Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Уверенность доктора передалась и Mama.

– Но мы можем чем-то помочь бэби?

– Покой. Клюквенный морс. И ничего более. Ночью я проведаю пациента, но лишь для подтверждения диагноза.

Вот и славно. Хотя переболеть гриппом в легкой форме, может, и неплохой вариант. Потом придет испанка, а у меня уже иммунитет!

Здесь ведь прививок почти нет. Ни от кори, ни от коклюша, ни от гриппа. Болел я корью, нет? Я хотел спросить Владимира Николаевича, но не успел. Уснул.

Глава 6

12 января 1913 года, суббота, Царское Село

Думать быстро, бегать медленно

– Да, ma tante, – сказал я. – Непременно. Как можно без разрешения?

– Вот и умничка, – ответила великая княгиня Ольга Александровна.

Я попросил тётю помочь, и она помогла – нашла издателя для «Трёх поросят», обсудила условия, проверила проект договора. Тётя из Романовых одна из самых работящих, трезвомыслящих, и знает реальную жизнь.

Осталось утвердить псевдоним, и утвердить его должен Papa. Собственными именами мы подписываться не можем, это не принято. My uncle Константин Константинович (тоже, разумеется, великий князь) свои поэтические и драматические произведения подписывает инициалами «К. Р.», но если мы все пятеро подпишемся инициалами, получится абракадабра. А. Р. О. Р. Т. Р. М. Р. А. Р. Др-др-др-др, так мой названный друг Коля играет в машинки. Коля – это сын доктора Деревенко, которого родители определили мне в друзья. Решили, что мне нужен друг. Ему шесть лет, мне восемь. Я буду командовать, он подчиняться. Такая вот комбинация.

Мы – это я и сёстры. Сёстры внесли в окончательную редакцию сказки немалые добавления, переложили ля-ля-ля на ноты, сочинили песенку Волка и музыку для танцев. Я не против, дух времени сегодня, в двенадцатом году двадцатого века, мне ещё чужд, а для успеха сказки он необходим.

«Барон А. Отма» – предложил я, сестры согласились, но окончательное решение – за Papa.

То, что мы делаем, конечно, не секрет. Какой может быть секрет во дворце? Зачем, Алексей, тебе это нужно, спросил давеча Papa. Во-первых, ответил я, хочу, чтобы все дети нашей великой державы узнали эту сказку. Одобряю, сказал Papa. Во-вторых, вся прибыль, полученная от продаж, пойдет на спасательную экспедицию, выручать капитана Седова и его товарищей. Тогда, в Спале, я пообещал: если выживу, сделаю всё, чтобы им помочь. Кому обещал, спросил Papa. Себе, ответил я. Одобряю, во второй раз сказал Papa. Но если дело в этом, ты можешь снарядить экспедицию на собственные средства, я дам разрешение. Нет, Papa, я хочу, чтобы как можно больше людей в этом участвовали. Весь народ. Потому на книжке и будет надпись, куда пойдёт прибыль, пусть знают: покупая книжку, они делают доброе и нужное дело.

Одобряю, в третий раз сказал Papa. На том вчерашний разговор и закончился, и я думаю, что барон А. Отма получит путёвку в жизнь. А нет, тогда пусть псевдоним придумывает Papa.

Планов у меня громадьё. Да только что может восьмилетний мальчик, даже если он – цесаревич?

Вот, к примеру, хотелось бы перевести в швейцарский банк миллион рублей в золотом эквиваленте, подстелить соломки. На всякий случай. У меня есть миллион рублей, это я знаю наверное, но распоряжаться им до совершеннолетия нельзя. Хорошо хоть, цесаревич признается совершеннолетним в шестнадцать лет. Но шестнадцать мне исполнится в двадцатом году, а революция когда была? То есть будет? В семнадцатом, то-то. Вообще, тут всё сложно. Тётю, к примеру, принято звать по-французски, ma tante, а дядю по-английски, my uncle. Почему? Так уж заведено. Кем, когда, почему? Заведено, и всё.

С языками в семье у всех хорошо. Для Mama родные немецкий и английски, по-русски она говорит с акцентом, но – говорит. Дома мы все говорим по-русски. Стараемся говорить. Ещё Mama говорит по-французски, но отлично или нет, не могу судить. Papa тоже знает английский, немецкий, французский, а ещё датский. Бабушка у нас датчанка. То есть для Papa она не бабушка, а мама, вот и выучила нечувствительно. Многие ли российские властители в двадцать первом веке будут знать четыре иностранных языка? А туда же, пишут, что Papa был недалеким туповатым солдафоном, а то и вовсе алкоголиком.

Хотя армией Papa интересуется, что есть, то есть. Любое нововведение старается опробовать на себе. С полной выкладкой сделать двадцативёрстный марш? За милую душу. Проверить на себе, хорошо ли кормят солдат? Легко! Приедет в полк, и проверит. Винтовку с закрытыми глазами и разберёт, и соберет, нормативы по стрельбе выполняет на отлично. Приёмы штыкового боя знает превосходно. Умеет читать топографические карты, знает основы военной тактики. Думаю, что из него получился бы хороший капитан, даже полковник, каким он, собственно, и является. Слуга стране, отец солдатам. Хотя всё это – теории. Я-то армии не знаю. Мне, тамошнему, семнадцать лет. Было. И я к службе негоден, и потому не готовился совершенно. Откуда мне знать, как оно на самом деле в армии. Тем более, до революции.

А теперь под руководством Papa навёрстываю. Взвод, рота, батальон, полк… Я ведь шеф многих полков, и у меня множество парадных мундиров. Что значит шеф? Это вроде почётного гражданина города. Какая польза? Можно носить красивые мундиры! Сёстрам нравится, он ведь тоже шефы… шефини. Да что шеф полка, я – атаман всех казачьих войск! Что тоже пустой звук. Был бы я настоящим атаманом, то в семнадцатом году гаркнул бы на заявившихся требовать отречения депутатов: в нагайки эту сволочь! И никакого отречения!

Далее. Я бы не прочь купить поместье. Небольшое, как чеховское Мелихово. На нашу семью. Со скромным трёхзвёздным комфортом. Но не под Москвой, а в Финляндии, в пригороде Хельсинки, то бишь Гельсингфорса. Пришёл семнадцатый год, а мы в домике. Хорошо? Отлично! Стоит такое поместье двадцать пять тысяч, а что поприличнее – пятьдесят. Самое-самое – сто, но это уже пять звёзд. Мне, цесаревичу, вполне по карману. Но маленький я, слишком маленький для покупки недвижимости. Петушок на палочке – вот предел мечтаний, но и петушка не дают купить, вредно для зубов. А зубы для гемофилика… ой, не надо.

Поэтому я решил зайти с другой стороны. Говоря языком двадцать первого века, я хочу создать у населения позитивный образ царской семьи. Особенно позитивный образ царских детей. Население что думает о царских детях? Население о царских детях ничего не думает, у населения иных забот хватает. А социалисты и анархисты всех мастей изображают нас избалованными донельзя плохишами, живущими привольно и беззаботно: хочешь – пирожное, хочешь – мороженое, а в перерывах между обжорством мы хлещем кнутами крестьянских малышей, топим в прудах маленьких собачек, бросаем в грязь недоеденные булки с изюмом, в общем, бесчинствуем.

Но когда люди, прежде всего дети, узнают, что «Три поросёнка» – это наш текст, наши рисунки, наши ноты, и что мы делали это бескорыстно, всё до копейки отдали на спасение полярников, отношение, глядишь, и изменится. У детей. Которые вскоре станут молодежью, топливом революции. «Три поросёнка» – это же на всю жизнь книжка. Барон А. Отма? В России всё секрет, но ничего не тайна, это ещё Ломоносов открыл. Узнают, узнают, кто такой этот барон. Узнают, и проникнутся. А мы, может, на поросятах не остановимся. Я много детских книг помню!

Когда тётя Ольга уехала, я продолжил занятия. Французский язык мне преподает господин Жильяр, для меня – Пётр Андреевич, или мсье Пьер. Не француз, а швейцарец, швейцарцы, считает Mama, более основательны, им можно доверять. Французский – первый иностранный язык, с которым я должен освоиться, немецкий и английский будут позже. Незадача, да. Английский и немецкий я ведь знаю. Не сказать, чтобы отлично, разговорной практики в двадцать первом веке у меня особо не было, но читаю свободно, фильмы смотрю в оригинале, чатюсь. Французский же в двадцать первом веке язык не из важных, и я с ним совершенно незнаком. Но здесь и сейчас это язык международного общения. Меньше, чем в прошлом веке, когда Лев Толстой страница за страницей наполнял «Войну и Мир» русским французским, сейчас в моде другой Толстой, Алексей, но всё ещё в силе. И я учу, стараюсь.

Мсье Пьер, похоже, человек неплохой, но я с суждениями не тороплюсь. Я ведь не знаю, убили его вместе с нами в том подвале, или нет. О подвале я стараюсь не думать. Если думаю, особенно долго, особенно представляя, что и как, то становлюсь больным. Бьёт озноб, накатывает слабость, видения появляются всякие… На следующий день прихожу в норму, так то на следующий. Потому тут же стараюсь из подвала выскочить. Представляю взлетающую в космос ракету, или тираннозавра, бегущего по городу, или подводный замок Энцелада. Из виденных когда-то фильмов.

Здесь тоже есть кино, но, во-первых, без звука, его заменяет пианист, а во-вторых, черно-белый экран, и качество примерно на двести сорок строк, максимум на триста шестьдесят. Вот, я уже отвлекся.

Два часа занятий прошли быстро, Пётр Андреевич умеет увлечь. Мы читаем Жюля Верна. «Дети капитана Гранта» книга немаленькая, но мы потихоньку, потихоньку. Читаем и обсуждаем. Идёт ли речь об акулах, Пётр Андреевич рассказывает о морских чудовищах, идёт ли о паровых машинах – он и о паровых машинах сообщает очень дельные сведения, а уж знания географии у него обширнейшие. Он повесил на стену классной комнаты большую карту мира, и сказал, что по ней мы будем следить, где сейчас находится экспедиция по спасению капитана Гранта.

И следим, да. Какова природа, какие народы, какие государства, и чем они славны. Интересно.

Учителя у нас замечательные. И учат всерьёз. Читают лекции, что непонятно – объяснят просто и доходчиво.

Однако спрашивать нас, оценивать, ставить отметки не имеют права. И становятся от этого не сколько учителями, сколько обслугой в области образования. Что не есть хорошо, мне так кажется. Однако мсье Пьер держится иначе. Швейцарец, а швейцарцы от рождения не подданные, а граждане. В отличие от. В присутствии Mama и Papa титулует меня как положено, но без них зовёт коротко: mon prince.

Но.

Но французский язык, которому он меня учит – это язык литературный. И язык великосветских салонов. А мне нужен язык улицы. Я знаю о жизни послереволюционных эмигрантов позорно мало, не думал, не гадал, что может пригодиться, но, помнится, все эти князья работали таксистами да швейцарами. Тут бы язык улицы и пригодился. Хотя что я, какой из меня шофёр? А что бы я смог?

Книжки писать. Артелью. Барон А. Отма и компания. Я и сестры сочиняли бы детские книги – я бы вспоминал прочитанное в прошлой жизни, сюжетный стержень, а они бы вокруг него лепили фактуру. А для взрослых книг позвал бы Алданова, Бунина, Набокова, и мы бы сочиняли не бессмертные произведения, а коммерческое чтиво. Халтурку. Но прибыльную. Не только на французском, а и на английском. Прежде всего на английском. Я бы опять давал сюжеты, а они, мастера слова, превращали их в сериалы. Эркюль Пуаро? Нет, надворный советник Пронин-Знаменский, потомственный дворянин, а ныне частный детектив. Бэтмэн стал бы помещиком Нетопырским, и так далее. Русского будет чуть-чуть, легкий налёт, не больше. Люди любят читать о себе. Американцы об американцах, французы о французах.

Что-нибудь да выстрелит, и количество непременно перейдет в качество. Ведь что помешало, то есть помешает нашим литературным гигантам? То, что они старались поразить Запад виртуозностью, тонкостью сюжета, проникновением в недра загадочной русской души, и тому подобным. И это ценили, ценили знатоки, несколько десятков или сотен человек. А ради поддержания штанов лучше давать простую, но завлекательную продукцию. Для миллионов. Литературную шаверму.

– Задумались, mon prince? Если не секрет, о чём?

– О судьбе писателя во Франции, – честно ответил я.

– Да, об этом можно думать и думать, – согласился мсье Пьер. И предложил продолжить чтение дома. Если мне, конечно, интересно. Домашние задания вообще-то не положены. Но развлекательную книжку почему не почитать?

Читать я буду, со словарём Макарова. Но вечером. Сейчас же время прогулки. Мой спаниель Джой любит гулять. И я с ним тоже.

Я опасался, что собака меня не примет, заподозрит подмену, ан нет, ничего подобного. Я же телесно прежний Алексей, та же ДНК, тот же запах. А привычки, что привычки. Не так они и поменялись.

Помимо Джоя, гуляю я с дядьками, дядькой Андреем и дядькой Климом. Они не просто дядьки, они телохранители. То есть буквально хранят мое тело. Не от злоумышленников, откуда в нашем парке злоумышленники. Хранят от ушибов, от падений, от царапин. Чуть что, берут меня на руки – перенести через опасное, на их взгляд, место. Бегут рядом со мной. То есть бегали. Прежний Алексей был мальчиком резвым, бегучим и прыгучим. Я – нет. Я не бегаю, не прыгаю, хожу по гладкому. Выучился за семнадцать лет. Корейский метод: думай быстро, делай медленно. Доказано наукой: при уменьшении скорости движения на двадцать процентов количество травм снижается втрое! Для больного гемофилией просто замечательно, отличная новость. И поэтому я передвигаюсь неспешно, жесты мои плавны и величественны, как в рапид-съемке. Как результат, я не спотыкаюсь, не падаю, не задеваю ветки. Дядькам нравится – и бегать не нужно, и подопечный целёхонек. Помимо прочего, это и премия в пятнадцать рублей каждому в конце месяца. А пятнадцать рублей сейчас, в двенадцатом году, это, конечно, не корова, но тоже неплохие деньги. За год выйдет сто восемьдесят, так вот сто восемьдесят – это и корова, и лошадь, и на гусей хватит! Капитал! И это только премия, жалование гораздо выше. Преданность, подкрепленная материально, оно надёжнее. И если бы вдруг в парк проникли злодеи, думаю, дядьки грудью бы встали на мою защиту ещё и потому, что я – источник их благополучия, курица, несущая золотые яйца.

Приучаться к корейскому методу приходилось долго – там, в двадцать первом веке. Тотальный контроль за телом, однако. Сначала трудно. А потом привык. Здешнему мне пришлось начинать сызнова, восьмилетнее тело порывисто и нетерпеливо. Но навык нарабатывается много быстрее, чем тогда, в двадцать первом веке. По наезженной лыжне идти легче.

Сёстрам, удивившимся перемене, я сказал, что осознал: царям бегать и прыгать невместно, поскольку на плечах царских великий груз, держава, которую никак нельзя потрясать. Ну, и вскользь – что ещё ручки-ножки болят, от прежнего.

Они и в самом деле болят, но меньше, нежели месяц назад, и куда меньше – чем два. Через месяц-другой, глядишь, боль и совсем уйдёт. Если не будет новых травм. Вот я и берегусь. Плюс берцы, наколенники, налокотники. Дома я хожу в матросской форме, длинных и широких штанах и просторной куртке. У настоящих матросов форма из грубой парусины, а у меня – бархат. Ну, да мне по вантам на лазать, не порву. А жаль. Что не лазать жаль, а не то, что не порву.

А наружная одежда вообще скрывает всё.

Я продолжил курс на оригинальность, и попросил построить мне ферязь. Почему ферязь, удивилась Mama, зачем тебе ферязь – после того, как узнала, что это такое. А Papa, напротив, просветлел лицом, и три дня ходил, улыбаясь. Ферязь была любимой одеждой нашего предка, Алексея Михайловича, которого только за скромность звали Тишайшим, а так он был – ого-го! Не хуже Петра Великого, но без петровских крайностей и перегибов. Papa увидел в моём желании добрый знак. Перекличку эпох. О чем и поделился с Mama. И теперь я гуляю в ферязи итальянского белого вельвета, подбитой соболем. Легко, тепло, оригинально. И не видно наколенников и налокотников.

Но долго я не гулял: мороз стоит нешуточный, а мерзнуть мне не стоит. Каламбур. И Джой придерживался того же мнения: сделал дело – домой смело!

Воротились во дворец.

Подали мой полдник: свекольный сок пополам с морковным. Выпил маленькими глотками, прислушался: протеста не вызывает. Значит, на пользу. Витамины, витамины, а я маленький такой.

Теперь можно приниматься за творчество. Сестрички подарили мне на Рождество альбомы Canson – отличная французская бумага для рисования. И карандаши, «Conte» и «Koh-I-Noor Hardtmuth». Рисуй, Наследник, на здоровье.

И я рисую. Мелкая моторика у нынешнего меня пока не очень хороша, как, впрочем, и крупная. Одно дело – мультяшные поросята и волк, совсем другое – гиперреализм. А мне нужен именно гиперреализм. Но ничего, я же иду проторенной лыжнёй. Скоро, скоро всё настроится. Иллюстрирую «Тайну двух океанов» Адамова. То есть это там – Адамов, а у нас – барон А. Отма. Нет, не факт, что возьмёмся, но изобразить-то я могу? Подводную лодку Российского Императорского флота «Мста», подводный дредноут на электрическом ходу. Друзей спасаем, врагов топим. Мы такие!

Но только взялся за карандаш, как вошла Mama:

– Alexis! Идём! Тебя хочет видеть отец Григорий!

– Кто?

– Отец Григорий! Наш Друг!

Глава 7

12 января 1913 года, суббота, Царское Село

Думать быстро, бегать медленно (продолжение)

Ну вот и отец Григорий пожаловал!

Опять, как назло, о Распутине я знаю чуть. Больше по роману Пикуля, который когда-то бабушка подарила папе, и который стоит на книжной полке там, в будущем. Стоял. После прилёта ведь начался пожар…

Роман я прочитал, потому что читал его папа, но, признаюсь, успел подзабыть.

Вроде бы Распутин – это какой-то авантюрист и шарлатан, которого тайные враги России умело внедрили в царскую семью. Там, то есть здесь, он втёрся в доверие и стал манипулировать Николаем Вторым, и Александрой Фёдоровной в своих интересах, а больше – в интересах тайных врагов державы. И мало что манипулировать, он и скомпрометировал их самым гнусным образом. Но это прежде они были Николай Второй и Александра Фёдоровна, а теперь это Papa и Mama. И что мне делать? Бегать и кричать, что это жулик, проходимец, что гоните его вон? Так ведь кричали. И бабушка, Мария Фёдоровна, и дядя, Николай Николаевич, люди куда более авторитетные, нежели восьмилетний мальчик. Но толку не было. Это первое.

И не факт, что он на самом деле жулик, в романе можно всякое написать. В романе и Papa недалёкий слабовольный простофиля, не способный без шпаргалки двух слов связать. Ну нет, я-то знаю, Papa доверчивым простачком не выглядит, его на козе не объедешь.

Mama – другое дело. Печально сознавать, но Mama у нас не вполне соответствует высокому званию Российской Императрицы. Дуется на весь свет, а зачем? Сестер моих превратила в затворниц, живущих в клетке, и даже не золотой клетке, а зачем? Зачем лишать девочек радостей юности – подружек, прогулок, украшений, нарядов, балов, шоппинга и всего прочего? С какой целью? С простой: она молодость провела бедной родственницей в чужой стране, и даже не при чужом дворе, а на задворках, вдали от столицы. Пусть и дочки знают, что не всё в жизни намазано мёдом.

Но они-то не на чужбине, они не бедные родственницы, они у себя дома, они великие княжны, они по рождению Романовы, а не Гессен-Дормштадские. Зависть, зависть к собственным дочерям. Мне так кажется.

– Хорошо, Mama, – смиренно сказал я. – Отец Григорий? Он духовное лицо? Архимандрит? Игумен? Священник?

– Нет, но…

– Простой диакон? Ничего, на диаконах Русь держится, – я взял альбом, карандаши. – Я готов, идём, Mama.

Mama хотела было меня то ли одёрнуть, то ли поправить, но я повернулся, и вышел в коридор. В спину говорить Mama не станет, не так воспитана.

Официальных посетителей, всяких министров и генералов, Papa принимает в кабинете, а неофициальных, обычно родственников и свойственников, чаще в Угловой гостиной, куда я и пошёл.

Ан нет, не угадал, нужно было идти в гостиную Кленовую. Симптом, однако. В Кленовой гостиной встречаются не просто с родственниками, которых у нас во множестве, но с теми, кого Mama и Papa считают друзьями, того достойными.

Значит, и Распутин причислен к таковым. Ну-ну.

Угловая мне нравится больше, она светлее. Но свет – он критичен для тех, кто работает с красками, где важна цветопередача. А карандашные рисунки можно и в Кленовой делать.

Вошёл, Mama за мной. У окна, спиной к свету, сидит бородатый мужик весь в чёрном, чёрной толстовке и черных же штанах. Сидит, и не думает вставать. Может, мне и ручку ему поцеловать?

– Голубчик, ты уже приготовился? – подошел я к мужику. – Как там тебя? Григорий? Хорошо, Григорий, сидишь ты верно, почти правильно. Только к свету нужно сидеть не спиной, а лицом, чтобы я мог разглядеть тебя как следует. Потому пересядь, голубчик, вот на этот стул, – и я указал Распутину его место.

Тот не спешил пересаживаться, посмотрел на Mama. Я не стал дожидаться её реакции, взял мужика за руку.

– Ты не робей, не робей, Григорий. Я не страшный, я Волк только понарошку, а на самом деле я хоть и строг, но милостив, – и потянул его к нужному стулу. Говорил я напыщенно, величаво, как и положено мальчику, играющему роль Очень Важного Лица. Но ведь я и есть Очень Важное Лицо!

Распутину пришлось пересесть, а как иначе? Он лишь улыбнулся снисходительно, мол, дети есть дети, поиграем в детские игры.

– Молодец, Григорий. Руки положи на колени, и смотри на меня, – я сел напротив него. – Только смотри так, будто не меня видишь, а себя, будто я – это зеркало, большое зеркало, и только. В комнате ты, зеркало, и больше ничего нет.

Распутина слова заинтересовали. Не этого он ждал от малыша.

– Так и сиди. Я буду говорить, я, когда рисую, часто говорю, но тебе отвечать не обязательно, меня ведь здесь нет, – и я начал набрасывать лицо Распутина. Нет, не гиперреализм, но что-то вроде.

– Скажу по секрету: рисовать человека сродни волшебству. Проникаешь внутрь человека. Не в кишки, а в душу. А это для государя очень важно, знать, кто с тобой рядом. Нет, я не художник, я только учусь, но кое-что вижу. Ты ведь сибиряк, Григорий? Вижу, сибиряк. Сибиряки – замечательные люди, смелые, настойчивые, уверенные. Это их порой и подводит, кажется такому, что он Бога за бороду схватил, что теперь он хозяин своей судьбы. Тебе сколько лет, Григорий? Постой, не говори, дай, сам рассмотрю. Лет сорок пять, или около того. Но из-за бурной жизни выглядишь старше. Многое повидал, да, – я говорил, и продолжал рисовать. – Побывал ты в переделках, и стало тебе страшно. Страшно, что вся жизнь пройдёт в мелкой суете, в борьбе за кусок хлеба, а ты чувствовал, что ты – особенный, что есть в тебе то, чего нет в других. И решил: а поеду-ка я в город Санкт-Петербург, там самое мне место! И надо же – оказался в палатах царских! Любой другой бы задрожал, а ты нет. И правильно, чего дрожать, пусть другие дрожат. Одного не пойму… ну-ка, Григорий, голову чуть выше! Или уже устал? Не пойму, с чего бы ты, мирянин, себя отцом величаешь? Церковь этого не любит, совсем не любит. Нет, нет, не отвечай (Распутин и не думал отвечать), я ведь не в осуждение, я понимаю – хочется казаться солиднее. Ты подобен тому ефрейтору, который в трактире приказывает величать себя «господином штабным писарем». Но вдруг в трактире уже сидит господин штабной писарь? Ты, братец («братцами» Papa называет нижние чины, мастеровых, вообще простой люд, ну, и мне, значит, можно), ты помни: здесь не тайга, здесь столица. Здесь, братец, такие коркодилы водятся – оглянуться не успеешь, а они тебя уже проглотили, и ты весь, с ручками и с ножками, в звериной утробе. Стерегись, – так я болтал, а руки работали. И, несмотря на несовершенство мелкой моторики, результат мне нравился, даже удивлял. Прибавил я, и здорово прибавил! Страдания ли тому причиной, новый опыт, или гены цесаревича? Гены у него, то есть у меня, возвышенные, что есть, то есть.

– И потому помни, что врагов у тебя во множестве, бо зависть человеческая границ не имеет. Всё, я закончил, спасибо, Григорий, – и, повернувшись к Mama, добавил по-французски:

– Mama, распорядись, пожалуйста, чтобы этому доброму человеку дали три… нет, даже пять рублей! А я прилягу немного, устал.

Сказал, сложил альбом, и пошел к выходу. У двери обернулся:

– Русским царям доступно многое. Я пока не царь, но… Должен предупредить тебя, братец: стерегись гусей! От них тебя ждет опасность великая!

Сказал, и увидел, что и Mama, и Распутин переглянулись с облегчением: мальчонка, он и есть мальчонка, важничает, интересничает, но не стоит принимать всерьёз его слова. Гусей, как же! Видали мы гусей, видали и едали.

Я и сам не знаю, отчего ляпнул пророчество. Легло вдруг на язык.

Поднялся к себе. Вот ещё одна опасность – лестница. И мои комнаты, и комнаты сестёр на втором этаже дворца. Оно, конечно, невелик путь, и если идти медленно, вреда никакого, а всё же нехорошо.

Пришёл, и в самом деле уснул. Устал очень. Со стороны – подумаешь, карандашом по бумаге водишь, это ведь не дрова колоть.

Не дрова.

И потому проснулся я к обеду, а обед здесь поздний, в двадцать первом веке его бы считали ужином.

И за обедом явственно ощущалось напряжение, исходящее от Mama. Она смотрела на меня только когда думала, что я этого не вижу, но стоило мне взглянуть ей в лицо, притворялась, будто я ей вовсе не интересен. Более того, будто меня здесь и вовсе нет.

Что ж, я этого ожидал.

Взаимоотношения внутри императорской фамилии – дело сложное. Архисложное, как любил, вернее, любит говорить один политик. Глава императорской фамилии Papa, с этим никто не спорит, а вот за второй номер идёт битва. Бабушка, Мария Фёдоровна, считает вторым номером себя, она ведь мать Императора. А Mama – себя, она ведь жена Императора. И это не просто битва. Например, бабушка не отдает Mama драгоценности Короны, что для Mama и обидно, и унизительно. Тут ведь как? Тут ведь так: у членов императорской фамилии есть собственность личная, принадлежащая им безраздельно, и есть собственность служебная. Вот этот дворец, как и прочие – собственность служебная, и принадлежит Papa поскольку, поскольку он император. И знаменитые драгоценности императорской фамилии тоже служебные, принадлежат Империи, а не лично им. Бабушка лучшие из них не передала новой Императрице, а держит при себе, показывая тем самым, что она выше в иерархии.

Но я думаю, это неправильно. Я думаю, более того, я уверен, что номер два – это я. Потому что я, и никто другой, буду следующим императором. Теоретически, конечно. Если доживу. Спрашивать напрямую я не спрашиваю, но читаю исторические книги. Собственно, акт о престолонаследии Павла Первого на то и направлен, чтобы всякие жёны и матери не могли перехватить трон. Он, Павел, Первый своего имени, испытал это на себе.

Но я – маленький. Восемь лет – это восемь лет. Вот меня всерьёз и не воспринимают.

Значит, что?

Значит, нужно сделать так, чтобы воспринимали. Времени на раскачку у меня мало. Совсем мало. И потому следует не избегать выяснения отношений, а, напротив, стремиться к ним.

Обед у нас без изысков. Сегодня куриный супчик с вермишелью, пожарские котлетки или паровые тефтельки на выбор, варёная картошка и яблоки на десерт. Мне вместо супчика подали крем Дюбари, а вместо котлет – осетрина флорентин. То бишь суп из цветной капусты и рыбу со шпинатом. А на третье свекольный сок пополам с морковным. Мой любимый цвет, мой любимый размер. Я сам составляю своё меню. В двадцатом веке не осетрина, а минтай, а так то же самое. Почти.

Ужин прошёл в прохладной обстановке.

По окончании Papa сказал, что ему нужно со мной поговорить.

Ну, вот и пошел процесс…

Разговор имел место быть в Малой библиотеке.

– Алексей, Mama сказала, что ты был непочтителен с отцом Григорием, – начал Papa.

Mama, сидевшая рядом, скорбно поджала губы, мол, да, увы, непочтителен.

– Отцом Григорием? Разве Григорий – духовная особа, разве он рукоположен?

– Он в этом не нуждается, – сказала Mama.

– Это вы так решили, Mama? – отныне и впредь я с Mama на «вы». – А что думает Русская Православная Церковь?

– Тебя кто-то настраивает против Григория Ефимовича! – сказал Рара. Ага, не отца Григория, а Григория Ефимовича. Уже лучше.

– С чего бы это? Просто я хочу ясности и порядка. Алексей Михайлович, мой далекий пра, говорит… говорил, что чин призван управлять и утверждать крепость любого дела наравне с честью и красотой, именно чин придает всему на свете меру и стройность. Поэтому звать я буду так, как положено по чину. Крестьянина же звать как духовную особу – нарушение порядка.

– Он старец, – не отступала Mama.

– Это в каком смысле? Он моложе Papa, а если выглядит старше своих лет, то лишь по причине образа жизни.

– Старец по святости жизни!

– Чего не знаю, того не знаю. В чём заключается его святость? Нет, я думаю, что Григорий человек не злой, и намерения у него не злые, но святость – это другое. Заключение о святости даёт Святейший Синод. Как только он даст подобное заключение, так сразу.

– Ты упрям и глуп, – не сдержалась Mama.

– Вы, Mama, меня родили, и я век буду вас любить и почитать. Но не забывайте, что я не только ваш сын, я еще Наследник. Оскорбляя меня, вы оскорбляете династию, которая вот уже триста лет правит величайшей в мире державой, и, уверен, будет править и впредь.

– Григорий Ефимович молится о твоём здоровье!

– За что я ему премного благодарен. Но… за моё здоровье, за здоровье всей императорской фамилии молятся миллионы наших подданных. И я каждодневно молюсь за их здоровье, потому что народ и династия едины, нам нельзя друг без друга.

– Но благодаря его молитвам, молитвам Григория Ефимовича, ты выздоровел! – и она победно посмотрела на Papa. Срезала.

Papa смел, умён, и волею твёрд. Но Mama – его слабое место. Он её жалеет, Mama, и всегда угождает, или почти всегда. Если речь идет о домашних, бытовых делах, это ладно, но когда речь о стране, кончится это может плачевно. Плавали, знаем.

– А разве вы, Mama, не молились о моём выздоровлении? Разве Papa не молился?

– Конечно, молились, но…

– Тогда почему вы решили, что молитвы Помазанника Божия на небесных весах легче молитв сибирского крестьянина Григория? Отчего, Mama, такое неверие в нашу династию, откуда оно взялось?

– Он наш Друг! – не уступала Mama. – А ты ему три рубля хотел дать!

– Я бы ему и пять дал, да только нет у меня денег. Три рубля он честно заработал. Натурщику дают за сеанс рубль, хорошему – два, но ему же пришлось сюда добираться. Поезд, извозчик. Опять же репутация Наследника, мы здесь за всё платим втридорога. Ну, и рисунок мне удался. Три рубля – справедливая плата. И да, мне нужны карманные деньги, но их я заработаю сам.

– Но почему ты сделал вид, что не узнаёшь его?

– Видите ли, Mama, прежде Григорий приходил к маленькому мальчику Алёше, приходил, и как мог, его утешал, за что я ему, конечно, благодарен. Но сегодня он пришел к Наследнику. И вы, Mama, мне, Наследнику, заявили, что он хочет меня видеть. Но почему-то не спросили, хочу ли его видеть я. Вы, Mama, забыли, что он – подданный, а каждый подданный должен знать свой чин и своё место. Иначе не будет порядка, а будет смута. Чего я, как Наследник, допустить никак не могу.