Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Вместе с сёстрами – князь Орлов, главный автомобилист Двора, начальник гаража, большой знаток автомобилей и великолепный стрелок из револьвера, и фрейлина, Анна Александровна.

Ехать недалеко, но в гору. По счастью, двигатели мощные, и возносят нас легко. Да мы и не спешим, чтобы не отстал конвой, двенадцать всадников. Не сколько для охраны, сколько для торжественности, охрана здесь не понадобится. Точнее, не должна понадобиться. Тут посторонних нет совершенно.

Едем, смотрим, наслаждаемся.

В зале публика самая отборная. Великие князья, министры, важнейшие члены Госсовета. Французы – сам добрый господин Пуанкаре, его сопровождение, адмирал Ле-Бери и офицеры эскадры. Те, кого командование сочло достойным.

Много людей. Столы ломились от яств – холодные закуски, горячие закуски, водка с сафьяновой головкой, шустовский коньяк, шампанское с завода господина Голицина, и много, много того, чем богата земля русская. Гости сами обслуживали себя, то есть брали то, чего душа хотела. А душа у француза широкая. Наши-то не налегали, меру знали, а французы – словно из голодной губернии пришли. Опрометчиво, опрометчиво.

Мы, я и сестры, сидели в особом уголке, в окружении славных гвардейских офицеров. По этикету никто, кроме членов Императорской Фамилии, без особого монаршего позволения к нам приблизиться не мог, но вдруг французы этого не знают? Тогда гвардейские офицеры разъяснят, вежливо и дипломатично.

На балконе играл скрипичный квартет, нежную Tafelmusik. Офицеры переговаривались, Великие Князья не чинились, разговаривали с французскими офицерами, а Papa всё больше с добрым господином Пуанкаре.

Пробил назначенный час, и барон, прошу прощения, уже год как граф, Фредерикс пригласил всех в Петровский зал. Пора обедать, милостивые государи.

Французы были сражены. Как – обедать? А это что было? Вот это, осетрина, буженина, восемь сортов сыра, тарталетки с икрой опять же восьми сортов, и всё прочее?

– Это разминка перед обедом, – громогласно пояснял Николай Николаевич своему визави, капитану Дарлану, командиру линкора.

– Разминка?

– Ну да, капитан, разминка. У нас говорят – лучше разминка без обеда, чем обед без разминки. Мы немножко закусили, подготовились, и теперь можем спокойно, с чувством пообедать.

Обед французы, думаю, будут вспоминать всю оставшуюся жизнь, кому сколько выпадет. Не только вспоминать, но и рассказывать всем, с кем встретятся в приятной обстановке. На то и рассчитано: за стоимость обеда, пусть и немалую, мы получили десятки пропагандистов российского образа жизни. И в республиканской Франции нет-нет, да и задумаются: может быть, монархия – это вовсе не плохо, может, это даже хорошо? Пока республиканские политики обещают, русские цари – делают!

Мы откушали чуть-чуть, после чего Мама, сёстры и я отправились восвояси. Чтобы не стеснять остальных.

Назад нас везли лейб-шофёры, господин Кегресс и капитан Петр Михайлов. Ольга и Татьяна таки выпили немножечко шампанского, да и утомились, а ехать вниз сложнее, чем вверх.

Хороша Нижняя Дача. Уютная. Всё под рукой. Но как мне не хватает даже не Интернета, о нём я и не мечтаю, но хотя бы радиоприёмника! Послушать новости из Берлина, Парижа или Лондона – языки-то я подтянул, переводчик мне не нужен.

Будет, будет у меня радиоприёмник, если доживу. Лет через десять. Через пятнадцать вещание станет оживлённым. А через двадцать и совсем замечательно станет. Включишь и узнаешь все новости мира.

Вошла Mama. Пожелать спокойной ночи?

– Alexis! – она была взволнована. Очень. Чрезвычайно. Что-то случилось? С Papa?

– Alexis! Только что пришла телеграмма! Австрия объявила Сербии войну!

Авторское отступление

Стишок, что прочитал цесаревич, нам известен более в переводе Ирины Токмаковой:

Мою лошадку пони

Зовут Малютка Грей.

Соседка наша в город

Поехала на ней.

Она её хлестала

И палкой, и кнутом,

И под гору, и в гору

Гнала её бегом.

Не дам ей больше пони

Ни нынче, ни потом.

Пускай хоть все соседи

Придут просить о том!

Глава 11

12 июля 1914 года, суббота

Совет на Ферме

– Доить корову нелегко, – написал я, и задумался. Я никогда не доил коров, даже не пытался. Доярками у нас трудятся сёстры. Каждый день они проводят на Ферме час или два. С моей подачи. Я ещё весной подбил их на изучение животноводства: они же такие милые, коровки и поросятки. Организуем кружок юных натуралистов, будем вести дневник, и публиковать в «Газетке». Анна Ванна, наш отряд хочет видеть поросят!

Papa и Mama к затее отнеслись положительно: Papa сам фанатик простого мужицкого труда, и нас с детства приучает чистить снег зимой, готовить на пруду каток, распиливать старые деревья. Mama же подошла более практически: куда как приятнее есть пищу, в происхождении которой уверен.

Стебутовские курсы взяли над нами шефство: Лискун преподавал животноводство, Недокучаев – агрономию. А практические занятия проходили на Ферме.

Ферма, вернее, Фермы (у нас их несколько) – это образцово-показательные хозяйства. Для снабжения нас отменными продуктами, свежими и экологически чистыми. Слово «экология» сейчас не в ходу, но понимание вопроса есть. А чтобы продукты были наилучшие, на Ферме служат наилучшие работники, разводятся наилучшие породы скота и птицы, высаживаются наилучшие сорта овощей и фруктов, а в прудах – наилучшие карпы и сазаны. То есть Ферма – это идеальное агропоместье, мечта гоголевского Манилова, ставшая явью.

И сестрицы полусерьёзно, полуиграя, изображают из себя фламандских крестьянок, сошедших с полотен Вермеера. Мария даже серьги с жемчугом стала носить для вящего сходства. Ну да, ну да, крестьянки в жемчугах, это так поэтично!

Мария вообще самая усердная крестьянка. Чувствуется, ей всё это нравится – доить корову, собирать куриные яйца, она и с сепаратором работать научилась, сливки, сметана, масло – теперь к столу подают «от Марии», в особливых горшочках, запечатанных её личной «фермерской» печатью.

Но убирать лопатусом навозус она пока не берется. Говорит, из соображений санитарии: навоз и сливки несовместны. С санитарией у нас строго!

И, раз уж Стебутовские курсы взяли над нами шефство, Великая Княжна Мария Николаевна взяла шефство над Стебутовскими курсами. Теперь проблемы Стебутовских курсов (а проблемы встают перед каждым учебным заведением, без этого не бывает) решаются практически мгновенно – по меркам нашего времени. В пределах разумного, разумеется.

Старшие сёстры, Ольга и Татьяна, больше налегают на теорию. Анастасия же документирует процесс: снимает и на кинокамеру, и на фотокамеру. Но коров доить научились все. В жизни пригодится? Ну… Всегда можно будет сказать, что вот этими самыми руками в детстве доили коров, и потому отлично понимают трудовой народ. Трудовому народу это понравится. Тем более, что в сентябре мы выпустим десятиминутную фильму на эту тему. Весёлую, смешную. Великая княжна доит корову, а рядом другая великая княжна доит козу – разве не смешно?

Если, конечно, фильма получит родительское одобрение.

Я закрыл тетрадь. Не пишется мне сегодня.

Накануне поздним вечером у меня был разговор с Mama. Она допытывалась, что я думаю о войне, что объявила Австрия Сербии.

Ничего не думаю, ответил я. Знаю. Сказал, и замолчал. По Лао Цзы. «Кто говорит – не знает ничего, кто знает, молчит». Верят гораздо больше тому, что говорят неохотно, под давлением, нежели тому, в чём настойчиво пытаются убедить.

Что же ты знаешь, Sunbeam?

С третьего захода я сказал, что если Россия станет воевать, то всё погибнет. Страна, монархия. И нас убьют. Всех.

Кто же нас убьет? Враги? Интервенты?

Обыкновенные мужики, крестьяне и мастеровые. С войной придёт смута, вроде пугачёвской, только она победит, смута. Жалко всех, жалко.

И дальше, как не билась Mama, я молчал. Только повернулся к стене и плакал. Совсем не наиграно. Я знаю про ипатьевский подвал. И я знаю, что такое умирать. Тут заплачешь.

А потом я заснул. От волнения, от усталости, от всего. Когда же проснулся, утром, то Mama рядом не было.

Хорошо, что я не стал приводить разумные доводы. О том, что Россия не справилась с Японией, а война далеко-далеко аукнулась в Москве, и как аукнулась! Что же будет, если противником будет Германия?

Нет, я не стал. Mama сама должна до этого додуматься, ведь параллель напрашивается. Сама додумается, и уже свою собственную мысль обрушит на Papa.

За завтраком Mama смотрела на меня ободряюще, но я от взгляда бодрее не становился, и после завтрака сразу пошел в свои покои. Писать заметку для «Газетки». И застрял на первой странице. На первой строчке застрял.

Машинально стал рисовать. С этим у меня хорошо, рука сама действует, почти без участия сознания. Как лапки у тысяченожки.

Рисую одно, думаю о другом. То есть это с виду о другом, а в самом деле это разные ветви одного дерева. Что делать? Делать-то что? Война на пороге, а я не готов!

И тут зашёл Papa. Зовет прогуляться – до Фермы. Размяться, подышать приморским воздухом. А назад я с сёстрами.

Конечно, иду.

Ферма – аграрное поместье. Тут две составляющие: и аграрное, и поместье. Дворец, не дворец, но усадьба приличная. И Papa нередко использует Ферму для всякого рода встреч и совещаний. Ближе к земле – как бы.

– Вы, любезный Papa, будете прощаться с добрым господином Пуанкаре?

– Добрый господин Пуанкаре отбыл вчера, сразу по окончании обеда.

– Так спешно?

– Опасается, что Германия объявит Франции войну. Тогда добраться до Парижа будет затруднительно, Германский флот не пропустит.

– С чего бы это Германии объявлять войну Франции, любезный Papa?

– Кому-то очень хочется повоевать. Для поднятия самооценки, – серьёзно сказал Papa.

– Доброму господину Пуанкаре?

– И ему тоже. Но не только. И Вилли не прочь, и Джорджи не прочь, а уж генералы всех стран объединились в желании послать свои дивизии в бой.

– Я, любезный Papa, думаю, это потому, что дивизии-то не свои.

– Прости, Алексей, не понял.

– Если бы генералы сами, за свой счёт содержали дивизии – одевали, обували, кормили, вооружали, платили жалование и так далее, тогда бы у них было основание считать дивизии своими. А так – ну вот с чего бы? Это любезный Papa, ваши дивизии.

– Ты упрощаешь, но, по сути, прав.

– Это как в карты на чужие деньги играть, – вдохновенно продолжил я. – Выиграю – выигрыш мой. Проиграю – проигрыш чужой. Вот и генералы за чужие деньги воевать хотят. За чужие-то отчего ж не повоевать? Повезёт – грудь в крестах, не повезёт – карта не так легла.

– И опять ты прав, – сказал Papa. И задумался.

Он недавно читал нам вслух «Игроков» Гоголя, и преотлично читал. Видно, с ранних лет прививает мне недоверие к карточной игре. Сам Papa карт почти не касался, для отдыха предпочитал домино. Иногда только в семейном кругу играет в «дурака». И вот теперь, похоже, думает – не с шулерами ли высшего разбора сел играть, как герой «Игроков»?

Так мы и шли до самой Фермы в одиночестве и тишине. Одиночество, конечно, мнимое: двое адъютантов в пяти шагах позади, и постоянно сменяющиеся садовники в штатском то справа, то слева, то впереди. Но мы научились их не замечать.

Шли, шли – и пришли. Но я к коровкам и гусятам не пошел. Увязался за Papa. Он не протестовал, уже привык, что я при докладах присутствую. Не всегда, конечно, оно было бы и утомительно для меня – всегда, а порой он прямо предлагает мне погулять, когда считает, что разговор пойдет не для детских ушей.

Но не сейчас.

Сейчас на Ферме состоится заседание Совета Министров. Ни более, ни менее. Поодиночке я их всех видел, но вместе они не собирались. Теперь собираются, Papa повелел. Обсуждать важнейшие государственные дела. А какие сейчас государственные дела важнейшие?

Заседание проходило в Большой Гостиной. Не такая уж она и большая, но ведь и министров не так уж и много. Скорее, даже совсем немного.

Премьер, Горемыкин, осторожно поинтересовался, стоит ли Государю Наследнику Цесаревичу, то есть мне, присутствовать на заседании.

Привыкайте, сказал Papa. К тому же сегодня мы решаем, каким будет будущее наших детей. Включая цесаревича. Пусть знает, кто и как видит будущее.

Горемыкин выразил полный восторг.

Меня всегда занимало огромное полотно Репина, «Заседание Государственного Совета».

Что картина грандиозная, я прежде, в двадцать первом веке, знал лишь теоретически, поскольку видел её лишь на мониторе компьютера. Но здесь, увидев воочию, был потрясен. Нет, я знаю, что писали картину втроём, но всё же, всё же… Восемьдесят одна персона, и часть из них сидят вообще спиной к точке Х (не икс, а Ха, обозначающей художника), однако получилось чудо. Именно получилось, а не случилось. Великое умение и великий труд.

Я не собирался тягаться с великими. Но воспользоваться их опытом не зазорно. К счастью – к моему счастью, – замысел мой куда легче. Не эпическое полотно, а карандашная зарисовка.

Центр композиции, разумеется, Papa, но центр не геометрический, а смысловой. Физически Papa у меня смещен вправо. Остальные смотрят на него, в профиль и в три четверти. Положим, Горемыкина узнают все, по роскошным бакенбардом, а остальные? Все усачи, почти все с чеховскими бородками, утомленные, многие – сивые мерины. Нет, если тщательно прописывать каждого, то можно, но я решил иначе: окарикатурить. Не изобразить в смешном виде, суть в другом: выделить у каждого главную черту характера, и преувеличить её. И ещё, что проще, придать каждому облик в соответствии с занимаемым постом. Сазонова изобразил утонченным денди аглицкого вида, намекая на его явно западничество. Сухомлинов – слуга царю, отец солдатам, немного похож на Добрыню Васнецова. И остальные в том же роде. Необидные карикатурки, скорее, наоборот: всяк может убедиться, что наши министры верные, не знающие сомнений. Патриоты.

Я увлёкся, и слушал вполуха, пока не прозвучало слово «война». Господин Сазонов доложил, что сегодня граф Сапари уведомил его официально: Австро-Венгрия, разочарованная отказом Сербии выполнить условия ультиматума, была вынуждена объявить ей, Сербии, войну. Так и сказал – вынуждена. То есть очень, очень не хотела, но пришлось. Каковы будут ответные шаги России? Сербские братья очень рассчитывают на нашу помощь, Ваше Императорское Величество.

Papa предложил высказаться остальным.

Министр Сухомлинов тут же завёл речь о мобилизации. Страна наша велика и обильна, и мобилизация займёт немало времени. Пока можно провести мобилизацию частичную, небольшую. Поставить под ружье дополнительно триста тысяч человек. Или четыреста. Чтобы видели – Россия начеку! Это остудит горячие головы в Вене.

Министр Барк сказал, что финансы страны частичную мобилизацию выдержат, но прежде стоит прекратить свободный обмен бумажных денег на золото. А то население тут же бросится избавляться от бумажных денег, нанося ущерб экономике. Уже три дня наблюдается повышенный спрос именно на золотые деньги, что является симптомом неблагоприятным. Заодно хорошо бы, наконец прекратить водочную торговлю. Трезвость – норма жизни! А денег мы напечатаем столько, сколько потребуется, бумаги у нас много!

Министр Рухлов сказал, что для перевозки мобилизованных к местам дислокации потребуются вагоны, паровозы, паровозные бригады, а их напечатать, увы, не получится. Придётся применить тришкинизацию, то есть тут отрезать, там пришить. Осуществлять военные перевозки за счёт перевозок других, торговых, промышленных, сельскохозяйственных, наконец, пассажирских. А это возможно лишь в случае объявления военного положения. Без военного положения, по мирному расписанию, транспортировка трехсот тысяч вновь мобилизованных займёт не менее сорока дней, вы уж извините.

Министр Тимашев сказал, что запрет водки – это очень возвышенно и благородно, но против природы плевать не стоит. Люди пили водку, люди пьют водку и люди будут пить водку, такова жестокая правда жизни. Но, во-первых, при запрете вся выручка от продажи водки попадет в карманы подпольных торговцев. Во-вторых, владельцам водочных заводах придётся выплачивать компенсацию. В-третьих, без работы останется значительное число трудящихся этих самых заводов и винных лавок, что повлечет напряжённость во внутренней жизни. В-четвертых, в результате потребления некачественного алкоголя и его суррогатов будут страдать и даже гибнуть тысячи, да, да, господа, тысячи русских людей. И, в пятых, в результате борьбы с водкой победит водка, он в этом не сомневается, так, может, не стоит и затеваться и не нести финансовых и репутационных потерь?

Отдельной темой пойдёт вопрос о влиянии мобилизации на производство, но поскольку тема эта обширна, он ограничится лишь замечанием, что промышленность и сельское хозяйство потерпят ущерб, размер которого напрямую будет зависеть от масштабов и длительности военных действий.

И так далее, и так далее.

Наконец, взял слово Papa.

– Из ваших докладов следует, что к войне мы не очень-то готовы, но свой долг исполним.

Всем видом министры подтвердили, что да, исполним.

– Осталось понять, в чем состоит наш долг. Не уяснив этого вполне, будет опрометчиво и недальновидно переходить к активным действиям. Я имею в виду объявление мобилизации. От вас, Сергей Дмитриевич, я жду следующее: незамедлительно доведите до сведения австрийского посланника, что Россия выражает озабоченность по поводу сложившейся ситуации, однако надеется на мудрость императора. Дайте понять, что мы желаем решения дела без кровопролития, во всяком случае – без крупного кровопролития. Не забудьте упомянуть, что мобилизация нами в настоящее время не планируется. И призовите на завтрашний день германского посланника на аудиенцию – ко мне. Разумеется, вы тоже присутствуете.

От вас, Владимир Александрович, жду доклад с подробными расчётами: чем мы можем вооружить новые, образованные вследствие мобилизации, корпуса. Четыреста тысяч мобилизованных – это десять новых корпусов! Сколько у нас для них есть в резерве орудий, в том числе полевых гаубиц, сколько пулемётов, сколько боеприпасов. Каковы перспективы производства оружия – я имею в виду, реальные перспективы? Сколько новых гаубиц получила армия за первую половину этого года? Сколько снарядов к ним? Даю вам на это… – Papa на мгновение задумался, – даю вам на это две недели.

Сухомлинов было возразил, что может представить доклад значительно раньше, но Papa сказал, что ему нужны самые достоверные сведения и расчёты, что не след полагаться на бравые рапорты и обещания, необходимо провести соответствующие инспекции, привлечь к анализу положения лучших специалистов. Понятно?

Сухомлинову пришлось подчиниться.

– Морской министр, Иван Константинович, сейчас на южных верфях, проверяет ход работ по завершению строительства черноморских линкоров. По его словам, они станут представлять собой реальную силу не ранее будущего года – и то, если удастся погасить забастовочное движение. Это по вашей части, Николай Алексеевич.

Маклаков заверил, что с подрывными элементами ведется борьба, но посетовал, что руки у него если и не связаны, то и не свободны. Нужен чрезвычайный закон!

– Мы подумаем над этим, – милостиво сказал Papa. – Далее. По запрету, или, минимум, ограничении производства и торговли алкоголем. Тоже хочу видеть подробный доклад, в котором меня интересует экономическая сторона: за счёт чего вы, Пётр Львович, планируете возместить неизбежные финансовые потери? Предупреждаю, что увеличение акцизов на товары повседневного спроса не рассматривается, наши подданные не должны расплачиваться за наши решения.

Так он пробежался по всем министрам, после чего заседание объявил закрытым.

На всё про всё ушло восемьдесят две минуты, я засёк по своим серебряным часам «Цесаревич». Идея со сталью не выдержала испытания жизнью, нержавеющая сталь пока лишь на стадии разработки, а сталь обыкновенная потому и обыкновенная, что ржавеет. Да и смысла особого нет: цена серебра составляет лишь двадцатую часть от стоимости часов. У «Цесаревича» механизм швейцарский, от Tissot, а корпус наш, и собирают здесь, в Петергофе.

Я попросил каждого присутствующего расписаться на рисунке рядом со своим изображением. Расписались, как мне показалось, не без удовольствия.

Расписались и ушли. Остался лишь Иван Логгинович: Горемыкина задержал Papa. Зато пришёл граф Фредерикс. Эх, кабы усы Владимира Борисовича да к бакенбардам Ивана Логгиновича!

Но Papa не дал мне начать новую картину.

– Алексей, мы тут поговорим о вещах скучных, а ты сходи, пожалуйста, к сестрам, – попросил, а, вернее, приказал он.

И я отправился в коровник.