленький эльф с огненными, как и у матери, волосами закатывал глаза и театрально стонал, звуком подтверждая всю скуку мира. Грегори на его выпады никак не реагировал, а продолжал с выражением читать.

– Дедушка, ну долго ещё? – взмолился Феликс, бросая на солдата взгляд. – Это же так скучно, все эти даты и названия!

– Знать прошлое очень важно, – наставлял Грегори, – это поможет лучше понять настоящее и избежать ошибок в будущем.

– Важно уметь сражаться! – возразил он. – Вот тетя Тэруми меня понимает! Она сказала, что когда я ещё немного подрасту, то будет брать меня на задания и покажет все злачные и не очень места! – Эльф перевел взгляд на одну из своих косичек и принялся её рассматривать. – Правда, я не совсем понял, что значит «злачные».

– Это ты у папы спроси, – весело сказал Грегори, откладывая книгу.

– Спрашивал, – признался Феликс. – Он рассердился и потом очень ругался на тетю, а она – на меня.

– Злачные места, – не прерывая своего занятия, сказала Аёнг, – это места, в которые приличные люди не ходят.

Лайя в удивлении распахнула глаза и зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться. Аёнг была младше Феликса на пять лет, а тут такие познания. Дочь Тэруми вообще не переставала удивлять взрослостью рассуждений. Казалось, маленькая девочка слышит всё и всех. Талант к сбору и сохранению у себя всевозможной информации у неё явно был от мамы.

– Откуда знаешь? – завистливо спросил Феликс.

– Не скажу, – ответила она и опять стала что-то бормотать, играя.

Феликс снова вернулся к ковырянию, меняя тактику со стонов на умоляющий взгляд. Грегори не выдержал и сказал:

– Ещё три страницы и потом потренируемся.

Феликс издал радостный вопль и вскочил на ноги.

– Класс! Я за мечами!

– Сначала три страницы, – строго напомнил ему Грегори.

Феликс обреченно простонал и плюхнулся на диван.

Лайя вдруг поняла, что сильно задержалась – тихо отошла от двери и поспешила в гостиную. Фенрис, Тэруми и Чонсок уже были на месте и уютно расположились на большом пушистом ковре, ждали только её. Всевозможная выпечка, сыры, нарезанные фрукты лежали на изящных тарелочках, которые стояли прямо на полу. А несколько подносов с горячей пищей сразу же притянули своими ароматами.

– Ну где ты ходишь? – возмутилась Тэруми и стала накладывать себе в тарелку еды. – Сейчас всё остынет!

– Ничего страшного, подогреют, – вступился за неё Чон.

Лайя улыбнулась и села возле Фенриса, тут же попадая в его объятия. Новый взгляд на Тэруми вызвал у неё волну беспокойства. Впрочем, как и во все последние дни. Хранить секрет от сестры было до невозможности сложно. Они уже так давно ничего не скрывали друг от друга, что дни в ожидании подходящего момента Лайю выматывали. Она помнила об общем решении выждать, но терзать себя тайной больше не могла. Поэтому мысленно попросив прощение у Фенриса и Чонсока, она на выдохе выпалила:

– Тэ, у меня к тебе разговор.

– Ого. Даже так. Официально. – Тэруми отложила тарелку и села ровно, уставившись на сестру.

– Мне написала мама. Она… В общем… Она нашла твоего отца, и они снова вместе. – Лайя шумно выдохнула, приготовившись… Она не знала, к чему именно готовиться, но всё равно боялась.

Тэруми снова взяла тарелку и отправила маленький кубик сыра себе в рот, с наслаждением прожевала, проглотила и только потом обвела всех взглядом.

– Поэтому последние дни такие загадочные ходили? – усмехнулась она. – Я уж думала, случилось что. А тут это… Во-первых, я читаю всю сомнительную корреспонденцию, которую доставляют во дворец. А письма Лоран как раз относятся к числу сомнительных. И во-вторых, в отношениях они уже три года. Я же в курсе происходящего с отцом, присматриваю за ним, так всегда было, и неважно, общаемся мы или нет. Поэтому мне доложили о ведьме, которая заявилась к нему.

– Почему не рассказала? – тихо спросил Чонсок, вглядываясь в лицо любимой, пытаясь понять, как она относится к такой новости.

– Ой, было бы, о чем рассказывать, – небрежно отмахнулась Тэруми. – Это его проблемы, не мои.

Они продолжили вглядываться в неё – Тэруми, утомленно вздохнув, отложила тарелку, прижала руки к груди и запричитала:

– Боги всемогущие! Спасибо за этот подарок судьбы! Нет большей кары для старого отшельника, который провел всю жизнь один, чем вернувшаяся бывшая жена! – А потом перестала кривляться и привычным тоном спросила: – Довольны? Или надо было так? – Она снова сложила руки на груди и взмолилась: – За что? Нет! Несправедливо! После стольких лет! Этого не должно было случиться! Пусть сгинут в одиночестве!

– Дурочка, – толкнула её Лайя, улыбаясь.

– Шумная, – поморщился Фенрис.

– Любимая, – нежно обнял её Чонсок.

Тэруми терпеливо дождалась окончания душевных порывов своей семьи и снова вернулась к еде.

– Ты подозрительно много ешь, – заметил вдруг Фенрис.

– А ты подозрительно много видишь, – парировала Тэруми.

– У нас будет ребенок! – выпалил Чонсок новость, которую они приберегали до времени, когда это окончательно станет понятно.

– Амэнэ… С тобой в разведку не пойду. – Она бросила на него осуждающий взгляд.

– Он Правитель, ему нельзя, – резонно заметил Фенрис.

– Поэтому со мной будет везде ходить Феликс! – повредничала Тэруми.

– Нет.

– Посмотрим, – ехидно улыбнулась ему Тэруми.

Лайя вклинилась в перепалку и прижала к себе сестру.

– Как же здорово! Поздравляю! Я так рада!

Фенрис тоже опомнился и стал поздравлять друга. Чонсок сразу стал вслух мечтать, чему он в первую очередь станет учить сына. Тэруми в амбициозных планах мужа не участвовала, только однажды не выдержала и толкнула сестру локтем, привлекая к себе внимание.

– Представь, что с ним будет, если опять родится дочь, а не будущий Правитель, – иронично прошептала Тэруми Лайе на ухо.

– Тише, пусть побудет эти месяцы счастливым отцом дочери и предполагаемого сына, – хихикая сказала ей Лайя.

– О чем шепчетесь? – почувствовав неладное, спросил Чонсок, обрывая свою речь на полуслове.

– Ни о чем! – одновременно выпалили они и набросили на лица выражение полного наивного очарования.

Чонсок и Фенрис засмеялись, девушки тоже тихо захихикали.

Вдоволь наговорившись, они отставили тарелки и вытянулись на ковре. Чонсок открыл на нужной странице книгу, которую начал читать вчера. Тэруми, расположившись у него под боком, сначала скучающе рассматривала узоры на шторах, а потом заснула. Фенрис кропотливо записывал для Лукаса заметки, которые хотел, чтобы маг духа оформил в исторический трактат для эльфов.

Лайя сидела в стороне от них у источника освещения и рисовала Грегори, Феликса и Аёнг. Рисунок выходил таким душевным и милым, что она не переставала улыбаться. Почувствовав, как сильно затекла спина, она чуть сместилась. Взгляд коснулся родных, и на душе стало ещё теплее.

Долго и счастливо… Когда-то она мечтала о таком, но со временем поняла, что жизнь – это не роман о любви, не добрая история о прекрасной принцессе, которая ждет своего принца… Жизнь порой сурова, а судьба переменчива, и никогда нельзя предугадать заранее, что ждет впереди. Но сейчас, глядя на любимых и таких важных её сердцу родных, Лайя была уверена: чтобы всё сложилось как надо, нужно бороться. А ещё она знала, что как бы ни повернула судьба жизни всех четверых, они со всем справятся. Вместе. Тхарамэ.

Василий   Щепетнёв
Белая ферязь

Глава 1

20 октября 1912 года, Спала, Царство Польское

Новоселье

– Нет, отец Александр, умирать мне рановато. Я ещё поживу, у меня еще много дел, так и передайте Mama и Papa. И остальным тоже передайте: я намерен жить и буду жить. Пусть не надеются сэкономить на подарках к рождеству.

Священника я видел смутно, словно на мне были бабушкины очки, да ещё запотевшие. Но в том, что это священник, и не просто священник, а отец Александр, я не сомневался, уж не знаю, почему. Априорное знание. Нечувствительное.

Священника мои слова обрадовали. Явно. Он произнес молитву (какую именно, не скажу, в молитвах я не силён), подхватил дароносицу, и быстрым шагом удалился. Благую весть отчего же не снесть?

Я остался один, но ненадолго. Спустя минуту вошли доктора. Три размытые фигуры, но я знал – это врачи. Светила. Однако мне и одного сейчас тяжело видеть. Умирать я и в самом деле не собираюсь, и надеюсь, что не умру, но мне требуется покой. И не только покой.

Доктора стали переговариваться вполголоса, обращая на меня внимания не более, чем на индейца Виннету, фигуру которого в полный рост поставили в углу комнаты ради моего спокойствия.

– Господа, – сказал я еле слышно, но они услышали. – Господа, это невежливо – не замечать больного. А если больной к тому же и цесаревич – недальновидно.

– Ваше… Ваше Императорское Высочество, вы… Вы можете говорить?

– Всегда умел, как в возраст вошел.

– Как вы себя чувствуете, Ваше Императорское Высочество?

– Чувствую, что мне нужен покой. Оставьте меня.

– Мы должны осмотреть вас, Ваше Императорское Высочество.

– Вы меня видите. Вы меня слышите. И довольно. Прикасаться ко мне не позволю. Ступайте. Всё – завтра.

Уходить доктора не торопились. Но и подойти ближе не решались. Как-никак, цесаревич явно выразил свою волю – не прикасаться. Оно, конечно, цесаревич, во-первых, мальчик восьми лет, а во-вторых, больной, но он – цесаревич. Вдруг ему станет ещё хуже, и тогда что? И тогда спросят с того, кто нарушил приказ цесаревича. Кто из них самый смелый, и вопреки выраженной воле наследника решится ею пренебречь? А вдруг это ускорило смерть? Остальным будет очень любопытно.

Смелые-то, среди докторов, может, и есть. А дураков нет. Потому, потоптавшись немножко, доктора покинули покой. Доложат Государю, пусть он решает, осматривать или нет.

Доктора вышли – и тут же вошли двое. Мужчина и женщина. Женщина – сиделка, мужчина – дядька. Нельзя же оставлять больного без присмотра. А двое – ещё и друг за другом присмотрят, мало ли что.

Женщина подошла к постели, и посмотрела на меня:

– Не нужно ли чего, нещечко?

– Нет, Груня, – проговорил я еле-еле. Совсем сели батарейки.

– Если что, только скажи, я рядышком, – и она села на высокий табурет. И в самом деле рядышком. В шаге от меня.

Ну, ладно. Такой, видно, порядок.

А дядька остался стоять у двери.

Видел я по-прежнему плохо, да и темно, но все-таки чуть лучше, чем четверть часа назад. Это радует, есть надежда, что зрение наладится. И остальное тоже.

Мне больно. Хоть кричи. Левое бедро горело, и выше и ниже тлело, в общем, ничего хорошего. Но я не кричал. Терпел. Стерпится – слюбится, говорит народ, а народ мудр. Да и не впервой мне – терпеть.

Медленно проступало окружение – так в ванночке с проявителем появляется изображение на фотобумаге. Плёночная фотография – метод старый, почти исчезнувший, но я иногда балуюсь. Баловался.

В комнате полумрак. Через стрельчатые окна света падает чуть: то ли поздно, то ли сильно пасмурно. На столе в трех метрах от меня стоит керосиновая лампа с зеленым абажуром, как у Ильича в Шушенском. Стоит и светит, довольно ярко. Или мне так видится. На потолках шалят купидончики. В комнате множество драпировок. Пахнет керосином, пахнет горящими дровами, сыроваты дровишки-то, пахнет пчелиным воском, и ещё какой-то неизвестный запах. Ага, карболка, подсказывает априорное знание.

Время года? Похоже, осень. За окном – шум дождя, небольшого, унылого.

Место? Зимний дворец? Определенно нет. Александровский дворец? Тоже нет. Это дворец, пусть, но – деревянный.

Тогда где я?

Вдруг сиделка вскочила и склонилась в реверансе. А денщик, напротив, вытянулся во фрунт.

Дверь отворилась бесшумно, и вошли они. Император Николай Александрович и императрица Александра Федоровна. Mama и Papa.

Mama подошла первой, стремительно. Papa медлил, видно, боялся увидеть печальное.

– Alexis! Baby! Sunbeam! Алексей! – от волнения женщина называла меня всеми семейными прозвищами. Или не всеми? – Тебе… Тебе лучше?

– Здравствуйте, Mama и Papa, – поздоровался я еле слышно.

– Конечно, конечно, здравствуй, – нежно, но и нетерпеливо сказала женщина. – Тебе лучше?

Настойчивая.

– Ещё нет, Mama. Но обязательно станет. Мне так сказали.

– Сказали? Кто? Врачи?

– Нет. Там, – и я поднял глаза к потолку. К купидончикам.

– Ты… Тебе… Кто?

– Вы молились… и вот… – я замолчал. Просто не было сил. И не знал, что говорить. Когда не знаешь слов – молчи.

Женщина обернулась к Николаю Александровичу.

– Он услышал! Он услышал! – и заплакала.

Государь мягко отстранил Mama, и сделал шаг вперед. А потом второй. Шел он через силу, словно по грудь в воде.

– Алексей, ты… ты как?

– Живой, Papa. И буду жить дальше. Твёрдое слово.

«Твёрдое слово» для императора что-то означало, потому что он отвернулся – скрыть слезы.

– Плакать не нужно, я же не умер, а совсем наоборот, – сказал я, и соврал. Алексей Николаевич Романов умер. Освободил тело. И мне выдали ордер на вселение. Кто выдал, зачем, почему – не знаю. И что стало с цесаревичем – тоже не знаю. Может, переселился, как я.

Или нет.

– Мы не плачем, – тоже соврала Mama.

– Тогда я буду спать. Долго и крепко, – сказал я, и невежливо закрыл глаза.

Мне больно, я слаб, и мне нужно подумать. Серьезно подумать.

Сквозь сон я едва слышал, как ушли Mama и Papa. Или даже не услышал, а это мне приснилось. Если это, конечно, был сон. Сначала. А затем как-то сразу – утро. То есть я понимал, что между вечером и утром должна была быть ночь, понимал также, что она и была, но не помнил ни снов, ни ощущений, ничего. Возможно, просто отключился, потерял сознание. Как отключается смартфон при разряженном аккумуляторе, не давая тому уйти в абсолютный ноль. По Кельвину. Захотел серьезно подумать, а энергии на это не нашлось.

Ничего, накопится. Медленная зарядка – самая щадящая.

– Просыпайся, барич, – тихо, но внушительно сказал дядька Андрей. – Время.

Я открыл глаза.

Света больше, чем вчера, много больше. Комната стала просторнее. У стены камин, пламя закрыто экраном. В ногах кровати – раскрашенный Виннету, вождь апачей. Из папье-маше? На стенах картины, всё больше пейзажи.

Всё чётко, ясно, полноцветно.

Вот и славно.

Дядька Андрей и сиделка Груня тем временем совершали мой утренний туалет. Судно не золотое, не серебряное, а керамическое. Губка натуральная, морская. Вода тёплая, слегка мыльная, с какой-то умеренно пахучей эссенцией. Рубашка полотняная, до колен. Нога… Мдя… Левая нога от бедра до колена – сплошной кровоподтек. Болезненный. Но центры боли – суставы, тазобедренный и коленный. С другой стороны, болит хоть чуточку, но меньше вчерашнего. Или я притерпелся.

Я ждал завтрака, но вместо него Груня подала стакан воды – и облатку.

– Что это? – спросил я.

– Лекарство, нещечко.

– Какое?

– Немецкое, самое лучшее. Аспирин называется.

– Аспирин – это хорошо. Но я воздержусь.

– Но доктора…

– С докторами, Груня, я разберусь.

Помянешь чёрта – он тут, как тут.

Вошли врачи. Без стука, между прочим.

Теперь их было пятеро. Я их разглядел вполне отчётливо. Обыкновенно дореволюционных врачей мы представляем по Чехову, этакими интеллигентами в пенсне, с бородкой, с умными и добрыми лицами. Эти пятеро тоже выглядели вполне авантажно, но худыми были лишь двое, а трое – весьма упитанны. И без пенсне.

– Ну-с, ваше императорское высочество, как мы себя чувствуем? – сказал самый главный – или самый решительный.

– Немного лучше вчерашнего, Евгений Сергеевич.

– Это радует. И в чём же, ваше императорское высочество…

– Называйте меня Алексеем, как и прежде, – предложил я.

– Хорошо, Алексей. Так в чём же, Алексей, заключается это «немного лучше»?

– Вчера утром я думал, что умру. Собственно, я и умирал. Но сегодня я уверен, что смерть мне не грозит, во всяком случае, в ближайшем будущем. Год, два, три.

– И на чем основывается ваша уверенность, Алексей?

– На чувстве, Евгений Сергеевич, на чувстве.

– Да… – и Боткин достал стетоскоп.

Что бы ему не прийти полчаса назад, когда меня принаряжали? Тогда бы и осмотрел, и выслушал, и понюхал содержимое судна.

– Я не то, чтобы капризничаю, но снова поднимать рубашку – увольте. Мне больно. После каждого осмотра мне хуже. Не буду. Так и запишите в скорбном листе, мол, больной от осмотра отказывается, считая, что лишние движения усугубляют течение болезни.

Доктора переглянулись. Думаю, их смутил не мой отказ, их смутили мои слова. Синтаксис.

– Как вы переносите лекарства? – Боткина запросто не собьешь.

– Плохо. Аспирин в моем случае – средство неподходящее.

– Это почему же, позвольте узнать?

– Потому, что я так чувствую. Похоже, аспирин усиливает кровоточивость, понижает свертываемость крови, которая у меня и без того снижена донельзя. Само лекарство прекрасное, лекарство на века, но вот при моей болезни – совершенно не годится.

– Откуда… Откуда вы это знаете?

– Я уже сказал – чувствую, – с достоинством ответил я. – Нельзя игнорировать собственные чувства.

И тут к врачам подоспело подкрепление. Mama и Papa. Думаю, так и было задумано: сначала доктора меня осматривают, а потом уже родители усмиряют строптивого отпрыска. Если, конечно, он проявляет строптивость. Докторам ведь лучше знать, что такое хорошо, а что такое плохо. Тем более, светилам. Тем более, в таком числе.

Кстати, а почему их так много? Пятеро врачей? Нет, понятно, что я не простой ребенок, я цесаревич, то есть официальный наследник престола, но пятеро? Добавить двух, и будет та самая семёрка, у которой дитя без глаза.

– Что, Алексей, как себя чувствуешь, – нарочито бодрым голосом спросил Papa.

– Чувствую, что нужно брать дело в свои руки, – ответил я. – Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

– Что? – Papa опешил. Его тоже смутил синтаксис.

– Болезнь моя, дорогой Papa, для науки пока – тёмный лес. Не изучила её наука. Плохо знает. И поэтому лечения, несомненно помогающего, нет. Не так ли, господа? – и я требовательно посмотрел на докторов. Конечно, я – маленький мальчик, восемь лет – только-только в гимназию. Но я – цесаревич, будущий император, во мне – кровь самодержцев, привыкших повелевать, казнить и миловать. Взять хоть Петра Великого – он лично и казнил, и миловал. Собственноручно. Так пишут в двадцать первом веке. В любом случае, решительный человек, такому поперек дороги становиться опасно.

И доктора разумно решили не становиться.

– Вы правы, ваше императорское высочество, наука пока не полностью постигла характер заболевания. Но это не только не исключает врачебную помощь, а, напротив, делает её особенно необходимой.

– Я согласен, но лишь отчасти, – ответил я царственным голосом. По мере сил царственным. Как в спектаклях. Пусть видят, что я подражаю сцене. Какое-никакое, а объяснение перемене.

– А именно? – спросила Mama, и спросила странно спокойным голосом. Похоже, одобряет то, что я говорю.

– Милая Mama, представь, что ты приказала хорошему повару приготовить киевский борщ. И он его приготовит, вкусный и полезный, так?

– Допустим, – согласилась Mama.

– А теперь представь, что этот борщ готовят пять хороших, нет, даже замечательных поваров. У каждого свой рецепт, но кастрюля-то одна! Один насыпет ложку соли, другой ложку соли, третий – и так далее. И получится не борщ, а только перевод продуктов.

– Но ты же не кастрюля, Alexis!

– Не кастрюля, верно. Я борщ. И пять поваров, мне кажется, это слишком.

– Алексей, то, что тебе кажется, не должно влиять на ход лечения, – сказал Papa, подпустив в голос строгость.

– Но мне кажется… видится… думается, что пятерых докторов пригласили сюда не сколько для моего лечения, сколько для того, чтобы они написали авторитетное заключение о моей смерти.

Все вздрогнули. Нет, не все – Mama лишь улыбнулась. Не мне, а своим мыслям.

Улыбнулась и сказала:

– Ты не умрёшь, Alexis. Я это знаю.

– Не умру, – согласился я.

– А что ты хочешь? Сейчас?

– Поспать часок-другой. И гурьевскую кашу. Только пусть в неё положат смородину. Чёрную.

Мое пожелание сняло напряжение. Мальчик, он и есть мальчик. Каша для него главное. Гурьевская!

– Хорошо, со смородиной, так со смородиной, – легко согласилась Mama.

И все ушли. Болезнь сына – болезнью, но от царских обязанностей никто не освобождал.

Нет, ушли не все. Дядька Андрей и сиделка Груня остались. Но они из простых, их можно не считать…

И я стал дремать.

Дремать, думать и вспоминать.

Я – Алексей Симоненко, мне семнадцать лет. Было. Жили мы в небольшом городке, я и мама, школьная учительница. Отец погиб пять лет назад, во время аварии на шахте. Тогда двадцать человек погибли. Сначала руководство шахты обещало выплатить кучу денег, поддерживать семьи, но потом раз! И компания обанкротилась. На меня государство выплачивало пенсию по потере кормильца, но это на кефир только и хватает. Хватало.

Остались мы с мамой одни. Через год шахту купила другая компания, но у неё перед нами никаких обязательств не было. Родные погибших хотели подавать в суд, но нам разъяснили, что это пустое дело. Та, первая компания – банкрот, с неё взятки гладки, имущество отошло к государству, и ни копейки у той компании нет, и самой компании давно нет. А новая компания отношения к аварии никакого не имеет. Купила шахту у государства, и добывает уголёк, да. Вот если бы вас сбил и покалечил кто-то на автомобиле, а потом тот автомобиль купил другой человек, купил, отремонтировал, и стал ездить, он ведь ни при чём, другой человек? Ни при чём. По закону. Хотя говорят, что новая компания – это старая, но под иной вывеской, но юридически – новая.

Но это так, не главное.

Главное то, что я, Алексей Симоненко, болен. Вернее, болел. Гемофилией, да. И никаких хороших лекарств от этой болезни и в двадцать первом веке не существовало. Не существует. Что-то я с временами путаюсь. Немудрено. Есть специальные препараты, выделенные из человеческой крови, которые нужно вводить внутривенно, но последнее время, после Большого Штурма, с ними перебои. Всё для фронта, всё для победы, в том числе и кровь, а мы потерпим.

Да и препараты, честно говоря, чудес не делают. С ними лучше, чем без них, но беречься всё равно нужно.

Я и берегусь. Берегся. В школу не ходил. В школе берегись, не берегись, а ушибы неизбежны. Толкнут случайно, или не случайно, или сам ударишься об угол стола, или…

В общем, не ходил.

Да и зачем? Школа у нас всё больше на дистанционке, то эпидемия, то налёты, то ещё что-нибудь. Скоро, говорят, большинство школ будут дистанционные. Единые учителя, единые программы, единые государственные экзамены. Равные условия. Но это впереди, а сейчас для меня мама нашла специальную программу. Частично нашла, частично сама разработала. И я по ней учусь. Учился то есть. Нормально учился.

А ещё я рисую хорошо. И даже зарабатываю этим деньги. Не очень много, но больше маминой зарплаты. Иллюстрирую романы. Есть, конечно, рисовалки на основе ИИ, но у них – «типичное не то». И красиво, и ярко, но – не то. Будто из секондхэнда рисунки, со стоков. А у меня то. Аккурат для этой книги, и только для этой. Во всяком случае, заказов много. Я уже и цены поднимал, всё равно много. Потому приходится читать. Нет, не всю книгу, всю книгу редко, если уж очень захватит, но всё-таки нужно вникнуть в текст заказа. А ещё рыться в энциклопедиях, словарях, справочниках, изучать мемуары, рассматривать альбомы – много чего делать. Чтобы иллюстрация вышла честной. Пишут сейчас про героев, которые после смерти раз – и переносятся в прошлое. Их души вселяются в королей, полководцев или совсем обыкновенных, малоприметных людей – мастеровых, даже мужиков. И они там, в прошлом, меняют историю.

И вот двадцать пятого августа две тысячи двадцать шестого года я сидел за столом, с карандашом в руке, как вдруг – прилёт. Это чтобы не говорить – бомбежка. Бомбёжек у нас нет, какие могут быть бомбёжки, кто их допустит? А вот прилёты случаются.

И прилетело. Прямо в дом. Посреди дня. Хорошо, мама в школе, успел подумать я. И начал умирать.

Умер я быстро, но недостаточно быстро. Не хочу вспоминать.

А потом началось интересное. Оказался я в длинном тоннеле, будто в метро – я был в метро три года назад, когда с мамой ездили в гематологический центр. Ну, не совсем метро – рельсов не было, кабелей тоже. Я стоял и думал: идти, не идти?

И тут впереди свет. Неужели поезд? Нет, не поезд. Просто свет. Не страшный, наоборот, я почему-то успокоился, и даже обрадовался. Об этом я тоже читал, но думал – выдумка. Оказывается, нет.

Но свет меня не принял. Оттолкнул, и я полетел по тоннелю назад, туда, откуда появился. Но не совсем туда.

И вот я весь здесь.

Ах, как бы я хотел стать Гагариным! Или Гайдаром! Или Покрышкиным! Здоровым, сильным, ловким!

Но я – цесаревич Алексей. Был гемофиликом, и остался гемофиликом.

Зато цесаревич. На золотом крыльце.

Как причудливо тасуется колода!

И я проснулся.

Каша, гурьевская каша!

«Кто сей каши не едал, тот и жизни не видал!»

Интермедия

– Да, он изменился, – согласился Боткин, действительный статский советник. – Кризис не прошел бесследно, он никогда не проходит бесследно. Скачкообразное взросление.

– Положим, так. Но откуда у него эти слова – свертываемость крови, например? – спросил доктор Раухфус, хирург, действительный тайный советник.

– От нас. Мы говорим, он слышит. Слова отпечатались в сознании, а теперь он их воспроизводит. Осознанно или нет, это другой вопрос, – ответил Боткин.

– Но предположение, что аспирин способствует усилению кровоточивости, это-то откуда?

– Возможно, кто-то из нас – или других врачей – неосторожно высказал в его присутствии подобное предположение, Карл Андреевич.

– Не имеющее под собой никаких оснований, – уточнил профессор Фёдоров.

– А проверить не помешало бы. Правда, это дело долгое, – сказал приват-доцент Деревенко, и началась врачебная дискуссия из тех, что мало-помалу, а двигают науку вперёд. Иногда.

О том, что цесаревич поразительным образом угадал их роль – написание посмертного заключения – светила в высоких чинах предпочли не говорить вообще. Как знать, может, ещё и придется писать. Собственно, он уже написан, осталось проставить дату и подписаться. Улучшение самочувствия не меняет прогноза, а прогноз, по единогласному мнению, был пессимистичным. Справедливости ради нужно отметить, что каждый был бы рад ошибиться.

В то же время Александра Федоровна говорила венценосному супругу:

– Ты видел? Ты видел, как изменился Sunbeam?

– Ему, кажется, лучше, – осторожно ответил Государь.

– Ему несомненно лучше! И я теперь уверена в благоприятном исходе.

– Знаешь, Аликс, я всем сердцем желаю этого, но не будем торопиться…

– Я знаю, а ты нет. Утром я получила депешу от отца Григория, – и она достала листок бумаги:

«Бог воззрил на твои слезы. Не печалься. Твой сын будет жить. Пусть доктора его не мучат».

– Что ты на это скажешь?

– Что Григорий не рукоположен, и потому звать Отцом его неправильно.

– Ах, какой ты формалист. Ты вникни в суть! Сначала Alexis говорит, что будет жить, что выздоровеет, и что это ему сказали с небес! И тут же Друг посылает нам благую весть. Это совпадение? Разве бывают такие совпадения?

– Хорошо, хорошо, – примирительным тоном сказал Государь. – Но всё же давай немножко подождём.

– И другое: ты заметил, что львёнок становится львом? Как он разговаривает, как он держится, как он осадил всех этих докторов! Настоящий самодержец!

А я, значит, ненастоящий, подумал Николай, но сказал другое:

– Мы, Романовы, такие! «Я еду, еду, не свищу, а как наеду – не спущу!»

– Конечно, – согласилась Александра Федоровна. Но что подумала она, осталось тайной.