Текст книги "Ключ Всех Дверей. Бракирийский след (СИ)"

Автор книги: Саша Скиф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 84 (всего у книги 113 страниц)

– Ну, она всё-таки девушка…

– А в чём разница?

Лаура просто ртом захлопала.

– Ничего себе, вопрос! В чём разница между мужчиной и женщиной? Да действительно…

Тилон посмотрел на неё насмешливо.

– Я как-нибудь понимаю, что у вас разные формы гениталий, что у тебя и мисс Эштен крупнее молочные железы и длиннее волосы, чем у него и мистера Гарибальди. Но это только физиология. А физиология для нас – штука вовсе не незыблемая. Разве она как-то связана с чувствами и отношениями?

– Вообще-то…

– Что, гормоны? Да, я слышал про эту удобную штуку, на которую можно списать любые глупости.

– У тебя вообще-то тоже есть гормоны, – проворчал Билл, – в данный момент лорканские, конечно… Наверное, более удобные, чем земные, да?

– Ты хочешь сказать, что вы можете превращаться и в женщин, и при этом остаётесь теми же самыми? Хотя, если честно, я готова в это поверить… Может, ты и прав, что многое из того, во что мы привыкли верить – только привычка. На самом деле, меня тоже бесят все эти рассуждения, что женщины слабее, чувствительнее и всё такое. Знаю кучу обратных примеров.

– Деньги… – Билл прижал к себе исцелённую руку, неверяще потирая ещё недавно располосованную кожу, – пошёл бы ты в задницу, знаток, вместе с этими деньгами, кстати. Да, дело в них. Только не так, как ты думаешь.

– О чём ты? – Лаура вскочила, опасаясь, что мордобой сейчас всё-таки состоится.

– О том, что всё это несерьёзно. И не знаю, как она, а я понимаю это. Она богатая девочка, привыкшая получать всё, что ей нравится. Сегодня я, завтра кто-нибудь другой… Но не думаешь же ты, что она прямо соберётся за меня замуж?

– А почему нет-то?

– Ну, может, потому, что матери она о нас так и не сказала?

Давастийор кивнул с довольной мордой и что только ногу на ногу не сложил, любуясь этой сценой.

– Хорошо, тогда почему ты вообще с ней? Почему не отшил?

– Отошью, позже. Явно не сейчас это делать. Сейчас нам надо просто выбраться отсюда. Видимо, я в мать пошёл… Она тоже понимала, что за фрукт мой отец, но просто наслаждалась иллюзией, пока она была. Но меня хотя бы не бросят беременным, когда семья скажет своё веское «нет».

– Ты-то тоже матери не сказал? – подлил масла в огонь Давастийор.

– Да, не сказал. Потому что всё равно это скоро кончится, так что и говорить не о чем и незачем. Девчонок много, а мама у меня одна, незачем ей переживать.

– Так, знаешь что? Сейчас мы откопаем их и первым делом я поговорю с Майком. Чтоб лишил Энжел наследства к чёртовой матери. Может, это тебя успокоит? Будешь гордиться, сколько миллионов кредитов ты стоил!

– Спасибо, Лаура, дорогая, до сих пор никто не назначал мне цену!

– Ты сам её назначил! Это ж ты не можешь любить девушку просто так, невзирая на её материальное положение, как это делает она!

– Не взирать на материальное положение гораздо легче, имея его высоким, да? Если б ты была влюблена в Майкла, ты б понимала, о чём я говорю. Но ты не влюблена, что б там ни втемяшила себе в голову Энжел…

– Да, не влюблена. Но не сержусь на неё. Почти не сержусь… Когда любят так, как любит она, кажется, что весь мир тоже влюблён, и всем хочется счастья и этой самой романтики столько, чтоб обтошниться ею. Так что, да, вторым чередом я поговорю с ней. Чтоб поговорила со своей матерью. Чтоб она вышла наконец за этого своего жениха, перестанет отказывать в счастье себе – и вам за своё бояться будет нечего. А могу и сама поговорить. Вряд ли она жаждет меня слушать, но придётся. У меня к ней тоже некоторые претензии накопились – и именно потому, что я Майку друг. Друг.

– Ну, это я как раз понимаю. Парень аж на Нарн сбежал от всего этого… Но Энжел не станет бежать ни от семьи, ни от денег.

– Вообще, если так посмотреть – уже сбежала, – Лаура повернулась к завалу, показывая, что разговор, по крайней мере пока, закончен, – хоть у меня и нет доказательств, что она осталась бы дома, полети Майк на каком-нибудь другом корабле…

– Ничья, – отмахнулся Гидеон, едва Ан’Ри раскрыл рот, – мы их подбили, но не критично… Как-то не хотелось – критично, учитывая, что у них ещё могут быть заложники на борту. И они это прекрасно понимали, сволочи. Кстати, всё же оправдала себя эта идея, засечь нас они, похоже, не могут, грибочки фонят мама не горюй… И видимо, они прекрасно о некоторых особенностях их поведения знают, потому что продолжать бой ночью что-то не захотели. Сели там… за грибами… Три грибных опушки, на каждой по кораблику… Теперь, видимо, в ход пойдёт следующий прогноз Аскелла – предложат нам мировое соглашение, время-то истекает у обеих сторон. Если монада правда обещает, что грибы уже так сильно бушевать не будут, то ждите вызова. Но лично у меня остановились часы, а Ви’Фар так и не смог поднять «Фурию», прётся с пилотом на руках пешком…

Диус аккуратно отодвинул его с дороги и бросился к медблоку, Вадим и Илмо – за ним. И остановились на пороге, как вкопанные.

– Что… что…

Гидеон заглянул им через плечо. На ближайших кушетках лежали Аличе и незнакомый дрази – двое заложников, которых успели спасти из сбитых «Фурий». Кушетка Дэвида Шеридана была пуста.

– Какого дьявола?! – от крика Винтари подскочил и едва не упал со стула задремавший у пустой кушетки Эркена, хорошо, за пистолет не схватился, невольно подумал Илмо. В коридоре послышался топот остальных членов команды, со стороны рубки неслась Дайенн, все эти часы злая как чёрт из-за того, что пришлось оставить медблок на попечение Аскелла и Ан’Ри и сейчас перебирающая варианты один кошмарнее другого.

– Чего орёшь? В палате, не на стадионе!

Винтари от всей души врезал Аскеллу в челюсть, счастье Аскелла было, что отлетел он достаточно далеко, чтобы не попасть под удары добротных корианских ботинок тут же, Гидеон и Алварес повисли на руках взбешённого центаврианина.

– Помогли, смотрю, твои чудо-средства? Тварь, я тебя самого под эти их пушки засуну! Всех вас! Отродья! Где он? Куда вы его…

– Шары разуй! Вон! Психопат… истеричка…

Ан’Ри нерешительно помог Аскеллу подняться. Симметрично украшенная у него теперь будет физиономия – кулаки Дайенн, конечно, поменьше Диусовых, зато прошлась она по нему, видимо, от души…

– Что за…

В углу, которого от порога в поле их зрения не было, помещалась странная металлическая конструкция, которой, определённо, не было здесь раньше. Колесо с ободом цвета сильно потемневшего серебра, во всю высоту помещения. По чёрным спицам пробегали время от времени синие и розовые огоньки, и, кажется, слышно было тихое гудение. А в середине, куда сходились чёрные спицы, помещался тускло светящийся матовый кокон…

– Он… там? Дэвид – там? Что это за хрень?

– Никогда такого не видел…

– Думаю, и никто не видел…

– Я видела, – раздался из-за спин голос Софьи, – в памяти. Это тот самый артефакт, с помощью которого моя мать воскресила моего отца. Точнее, конечно, не тот же самый, такой же… Но откуда он здесь… С корабля!

Дайенн обратила на Эркену испепеляющий взгляд.

– Господин Эркена! Вы не просто самовольно покинули на лекоф-тамма корабль, вы ещё и подвергли риску пациента, таская его к кораблю? Вы в своём уме? Вы недостаточно ясно слышали, что отсоединять его от систем жизнеобеспечения нельзя?

– Это не так, – Ан’Ри, кажется, только отходя от шока, впадал в шок новый, – я был здесь всё это время, конечно, кроме как тогда, когда летал за господином Аличе и вторым пострадавшим, но и тогда здесь был господин Аскелл… Дэвид Шеридан не покидал палату. Да чтобы отсоединить его от всего этого, потребовалось полчаса, при том, что мы действовали втроём! Господин Эркена уходил один… И вернулся уже вот с этим…

– Вы хотите сказать, что господин Эркена смог открыть корабль? Без Дэвида Шеридана? Как? Господин Эркена! Думаю, в этой комнате никто не отказался бы услышать объяснения!

В таком сильном волнении акцент Эркены едва позволял разобрать слова.

– Я прошу… Я не могу дать гарантии, но всё же это способ… Возможно, единственный, или он умер бы, пока вы отбили бы у них нужное, чтобы запустить реакцию вспять…

– Это так, – кивнул Аскелл, – я не хотел нагнетать панических настроений, но в моих силах было лишь продлить его жизнь на сутки-полтора. Кроме того, есть такой печальный момент – если б на исходе этих суток вы и принесли мне микрореактор из того самого орудия, с вероятностью 90%, его мозг за это время успел бы умереть. Я думаю, вы не захотели бы насладиться результатом. Этот способ не только лучше. Он в данной ситуации единственный.

– Эркена. Вы открыли корабль? Замок, который мог открыть единственный человек во вселенной?

Ладони полицейского – одна забинтованная – моляще взметнулись.

– Прошу вас…Если я могу о чём-то просить сейчас – я прошу не спрашивать. Есть святое, что должно быть ограждено молчанием. Он не должен был умереть, и это важнее всего.

– Святое, значит… – Вадим шагнул к Эркене и схватил его за руку. Под обильно окровавленным бинтом кровоточил свежий порез. Потом взял с поверхности металлической рамы кушетки медальон, который Эркена, видимо, сжимал в руке, засыпая, и открыл его – и не удивился, увидев там портрет первого президента Межзвёздного Альянса.

====== Гл. 40 Шулерская ничья ======

Расскажи мне, мама, об отце,

Что любил и что он ненавидел,

И печатью на твоём лице

Мелкие морщинки, как обиды.

Расскажи мне, мама, как тогда

Зимними холодными ночами

Ты как тень стояла у окна,

Глядя вдаль усталыми глазами,

Как потом на кухне в темноте

Плакала, и слёзы эти святы…

Ну скажи, зачем же, да и где

Ты его увидела когда-то?

Расскажи, не буду я судить

Жизнь твою, наполненную тайной…

Кто сказал, что можно позабыть

Счастье, заглянувшее случайно…

Л. Успенская

– Вот почему вы пришли в такой ужас от легкомысленной, действительно, идеи использовать вас как образец для превращения кого-нибудь из занеф. Поэтому и ваша собственная синхронизация была такой… плавающей. Вы полукровка землянина и бракири.

Дайенн покачала головой – хотя от шока она пока не отошла и сама до конца не верила ни в то, что слышала, ни в то, что говорила.

– Чем загадка диковиннее, тем объяснение проще. Ваш тип болезни Виллебранда – с рецессивным наследованием. Одним из известных обладателей этой болезни был Дэвид Шеридан-старший. У Джона Шеридана болезни Виллебранда не было, так как он получил антиген от матери. У Дэвида Шеридана-младшего – так же нет… А у вас есть, так как от отца вы получили мутантный ген, а от матери – ничего, ибо в генотипе бракири просто нет антигена к болезням свёртываемости!

– Сдаётся мне, – присвистнул Арвини, – матушка господина Гидеона тогда имела в виду вовсе не Алваресову физиономию. Лицо лидера беглых телепатов на старости лет можно уже и забыть, лицо первого мужа – уже сложнее. Странно, что мы все были такими олухами… Вы же похожи на отца едва ли не больше, чем ваш брат!

– Семья для бракири – святое… Поэтому вы не побоялись броситься туда в разгар сражения, надеясь, конечно, что внимание тилонов прочно занято нами, но понимая, что вне лекоф-тамма – вы, мягко говоря, сильно рисковали… Не говоря о том, что для вас, при вашей болезни, и вот эта царапина – серьёзное ранение…

– Да, святое. И поэтому я снова прошу вас – я вынужденно раскрыл эту тайну, но она не должна выйти за пределы вашей команды. Недопустимо порочить имя человека, который…

– А чем это порочить-то? – вздёрнула бровь Ли’Нор, – с каких это пор отцовство – позор?

– Господин Эркена имел в виду, вероятно – что отцовство вне брака позор… Хотя господина Эркену и с натяжкой не назовёшь католиком, некие предрассудки в этой области у него, видимо, есть. Хотя вроде бы… мужчин это как-то меньше касается…

– Да, что ни говори, правильно Альянс выбрал себе первого президента. Дважды был женат на землянках, но детей имел исключительно от инопланетянок.

– Господин Арвини!

– Извините. Правда, извините. Просто, не знаю, как мои коллеги, но я в некотором шоке… Почему вы ничего не говорили? Нет, я понимаю, что тилонам вот совершенно не обязательно знать, что у них появилась ещё одна мишень, да и мне, в общем-то, вы совершенно откровенничать не обязаны… Но почему вы ничего не сказали самому Дэвиду Шеридану? Если вы полагали, что его это не касается, потому что вы не законный его брат… Вы же сами сказали – семья это святое, вы рискнули жизнью, чтобы его спасти, почему вы отказываете ему в праве на те же чувства?

Эркена как-то нервно оглянулся в сторону кокона – Дайенн удивилась, неужели находящийся сейчас в нём может их слышать?

– Защищая семью, защищают не только жизнь, но и честь.

– Поверьте тому, кто сколько-то знает Дэвида Шеридана, – проговорил Вадим, – он не усмотрел бы в этом бесчестья. Что бы ни произошло когда-то между его отцом и вашей матерью…

– Это не должно влиять на его жизнь. И не влияло бы, никогда, если б обстоятельства не сложились именно так.

Диус опёрся ладонями о столик, наполовину заставленный бутылями, которые раннята время от времени относили к капельницам.

– Вспомнилось, как когда-то в разговоре с одним хорошим землянином я убеждал его не сомневаться и начать поиск биологической родни… Как потом помогал в этом одной хорошей земной девушке… Если бы сейчас Вадим Алварес и Виргиния Ханниривер не были знакомы, я думаю, это не было бы лучше.

– …это не повод не подумать о своих детях. У Дэвида Шеридана нет детей, но у вас есть дочь. И она – не только не Ленкуем, а Эркена, она – Шеридан. Дело не в том, какое имя носить, думаю, вы понимаете – ни мы с матерью, ни Виргиния не носим фамилий наших отцов, она заслуживает просто знать правду. И не спрашивайте, какой смысл в правде… думаю, и не спросите. Потому что для вашей матери эта правда имела такое значение, что стала религией, которую она передала вам.

– Думаю, не будет лишним сообщить вам, что Дэвид не раз жаловался, что, по его ощущениям, вы избегаете его, и он совершенно не мог понять, почему… Видимо, потому, что не хотели, чтоб он прочёл ваши мысли? А Софья? От неё вы тоже скрывали?

Женщина покачала головой.

– Я знала. С самого начала. И не представляю, как это можно б было скрыть… Но я помогала Джани скрывать эту тайну, пока он сам не найдёт силы и возможность её открыть. Пока молчание для него менее мучительно, чем слова… Наследство родителей, в характере, в отношении к чему-то – крепкая, сильная вещь. Моника Эркена хранила эту тайну много лет.

Эркена поднял глаза.

– Она любила его с первого взгляда и до последнего вздоха. В самом существовании такой любви есть, наверное, что-то от… воли небес, как бы подчас мы ни сомневались в её существовании. Мы как-то больше привыкли к той любви, которая предполагает стремление быть как можно дольше, как можно ближе с предметом любви, и это правильно, наверное, это естественнее… Но бывает не только так. Я не прошу, чтоб вы поняли это…

Софья мягко положила ладонь ему на плечо.

– Ты не хотел, чтоб это даже звучало, даже предполагалось – что для него это было только случаем в жизни, а для неё это было – всем… Это был её выбор, ты скажешь, и вот это мне хотелось бы, чтобы поняли, потому что я поняла это. Моника Эркена была необыкновенной женщиной, и любовь её была необыкновенной, по силе чувств и по их выражению… В 2259 году Джон Шеридан ещё не был тем символом и героем вселенной, которым его знают теперь. Никто ещё не мог предположить в новоназначенном капитане личность той исторической значимости… А Моника Эркена – могла. Говорят, настоящим художником делает умение видеть не только внешнюю красоту… Она была настоящим художником, и как все настоящие художники, она имела мало признания в жизни. Красота и талант, к сожалению, больше привлекают проблем, чем успеха… Летке Бартадо был один из немногих, кто относился к ней всегда с тем уважением, которого она заслуживала, кто поддерживал её насколько возможно было при её гордом и независимом характере. Разумеется, он не отказался бы иметь её своей любовницей, но и когда она отказала ему, его отношение не изменилось. Когда дела её на родине были совсем плохи, он предложил ей работу на Вавилоне… Не в посольстве, нет – такой возможности у него не было. Она работала дизайнером в ксеноборделе. Оформляла интерьеры, делала причёски и макияж работницам… Может быть, и не завидная строчка в резюме, но стабильный доход и возможность параллельно продолжать писать свои картины. К тому же, сама станция нравилась ей, она планировала задержаться там на какое-то время… А потом она увидела его…

Гидеон обернулся к телепатке.

– И я изо всех сил стараюсь не задать интригующий меня вопрос – как и где.

Та пожала плечами.

– Кажется, ещё в день прибытия. Не так сложно увидеть капитана станции, гораздо сложнее увидеть сотрудницу не самого, в общем-то, приличного заведения… Но вообще-то она много свободного времени посвящала изучению станции. А у Джона Шеридана был заботливый и предприимчивый друг, со своей своеобразной, в общем-то нехитрой жизненной философией… Точнее, тогда именно друзьями они ещё не были, иначе бы, наверное, и самого события быть не могло… Но по-приятельски – 59 год был временем очень непростым, и уже многие отчётливо видели, что впереди перспективы только ещё более мрачные – он мог предложить не так много рецептов для снятия стресса. Алкоголь и азартные игры были в его личной системе под запретом, а вот ознакомить товарища с топом лучших борделей станции ему показалось, по-видимому, блестящей идеей…

– А в чём, собственно, проблема? Капитан что, не мужчина? Всё, молчу, молчу…

– К вопросу морали истинной и ложной – как заметила не только я, от многих я слышала подобные соображения – посещение подобных заведений вовсе не признак ветрености мужчины, скорее – признак глубоких внутренних проблем. Ветреные спокойно меняют любовниц и не задумываются о платных услугах. К слову, в отличие от Гарибальди, Джон Шеридан внутренних проблем, кажется, не признавал, и лечить их подобными методами не собирался, у Моники возникло подозрение, что Гарибальди тащил его силком и, возможно, применял силовые методы… Ситуация, конечно, получилась анекдотической настолько, насколько не придумаешь нарочно – в тот день администратору необходимо было отлучиться куда-то по срочному делу, и она попросила подежурить Монику. Аншлага не ожидалось, она полагала, девушка справится… Когда она подошла к первым за вечер гостям, Гарибальди решил, что дальше они разберутся сами, и радостно ускакал с подвернувшейся центаврианочкой… В общем, с обязанностями администратора Моника справилась, по итогам, посредственно. Женщине от природы дано много даров, которые она развивает и использует в зависимости от желания, возможностей, обстоятельств… Один из них – слушать мужчину. По-разному слушают мужчины и женщины, я не говорю, что женщина слушает лучше, но всё же – в этом есть что-то особое… И может быть, разговорами этот вечер и ограничился бы, но и тогда, мне кажется, в нём было бы не меньше интимного… Однажды я читала один интересный биографический материал. Слышали о Габриеле Колеман, фотографе и скульпторе с Проксимы? На Вавилоне проходило несколько её выставок, на одной я была… Организацией этих выставок, как и публикацией материалов, занимается её сын. Это письма, дневники, его собственные воспоминания… В 80х, когда Корианна вышла, так сказать, на большую сцену, посмотреть на новый, такой необычный мир отправились многие. Политики, дипломаты – это понятно… Журналисты, естественно. Разного рода дельцы, интересующиеся, какую пользу они могут иметь с нового контакта… И люди искусства вот – тоже. В 2282 году Ларсу Колеману было 12 лет, с матерью он не летал. Но ему не нужно было бывать на Корианне, чтобы получить представление об этом мире и его жителях – для этого у него была мать. Если б даже она ничего не рассказывала словами – рассказали бы её фотографии, которых она привезла, в общей сложности, около полумиллиона… Кроме того, что она фотографировала природу, виды городов – она побывала в десяти крупных и огромном числе мелких городов Эмермейнхского континента – её коньком была портретная съёмка… Узнав комиссара Даркани ещё не лично, по рассказам, она поняла, что её поездка на Корианну будет неполной, если она не встретится с ним и не запечатлеет его тем или иным способом. В те времена Даркани почти невозможно было застать на месте – он много ездил по стране, но когда и был в Эштингтоне – часов в корианских сутках ему никогда не хватало, он не мог найти времени для встречи, в которой, честно говоря, видел не очень много смысла. Однако Габриела была настойчива – ради этого она задержалась на Корианне, отменив уже несколько важных встреч, и в конце концов он согласился. Правда, предупредил, что позировать, как эстрадная пустышка для глянцевого журнала, не будет, если она сможет сделать несколько снимков и при том не мешать ему работать – он не имеет ничего против. Габриела не стала возмущаться, что глянцевые журналы – это несколько не её формат, она рада была самой возможности. Кажется, Даркани работал тогда над проектами исправительно-трудовых колоний на юге страны – работа была масштабная, необходимо было решить два больших вопроса, кадрового (ведь колониям нужны были не только охранники, как традиционным тюрьмам, а учителя, которые сумеют дать профессиональную подготовку такому, мягко говоря, разновозрастному и разношёрстному коллективу) и продовольственного (под поля и подсобные хозяйства колоний требовалось выделить землю, при чём земля эта должна быть поблизости), требовалось просмотреть множество писем и отчётов и не меньше написать в ответ… Миссис Колеман ни в коей мере не была журналисткой, но всё же ей удалось вовлечь Даркани в разговор. В ходе этой первой встречи она поняла, что фотографиями она ограничиться не может, ей необходимо вылепить скульптуру… Сложно сказать, впечатлила ли её его внешность, или тот своеобразный романтический ореол, который окружал его фигуру, или та сила и энергия, которая в нём чувствовалась… Я читала и пыталась представить себе её чувства. Это сложно передать словами, хотя она и пыталась… Она писала, что никогда для неё не было столь удивительным и возбуждающим прежде, что она, не имея возможности прикоснуться к человеку, всё же касается его, что её ладони всегда будут помнить его лицо – вылепленное из серого корианского гипса… Она знала, что уедет, и, скорее всего, никогда не увидит его больше – и никогда не забудет. Что никогда при ней никто не посмеет назвать Даркани безумцем, фанатиком, взлетевшим к власти на кровавой волне, отомстившим целому миру за личную трагедию – потому что она видела его глаза, его улыбку, она слышала его слова, и более того – слова других о нём. Она видела его с маленьким Илмо на руках, она видела то, что выходило из-под его рук… Это один из тех, поражающих меня случаев, когда слово «любовь» вообще не употребляется, это не приходит в голову даже, потому что кажется, наверное… неуместным, неразумным, некой неуклюжей попыткой присвоить, не самого пусть человека, некую тень его… Это кажется чем-то мелким, чем-то для одной только твоей жизни, для квартиры, стола с двумя чашками чая. Нет, есть слова про уважение, восхищение, какие угодно слова… И между строк, словно невидимыми чернилами, написано всё же оно. Мне кажется, что-то из её чувств, из её внутренней жизни открылось мне, когда я слушала рассказы Джани о его матери. Она называла это, кажется, «безумным влечением к солнцу». Когда она держала его руки и слушала его, она уже знала, что не сможет остановиться… Когда женщина предлагает себя мужчине, она может это делать по-разному. Кто-то – как величайший дар, которого ещё нужно удостоиться. Кто-то – как воду и хлеб для умирающего в пустыне путника, как тихую гавань для истерзанного бурями корабля. Кто-то – как жертву божеству… Мне думается, люди забыли, что тут не обязательно отрицательное значение. К алтарям приносят и фрукты, и корзины с цветами, это жертва в значении дара, не связанного со страданиями… И конечно, она не могла не воспользоваться такой щедростью судьбы… Когда она убедилась, что беременна, она немедленно покинула станцию, хотя с работой на родине по-прежнему была печальная неопределённость. Летке Бартадо продолжал помогать ей в меру возможностей, этой помощи, по крайней мере, хватило, пока Джани подрос и Моника снова могла искать работу. Неизвестно, догадывался ли Бартадо о чём-то, если и догадывался – он никогда не говорил об этом.

– Мне кажется, догадывался Вито Синкара… Мягко говоря, догадывался…

«Догадывался»… Да уж чёрт возьми, откуда-то он точно знал, что бракири и земляне генетически совместимы.

– Я не говорил ему ничего, разумеется. Но он достаточно наблюдателен и, как это называют, без комплексов. Но, по счастью, господин Синкара умеет хранить тайны.

Фонарь, предсказуемо, погас именно тогда, когда они меньше всего ожидали. Ан’Вар, бормоча под нос, видимо, тилонские маты, нашарил свой рюкзак и вынул из него три шарика, взмывших в воздух и засиявших призрачным фосфорическим светом. Было его, этого света, крайне мало, хватало только различать силуэты. Впрочем, сказала Энжел, не то чтоб им тут требовалось читать конспекты по античной истории. Фонарь в последние минуты своей жизни тоже не больно-то светил. Да, так даже лучше, если никто не будет видеть её грязной и злой физиономии. А вот какой минус обратить в плюс было сложно, чтобы не сказать невозможно – управлялись шарики вручную. Для того, чтоб они летали и светились, нужно было водить в воздухе длинной, треугольной в сечении палочкой, одновременно с этим таскать камни сложно, хотя Ан’Вар искренне пытался. Таким образом, постоянно то один, то другой выбывал из работы, посвящая себя освещению для товарищей. Лучше всего это получалось, естественно, у Ан’Вара, так что Энжел даже была не против, если б он вообще только этим и занимался, лишь бы она не переломала себе в этих чёртовых камнях ноги, хуже всех – у Майка, его в конце концов от очередной такой передышки освободили.

– Нормальная, как ни посмотри, у нас команда, – ворчала Энжел, – калека и выбившаяся из сил истеричка таскают камни, а самый здоровый лоб гоняет шарики… Гоняй-гоняй! Пока я нахожу силы шевелиться, буду всё-таки шевелиться… Да, если б я могла точно знать, что благодаря моим усилиям мы спасёмся, у меня б, может, второе дыхание открылось. Но вот откопаемся мы, что дальше? Живы ли они там? Может, мне станет даже спокойнее, когда я наконец наткнусь на ботинок Билла. Я просто сразу умру от отчаянья, и всё. В конце концов, всё прочее мне реально не так уж интересно. Найдёте ли вы свой чёртов камень, получит ли Майк свою чёртову нарнку…

– Любовь, – хмыкнул Ан’Вар, – говорите, возвышает человека, делает благороднее, толкает на подвиги?

– Ну, лично я этого не говорила.

– У вас, землян, много смешных представлений… Кстати, это правда, что капитан корабля имеет право кого-нибудь повенчать? Когда доберёмся до нашего корабля, могу устроить. Вот тебе и стимул.

Энжел рухнула на камни с истерическим хохотом.

– Вот бы ещё для моей матушки это имело значение… Только подумать – твоя эпичная фигура может и не иметь для неё авторитета! Боже, кому я объясняю… У тебя матери нет.

– Слушая тебя, не могу сказать, чтоб испытывал по этому поводу грусть.

– Слушайте, а как вы вообще выжили как цивилизация, при такой эгоистичности и мерзком характере? У нас хотя бы сволочи равномерно распределены между терпеливыми и добрыми… Вот у Билла, к примеру, просто золотой характер, очень меня уравновешивает.

– Думаю, ты его идеализируешь, – проворчал Майк.

– А вот ты и эта твоя… Вообще знаешь, – Энжел села, снова пытаясь как-то прибрать волосы, чтоб не лезли в глаза, – меня что-то постоянно бьют собственные слова. Я вот тут тоже многое начинаю переоценивать… Может, и не так плох этот твой выбор. В смысле, переживая такие новости, нас с Биллом мама уж точно воспримет гораздо спокойнее.

– А из-за чего вообще она должна воспринять его неспокойно? – полюбопытствовал Ан’Вар.

– Не его как такового, он ей как человек вроде даже нравится. Но у неё несколько нервное отношение к союзам землян с марсианами, в силу семейной истории. А Билл всё-таки гражданин Земли. Она мне каждый раз, отпуская обратно, напоминает, чтоб не увлеклась кем-нибудь на Земле… Ну, в свою защиту могу сказать, что увлеклась им ещё на Марсе…

– Да, эти ваши чувства – действительно замечательная штука! Для наблюдения издали.

– Слушай, наблюдатель, а вот если я тебе глаза в конце концов выцарапаю – они у тебя после перерождения обратно отрастут?

– Так, тихо! Ан’Вар, дай сюда все три шара!

Энжел, чертыхаясь на острые камни, поползла туда, куда смотрел вытаращенными глазами Майк. Из пыли и мелких камешков торчал глянцевитый бок, испещренный смутно знакомой вязью…

– Через час, максимум трое и без оружия. Ну, надо быть конченым наивным идиотом, чтобы не предположить, что мы попытаемся их захватить. Так что я не удивлён. Трое действительно более чем достаточно – двое несут носилки, один освещает путь в туннелях…

Гидеон усмехнулся.

– Непонятно только, где наши гарантии, что они не перестреляют нас, как только получат то, что им нужно.

– Ну, положиться на их честное тилонское, что наши смерти им совершенно не принципиальны. Предлагаю – я, господин Алварес и господин Гидеон. Прочие загодя, то есть, желательно вот прямо сейчас, занимают позиции в туннелях, и молимся, чтобы они не просматривали дорогу уже сейчас. Ну или что помехи от грибов не позволят им это сделать.

Эркена обвёл товарищей мрачным взглядом.

– Не забывайте ещё, что послать слишком мало людей к захваченному кораблю мы не можем – неизвестно, сколько людей оставят там они. Лично я на их месте не отправлялся бы к месту встречи всем радостным гуртом. Может, они и планируют отбыть отсюда на корабле занеф, но… Во-первых, рассчитывать-то на это слишком не стоит, так? Мало ли, заведётся ли он вообще, после такого долгого простоя. Во-вторых – а почему не прихватить и этот, захваченный, в хозяйстве, что ли, не пригодится? Тем более если у них действительно есть заложники.

– Звучит разумно… и прискорбно. Как ни крути, а людей у нас не столько, чтобы делить на сопровождение муляжа, на засаду, на спасательную операцию, и ещё и кого-то на корабле оставить.

Дайенн отмахнулась.

– На корабле можно оставить по минимуму, бортовые орудия, в случае попыток нападения, могу активировать и я. В медотсеке мне вполне способны помочь Намган и Цэрин…

– И мы!

– Да уж куда без вас…

– С носилками пойду я, – тоном, не терпящим возражений, заявил Диус, – это будет выглядеть, я полагаю, правдоподобно – никакие сомнительные тилонские гарантии не убедили бы меня отпустить Дэвида одного. Вполне рационально, чтобы кто-то из вас таким образом был не безоружной мишенью, а имел развязанные руки. Можно б было пойти даже вдвоём, но боюсь, это вызовет их подозрения, да и освещать дорогу, действительно, неплохо бы…