Текст книги ""Фантастика 2025-171". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александра Власова

Соавторы: Эмили Ли,Василий Щепетнёв,Ли Эмили
сообщить о нарушении

Текущая страница: 257 (всего у книги 292 страниц)

Глава 4

Попытка спасения полярной экспедиции Георгия Седова – одна из линий «Белой Ферязи». Для тех, кого интересует, что происходило в Реальной Истории я помещаю этот материал, впервые опубликованный в 2009 году в журнале «Компьютерра».

Кому же это не очень интересно – смело могут пролистнуть. В романе история пойдет другой тропинкой.

Попытка Подвига

Что есть подвиг? Какова цена подвига? Чем можно платить за подвиг?

Вопросы задавать легко, отвечать на них сложнее, особенно если общество подсказок и намеков не дает. Или дает, но кажется, что подсказки те не вполне верные. Когда есть директивные указания партии ли, правительства или господствующего образа мыслей – другое дело, но время директивных указаний еще не пришло. Вот и делай, что хочешь, делай, но помни – держать ответ за свой ответ придется тебе и больше никому.

Легко открыть словарь и посмотреть: «Подвиг есть деяние во благо людей, сопряженное с риском для благополучия, здоровья и самой жизни сие деяние свершающего». Но другой словарь даст другое определение подвига, а третий – третье. Политические, религиозные, классовые и расовые факторы вносят поправки порой самые противоположные, и если вчера за совершенное деяние награждали, то завтра вполне могут за то же самое покарать. И наоборот.

Потому отвечать на вопросы я не буду. Просто рассмотрю случай, произошедший сто с лишним лет тому назад. О нем слышали многие, но лишь в общих чертах. Истина же, как и дьявол – в деталях.

Одна из самых трагических страниц в истории полярных путешествий – это полюсная экспедиция Георгия Седова. В литературе, посвященной русским исследователям, Седову отводится особая роль, роль человека, бросившего вызов обстоятельствам и отдавшего своей цели самую жизнь. Героизм полярников ярок и несомненен, но именно яркость слепит и мешает рассмотреть пристально, каковы же причины, приведшие экспедицию к ее трагическому исходу. Только ли равнодушие царского правительства, как принято считать в отечественной историографии советского периода?

Личность Георгия Яковлевича Седова привлекательна и колоритна. Такие натуры являются миру для того, чтобы показать – всему есть место в этой жизни, даже тому, что в романах выглядит неправдоподобной выдумкой. Но жизнь богаче романа.

Обреченный, казалось бы, на беспросветную нужду уже тем, что родился в бедняцкой многодетной семье, Седов сызмальства и гусей пас, и побирался, и голодал. Лишь в четырнадцать лет Седов переступил порог церковно-приходской школы – до той поры он оставался неграмотным!

Но целеустремленность, настойчивость, энергичность, умение добиваться задуманного сделали чудо: десять лет спустя Седов произведен в поручики по Адмиралтейству и направлен в Гидрографическую экспедицию Северного Ледовитого океана, где вскоре становится помощником начальника экспедиции. Отзывы руководства о нем самые лестные: « Всегда, когда надо было найти кого-нибудь для исполнения трудного и ответственного дела, сопряженного иногда с немалой опасностью, мой выбор падал на него, и он исполнял эти поручения с полной энергией, необходимой осторожностью и знанием дела» – пишет непосредственный начальник Седова генерал А. И. Варнек. Запомним этот отзыв.

В русско-японскую войну Седов достойно командовал миноноской на Дальнем Востоке, а по окончании войны вернулся в экспедиционную службу Адмиралтейства, исследовал Каспий, Колыму, Новую Землю.

Именно после картографирования Новой Земли, по свидетельству жены Седова, В. Май-Маевской, Седов начал постоянно говорить об экспедиции на Северный Полюс. Говорить со знакомыми, сослуживцами, журналистами. Одновременно с этим он пытался убедить начальство о необходимости того, чтобы Северный Полюс открыли именно русские люди. Но начальство сочло, что России более необходимы точные карты Каспия, и его вновь отослали на Юг.

Скандальный спор между Робертом Пири и Фредериком Куком о приоритете открытия Северного Полюса повлек новый всплеск интереса к полярным исследованиям. Поскольку ни Кук, ни Пири не могли привести совершенно неопровержимого доказательства достижения цели, возникли сомнения – что, если на Полюсе не побывал ни один из них?

И 22 марта 1912 года (здесь и далее даты по «новому стилю») Седов подал обстоятельную докладную записку начальнику Гидрографического управления А. И. Вилькицкому. В ней он настаивал на том, что честь открытия Полюса должна принадлежать русскому народу, русским людям. Жена Седова вспоминает, как писалась эта записка: ночами просиживал капитан за расчетами, то разговаривая сам с собою, то сжимая голову, а то и ударяя кулаком по столу. Мало, очень мало времени было у Седова: он непременно хотел, чтобы экспедиция отправилась именно в этом, 1912 году.

Причина тому проста: приближался великий юбилей, трехсотлетие царствования дома Романовых, и Георгий Яковлевич не без оснований полагал, что желание преподнести Полюс в качестве подарка встретит понимание в высоких сферах.

Но положительно оценивая саму идею организовать полюсную экспедицию, начальство Седова не торопилось слепо утверждать план капитана. При Гидрографическом управлении создали специальную авторитетную комиссию, которая резко раскритиковала план Седова, оценив его как непродуманный и авантюрный. Стартовой точкой отправления полюсного отряда Седов выбрал Землю Петермана, которой, как уже давно было известно, на самом деле просто не существовало. Если же отправляться с Земли Франца-Иосифа, то отряду в оба конца придется идти 1700 верст, а с учетом дрейфа льдов – гораздо больше. Подобный поход под силу лишь отлично подготовленному крупному отряду. В распоряжении Пири было 250 собак, пять вспомогательных отрядов, а последний, полюсной, состоял из шести человек. Седов же намеревался идти к Полюсу втроем, с сорока собаками, никаких вспомогательных отрядов его план не предусматривал вовсе. Нагрузка на собаку рассчитывалась в пятьдесят килограммов, а на человека – в сто пятьдесят!

К тому же Седов назначил срок выхода экспедиции на первое июля 1912 года, что представлялось совершенно нереальным.

На все замечания Седов отвечал, что полюс будет непременно достигнут. Его спросили, на чем основывается его уверенность, какая гарантия, что ему удастся осуществить задуманное?

Моя жизнь, отвечал Седов, она – единственное, чем он может гарантировать серьезность попытки.

Подобный ответ ошеломил членов комиссии. Полярная экспедиция – серьезное, ответственное предприятие, а не авантюра, достойная клуба самоубийц. План Седова был категорически отвергнут.

Тогда Седов обратился к общественности: всем миром снарядим полюсную экспедицию! Одновременно с этим он подал прошение о переводе из «предавшего» его Адмиралтейства во флот. Прошение удовлетворили, и Седов меняет серебряные погоны на золотые. Ему представили двухлетний отпуск с сохранением содержания для осуществления похода к полюсу частным порядком. Удивительно? Нет, если знать, что замысел Седова горячо поддержал Николай Второй. Объявили подписку, складчину, и государь, подавая пример верноподданным, пожертвовал на оснащение экспедиции десять тысяч рублей (в переводе на золото высшей пробы – семь килограммов).

Уж больно привлекательны для самодержца слова Седова: «Кому же, как не нам, привыкшим работать на морозе, заселившем Север, дойти и до Полюса? И я говорю: полюс будет завоеван русскими!». Седов объявил свою экспедицию национальным предприятием. Всё будет русское! и поставщиками будут только русские!

Создается комитет по подготовке экспедиции, во главе которого встает крупный издатель, совладелец популярнейшей газеты «Новое Время» Михаил Суворин (отец, знаменитый Алексей Суворин, доживает последние дни, но тоже интересуется экспедицией). Пожертвования наполняют кассу предприятия – кто дает сотни рублей, кто копейки. Пример государя заразителен. Будь у комиссии хотя бы несколько месяцев, собранную сумму, вероятно, удалось бы умножить, вписать свое имя в список пожертвований, список, который открывает государь, лестно и купцу, и фабриканту. Но времени собрать деньги нет – арктическое лето коротко, каждый день задержки для Седова нестерпим. Он пересматривает план: число собак должно возрасти до 60, а количество груза на одну собаку уменьшиться до 38 килограммов. Но при этом Седов полагает, что корму на одну голову достаточно 250 граммов в сутки, что для рабочей собаки в условиях заполярья грозит неминуемой смертью от истощения.

23 июля 1912 года (о, времена! о, темпы!) удается зафрахтовать парусно-паровое судно «Святой мученик Фока». «Фока» должен доставить полюсный отряд Седова на Землю Франца-Иосифа и вернуться в Архангельск.

Знакомство команды с Седовым привело к тому, что многие моряки бегут с корабля, предпочитая остаться на берегу. Срочно нанимают первых попавших под руку матросов.

На борту «Фоки» установили радиоаппаратуру, но не сыскалось добровольца-радиста. Морское же министерство посылать радиста приказом отказалось – слишком высок риск!

В море «Фока» вышел только 27 августа 1912 года – поздно, слишком поздно, короткое арктическое лето на закате.

И лишь теперь Седов решил проверить, насколько хорошо оснащена экспедиция. Преимущество было отдано отечественным поставщикам. Что ж они поставили? Каптернамусом – уже в море, когда ничего исправить нельзя! – назначают врача П. Г. Кушакова. Тот в ужасе пишет в дневнике: «Искали все время фонарей, ламп – но ничего этого не нашли. Не нашли также ни одного чайника, ни одной походной кастрюли. Седов говорит, что все это было заказано, но, по всей вероятности, не выслано… Солонина оказывается гнилой, ее нельзя совершенно есть. Когда ее варишь, то в каютах стоит такой трупный запах, что мы должны все убегать. Треска оказалась тоже гнилой». Да, поставщики-патриоты не упустили случая нажиться, но разве когда-нибудь было иначе? Взять что Крымскую войну, что японскую, что иные…

Прямая обязанность начальника экспедиции – тщательная, скрупулезнейшая проверка всего, имеющего отношение к походу. Никаких мелочей на пути к Полюсу нет и быть не может. Почему пренебрег проверкой Седов, которого, вспомним, прежде характеризовали как человека надежного, «с необходимой осторожностью и знанием дела»?

Молчит история, не даёт ответа…

15 сентября под 77 градусом северной широты «Фока» встретился со льдами. Путь на Землю Франца-Иосифа оказался отрезанным. Седов отдал приказ: повернуть на Новую Землю и там зазимовать. План трещал по швам. «Фока» не был рассчитан на зимовку, у экипажа отсутствовала теплая одежда – ею был обеспечен только полюсной отряд.

Но Седова это нисколько не смутило. Энергия фонтанировала из Георгия Яковлевича, он заряжал ею подчиненных. На зимовке все, включая офицеров, занимались физической работой, многие читали, музицировали: у экспедиции не было достаточно теплой одежды, качественных продуктов, утвари, специального снаряжения, но зато имелось пианино, граммофон и книги: « Я прочел всего Байрона, Шекспира, даже Дюма, Бальзака и других. По вечерам, если пройтись по каютам и посмотреть, то увидишь сплошное чтение книг. Для музыки были определенные часы. Можно было играть от двух дня до десяти вечера. Визе оказался прекрасным музыкантом и играл самые хорошие вещи по нотам, которые он привез с собой»(из дневника Седова).

Но обстановка постепенно накалялась, Конфликт капитана «Фоки» Захарова с Седовым принял остроту почти убийственную, и к началу лета 1913 года случилось невероятное: Захаров и еще пять человек покинули корабль и отправились по льдам на юг, в Архангельск. Считалось, что идут они за подмогой, сообщить о бедственном положении экспедиции. Но чтобы судно покинул капитан, причина должна быть экстраординарная.

Седов решил переименовать корабль: вместо «Святого Фоки» он назвал его «Михаилом Сувориным» во славу издателя «Нового Времени». Подобная угодливость не делает чести никому, тем менее можно было ожидать ее от офицера Флота. Задеты чувства православных. Среди матросов ропот: они лишились небесного покровителя и заступника.

Наконец, корабль освободился из ледяного плена. Угля оставалось на два дня хода. Большинство ездовых собак погибли. Офицерский состав экспедиции заявил: шансов на успех нет никаких. Во имя спасения корабля, а, главное, людей, необходимо попытаться вернуться в Архангельск. Свое заявление офицеры занесли в вахтенный журнал и подписали все до единого.

Седов отверг ультиматум и отдал приказ – «Курс на норд!»

И здесь, наконец, Седову повезло: пустив на топливо все, что горит, подняв паруса, «Суворин» добрался-таки до острова Гукера архипелага Земли Франца-Иосифа.

Вторая зимовка (1913 – 1914) оказалась нескончаемым кошмаром. Экипаж повально страдал от цинги, в каютах лежал лед, а ели «кашу и кашу – самое неподходящее питание для полярных стран»(из дневника В. Ю. Визе).

Но Седов непреклонен. На 15 февраля 1914 года он назначает выход к полюсу. «В решение Седова никто не может вмешаться. Существует нечто, организовавшее наше предприятие. Это нечто – воля Седова»(из дневника Н. В. Пинегина).

В поход к полюсу Седов отправился физически немощным и почти сразу же стал «пассажиром». На долю матросов Линника и Пустошного приходилось, помимо прочего, заботиться о Седове, беспомощно сидевшем, а то и лежавшем на нартах. На стоянках, чтобы не замерзнуть, жгли примус, и запасы керосина таяли на глазах. Невозможность достигнуть в таких условиях Полюса была очевидной, но Седов упорно приказывал двигаться на север, сверяясь с компасом, не повернут ли матросы назад. Матросы слепо повиновались тяжелобольному командиру и продвигались все дальше, с каждым переходом уменьшая и без того крохотные шансы на возвращение.

Пятого марта 1914 года, на восемнадцатый день похода, Георгий Яковлевич Седов умер.

Наваждение кончилось. Матрос Линник в своем дневнике пишет: «Раз в жизни в ту минуту я не знал, что предпринять и даже чувствовать, но начал дрожать от необъяснимого страха».

Матросы похоронили Седова на острове Рудольфа, но еще три дня им понадобилось, чтобы обрести собственную волю и принять решение о возвращении. В упряжке оставалось 14 собак, керосина – на пять готовок. Через десять дней они вышли к кораблю…

Лето четырнадцатого года оказалось жарким: над Европой занималось пламя Мировой Войны, и патриотам было не до бесславной экспедиции. С криками «Ура!» они расхаживали по улицам, предвкушая быструю и решительную победу русского оружия.

Анализируя причины провала экспедиции Седова, нельзя не придти к выводу: это была попытка с заранее негодными средствами. Георгий Седов утратил присущие ему прежде обязательные для руководителя свойства: предусмотрительность, ответственность, трезвомыслие, расчет, контакт с действительностью. Вместо этого Седов обрел возможность заражать своими идеями людей, воодушевлять их на лишения, самопожертвование, подвиг. Все это свидетельствует о глубоком разладе, который, вероятно, начался в душе Георгия Яковлевича во время его первой экспедиции на Новую Землю. Да и сам он в откровенной беседе с товарищем называл свой поход к полюсу «безумной попыткой» Но противиться силе, влекущей его к Полюсу, Седов уже не мог…

Такая вот история.

Выводы?

Практические выводы сделал Папанин. Его работа по подготовке и осуществлению ледовой экспедиции «СП-1» есть пример хорошего организаторского труда.

Выводы же иные каждый должен делать сам.

Глава 5

26 декабря 1912 года, Санкт-Петербург

Премьерная лихорадка

– Посмотрите, он боится Волка, – засмеялся Ниф-Ниф (Настя).

– Он боится, что его съедят! – воскликнул Нуф-Нуф (Маша).

– Никаких волков нет, он просто трус! (хором)

Но Наф-Наф продолжал строить дом, укладывать камни один на другой (Татьяна возила по столу три упаковочные картонки розового цвета, водя над ними мастерком).

Ольга заиграла на фортепьяно, и Настя с Машей запели:

Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк!

Где ты бродишь, глупый волк, старый волк, страшный волк!

И стали танцевать – в розовых платьицах, в поросячьих масках, в коричневых шапочках с ушками. Эх, ух!

Теперь мой выход.

Я вышел на сцену. Не знаю, как поросятам, а мне было страшно. Всё-таки публичное выступление.

– Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк – прорычал я, и потряс бутафорским ятаганом, картонным, безопасным.

Вид у меня, конечно, необычный. Сверху волчья папаха с хвостом, на лице – маска волка. Костюм серого бархата с большими красными пуговицами. Налокотники и наколенники, выкрашенные «золотой» краской. И, наконец, чёрные берцы, мой триумф и моя трагедия.

Обувь вышла удачная. Хорошо облегает ногу, не мешает, легкая, удобная. Но…

– Вы хотите, чтобы я сделал вам ботильоны? Но ведь это дамская обувь, – сказал мне Матвей, мой несостоявшийся бизнес-партнер.

Я не стал заказывать обувь у обувщика двора Орхипенко. Во-первых, дорого. И обувщики, и портные, и прочие поставщики дерут с нас три шкуры, а я крайне ограничен в средствах. Во-вторых, сам Орхипенко давно только мерку снимает, а основную работу выполняют подмастерья. И я попросил дядьку Андрея поспрашивать, нет ли у него среди знакомых толкового сапожника, молодого, работящего, и чтобы руки золотые и голова светлая. Есть, как не быть, ответил дядька Андрей, и привел Матвея. Нет, это дело непростое – привести мастерового во дворец, но и не очень уж сложное. Mama спросила, чем мне не угодил Орхипенко, на что я честно сказал, что дорого берёт. У Матвея выйдет не хуже, но втрое дешевле. И Матвей будет стараться изо всех сил, а Орхипенко уже сжился с ролью незаменимого, и работает без огонька.

Mama порадовалась моему ответу. Росла она, по меркам Зимнего, в условиях скромных, даже стеснённых, но считала это плюсом, а не минусом. И потому дочерей своих, а моих сестер тоже не баловала. Младшие донашивали за старшими, и роскошей не знали. Mama держалась классики, новомодных веяний не одобряла, потому сёстры о ботильонах ничего и не знали. И когда Матвей рассказал мне о них, я поначалу огорчился: такой бизнес-план лопнул. Нет, мои берцы не совсем дамские ботильоны, отличия есть. Но не такие и разительные, чтобы прямо бежать и патентовать. Ботильонов, вероятно, множество видов.

Я просто указал на отличия – каблук, носок, вставки, но отличия эти революционными не были. Просто – детали. Сделаем, сказал Матвей. И сделал. С третьей попытки. Не такое это простое дело – угодить Наследнику Престола. Но в результате угодил. Легче и удобнее тамошних, в двадцать первом веке которые. Точно по моей ноге, самые лучшие материалы, и, конечно, умение и старание.

Я было хотел договориться с Матвеем, мол, я ему буду поставлять клиентов, желающих носить «ботинки цесаревича», за что Матвей будет отстегивать мне процент, но вовремя устыдился. Не царское это дело! Императорская фамилия и без того живет за счёт трудящихся, пусть и трудящиеся поживут за счет императорской фамилии, хоть немножко. Для начала один трудящийся. Или два.

Точно так же я нашел мастера игрушек – через дядьку. Китайца, настоящего китайца! Китайцы из папье-маше могут сделать всё, что захотите. Он и сделал наколенники и налокотники. Как у хоккеистов двадцать первого века. Легкие, удобные, и довольно прочные. Заказал я сразу по дюжине пар. Не только для нашего спектакля, но и для повседневной носки. Без «золотой» окраски. Потому что голеностоп, коленный и локтевой суставы – самые уязвимые места человека вроде меня. Нет-нет, а и заденешь коленкой или локтем стул, стол, или дверь. Но я и над этим работаю.

Спектакль двигался к финалу. Мы его показали вчера на домашней ёлке, зрителями были Papa и Mama. Полное одобрение. Ещё, думаю, и потому, что наш спектакль – оригинальный. Сами сочинили слова, сами сочинили музыку, сами придумали костюмы – ну, не таланты ли?

А когда мы поднесли им книжку, рукописную, с рисунками, восторгам не было предела, и восторгам, думаю, искренним. Я рисовал живность – поросят и волка, сёстры – полянки, цветочки, лужицы, облака, деревья, домики. Из соломы, из веток, и из кирпича. Дом Наф-Нафа вышел – чистый Нойшванштайн, только небольшой. Очень мило. Текст писали Ольга и Татьяна, Ольга прозу, Татьяна – песенки. У них красивый почерк. У младших он, почерк, ещё гуляет, а у меня так и совсем куролапий. Я же там, в двадцать первом, от руки пишу крайне редко. То есть писал. И не пером, а шариковой ручкой или карандашом. Ни нажима, ни волосяных линий.

Никаких угрызений совести по поводу плагиата я не испытываю. Во-первых, честно объявил, что это – по мотивам английской народной сказки. Во-вторых, Михалков просто пересказал американский мультфильм, а художник этот мультфильм перерисовал, нарядив поросят в мужицкую одежду, и дав Нуф-Нуфу вместо еврейской скрипочки русскую балалайку.

И ничего, прошло.

Пусть теперь Дисней будет плагиатором!

История шла к концу. Я пытался влезть в трубу – то есть я никуда не лез, а просто поднимал руки, приговаривая «на штурм, на штурм!», но тут поросята обстреляли меня конфетти, и волк с позором ухромал прочь.

Волк из леса никогда, никогда, никогда

Не вернется к нам сюда, к нам сюда, вот!

Поросята пели и плясали, а Ольга – ведущая – подвела итог:

– По военной, серый Волк, не ходи дороге! Кто протянет руки к нам, тот протянет ноги!

Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.

Выступали мы у бабушки, в Аничковом дворце. На ёлке. Публика самая избранная: бабушка, вдовствующая императрица, Mama и Papa, тётя Оля, то есть великая княгиня Ольга Александровна, тётя Ксения с мужем, великим князем Александром, великий князь Николай Николаевич с супругой, принцессой Анастасией, другие великие князья с семьями, плюс приличествующее число фрейлин высшего разряда. Большой Романовский Сбор.

Было отчего мандражировать.

Но ничего, я выстоял.

И, под занавес, сюрприз.

Мы стали в линию, сняли маски, и спели прощальные куплеты:

Мы вам спектакль разыграли

В нём было множество затей

Мы поросяток обожаем

Как будто собственных детей!

Мы показали представленье

Ах, это просто загляденье,

Эх, это просто наслажденье,

Ух, это просто объеденье!

И девочки стали плясать. Танцам их обучает лучший танцмейстер империи, мсье Жуанвиль, и обучает хорошо. Потому зрелище получилось достойное.

Поплясали, и снова пение:

Эй, старики и молодые,

За то, что мы творим добро

Гоните ваши золотые

И не забудьте серебро!

Мы показали представленье

Ах, это просто загляденье,

Эх, это просто наслажденье,

Ух, это просто объеденье!

Да, я воспользовался культурными достижениями двадцатого и двадцать первого века. Самое обыкновенное дело. Когда Робинзон отбил у дикарей Пятницу, он применил достижения своего века – огнестрельное оружие. А песни и сказки – это же не порох и пули.

Песни сильнее. Когда идут вместе с порохом и пулями.

Представление завершилось, и мы убежали переодеваться.

То есть девочки – переодеваться. Поросячьи костюмы великим княжнам вне сцены носить не подобает. А мне можно, я маленький, мне всего восемь лет. И потому я с важным видом сидел на стуле, и величественно кивал в ответ на приветствия. Почему бы и нет? В иерархии отечественной знати я иду сразу после Papa, и все великие князья должны к этому привыкать. Они, конечно, думают, что я умру. Не умер осенью – умру весной. Или следующей осенью. В общем, умру прежде Papa.

Нет, я не боялся, что меня нарочно кто-то подтолкнёт, чтобы я ударился, да посильнее. Нужды в этом нет никакой. Papa в полном здравии, ему сорок пять будет весной, и, не случись ничего непредвиденного, он может царствовать ещё лет тридцать. Или даже больше, как австрийский император. За это время я успею умереть многажды. И тогда наследником станет кто-то из них, из Великих князей. Прежде им считался дядя, Михаил Александрович. Но неравный брак резко снизил его шансы, он стал изгоем, и его нет ни в Аничковом дворце, ни в Петербурге, ни в Российской Империи. Где-то во Франции. Я не уточнял, да и вряд ли мне бы сказали. Значит, возросли шансы остальных. А я, что я? Глупенький мальчишка, которого можно только немножко пожалеть.

Пожалел козёл капусту, как же.

Пришло время обеда. И меня сажают за детский стол. Меня! Наследника! Сестриц, даже Анастасию, вместе со взрослыми, а меня – за детский.

Ну, что ж. Вы сами этого хотели!

И я, в нарушении всех правил приличия, стал рассказывать Миле, Фанни, Кэти, Никки и Пете, моим сотрапезникам за детским столом, историю маленькой княжны Бэлы, жившей с отцом-князем в замке неподалеку от Тифлиса…

– Я знаю, это на Кавказе, – перебил меня пятилетний Петя, но остальные его зашикали, не мешай!

– На Кавказе, – согласился я. – Мама маленькой княжны как-то поехала верхом по узкой горной дороге, но смирная лошадь вдруг заартачилась, и вместе с наездницей прыгнула в пропасть. Отец погоревал-погоревал, да и женился снова. Мачеха княжну невзлюбила, и отцу пришлось построить для дочки маленький деревянный домик в уголке сада, где княжна и жила со своим единственным другом, собачкой Афочкой. Однажды разыгралась страшная буря, ветер сорвал домик с места, поднял в воздух и унёс далеко-далеко, в страну Швамбранию, где до сих пор живут колдуны и волшебники. Домик летел долго, и маленькая княжна уснула. А домик упал на злую волшебницу Гингему, и раздавил её – крак-крак!

И когда княжна Бэла проснулась, то увидела: домик окружили маленькие люди, жевуны, славный добрый народец. Они пришли поблагодарить Фею Убивающего Домика за избавление от злой волшебницы, и стали просить её принять Корону Страны Жевунов.

Но девочка хотела домой, и тогда мудрая старушка сказала, что помочь ей может только Волшебник Изумрудного Города, а город тот находится в центре Швамбрании, и ведет туда дорога, вымощенная желтым кирпичом, ведёт через страшные леса и высокие горы, но тот, кто смел и добр, непременно дойдёт.

Девочка не испугалась. Жевуны собрали ей корзинку с едой, показали путь, и долго-долго махали вслед широкополыми шляпами с бубенчиками на полях, такая там была мода.

Тут обед закончился, и пришло время разъездов.

– А дальше? Что было дальше? – спрашивали Мила, Фанни, Кэти, Никки и всезнайка Петя.

– Дальше были необычайные приключения. Встреча со Страшилой, с Железным Дровосеком, с Трусливым Львом и королевой мышей Раминой… В другой раз расскажу, – пообещал я.

Когда будет другой раз? А вот и посмотрим.

Хоть и зима, но живём мы не в Зимнем дворце, а в Александровском, в Царском Селе. Да и почему не жить? Место тихое, спокойное, воздух чистый, парк огромный. А Петербург, он рядышком.

И мы вернулись в Царское Село. Поездом. По императорскому пути, построенному специально для императорской фамилии. Царскосельская дорога, по которой ходили общедоступные поезда – отдельно, а Императорская – отдельно, вот как! И, конечно, императорский состав, обыкновенно в четыре вагона. Больше и не нужно, езды всей меньше часа. Собственно, в поезде мы уже дома. Ну, почти дома. Можно расслабиться, надеть халат и шлёпанцы, улечься на диван и читать газеты. Шучу. Papa и Mama всегда одеваются самым тщательным образом, и с нас, детей, требуют того же. Только у себя в спальне можно позволить вольность в одежде, да и то лишь до определенных пределов.

Но газеты Papa читает, пусть и сидя. Он вообще много читает. Газеты, журналы, книги, но больше всего – деловые бумаги, документы, сводки, приказы. Царская работа: прочитать, понять, и, где необходимо – принять меры. Мне кажется, что Papa слишком уж вникает в мелочи, и за деревьями не видит леса. Будь Государем я, завел бы толковых секретарей, чтобы фильтровали бумажные потоки. Государю вовсе не обязательно знать о производстве в штабс-капитаны поручика Эриванского полка фон Грубена. Произвели, и произвели. А Papa знает.

И сильно это помогло в революцию?

Я смотрел в окно вагона на заснеженные поля, на огни вдали, на лошадок, везущих дровенки с присущими им мужичками, смотрел и думал, что скверно я знаю историю любезного Отечества. Вот как-то вдруг раз! и Февральская революция! Вчера ещё было тихо и спокойно, а сегодня – долой! И как дружно-то, как смело, как мило! Либерте, эгалите, фратерните!

Оно, конечно, замечательный лозунг, и я только за. Душой и сердцем. Но что вышло, что вышло-то?

А ничего хорошего не вышло. Ни для кого. И менее всего для императорской фамилии. Воля ваша, а я не хочу умирать в подвале под крики закалываемых штыками сестёр.

Не дождётесь.

Ведь если я здесь, должен же быть в этом какой-то смысл!

– Что-то ты, Алексей, бледный какой-то, и дрожишь. Не замерз ли? – это Ольга.

– Да, немножко.

Настя посмотрела на термометр, что висел на стене купе:

– Восемнадцать градусов!

Здесь, в вагоне, можно и температуру узнать, и скорость поезда, и пройденный путь. Только помнить, что температура по Реомюру, скорость – в вёрстах в час, а путь и вовсе в сухопутных милях.

Восемнадцать по Реомюру – это двадцать два по нашему, по Цельсию. Знаю, потому что в моей спальне тоже восемнадцать. Вполне комфортная температура. Но почему я дрожу? Неужели грипп? Не хотелось бы.

Мне подали плед, я закутался, и, кажется, стало легче.

– Мне бы попить чего-нибудь.

В поезде есть буфет, нельзя императорскую фамилию оставлять без пропитания даже на час. И быстренько-быстренько мне принесли бутылку сельтерской воды. Хорошая вода, приятная, вкусная.

Я привстал, посмотрелся в зеркало. Бледный? Скорее, красный. Но не очень красный. Слегка.

Наконец, мы прибыли на вокзал, опять не простой, а царский. Исключительно для императорской фамилии. Роскошь? Но зато движение по обычной ветке не перекрывается, людей из обычного вокзала не выгоняют, у них своя дорога, у нас своя.

Во дворец мы ехали в авто. Маленькая автоколонна, два Ролс-Ройса и один Делано-Бельвиль. Автомобиль не роскошь, а средство передвижения!

– Что ты сказал, Алексей? – это Mama, встревожена. Щупает мой лоб, слегка успокаивается.

– Быстро едем.

– Едем? Мы уже приехали!

Я осмотрелся. И в самом деле, я в своих покоях. Две комнаты, вот мои покои во дворце. Спальня и гостиная. Это ещё шикарно, у сестер две спальни на четверых.

– Я задремал. Устал. Волновался сильно.

Мне стали мерить температуру. Градусник сунули в рот, пришлось молчать.

Молчу.

Доктор Деревенко посмотрел на результат, и остался доволен.

– Типичная премьерная лихорадка, ваше императорское величество.

– Премьерная?

– Да. У выдающихся артистов в день премьеры нередко наблюдается озноб, слабость, иногда даже повышается температура. Чем больше талант, тем выраженнее премьерная лихорадка. Господин Шаляпин так весь горит. Но проходит бесследно на следующий день. Некоторые считают, что подобная встряска идёт организму на пользу, что-то вроде проветривания. Утром я посмотрю его, но уверен, что всё будет хорошо.