Текст книги "Ключ Всех Дверей. Бракирийский след (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 67 (всего у книги 113 страниц)
– Господин Гидеон, по правде, у нас есть к вам просьба, которая покажется вам дерзкой…
Гидеон удивлённо воззрился на просителя – одного из тех тибетцев, что были в числе освобождённых в ходе тилонско-полицейской авантюры с ныне не существующей хуррской базы. За время пребывания в Руваре он успел перекинуться с ними едва ли парой слов, они почти всё время помогали Дайенн в госпитальных делах, и какая-либо просьба с их стороны – это было, мягко говоря, неожиданно.
– Господин…
– Намган. Не ожидая, что вы пожелаете вникать в наши цели и нужды, всё же осмелюсь просить у вас позволения остаться в вашей команде, продолжить путь с вами вместе.
– Господин Намган… Зачем вам это?
Тибетец неловко улыбнулся.
– Не все самые благие желания обязаны сбываться, однако если возможно, мы хотели бы следовать за Буддой столько, сколько получится. Может быть, и слишком большой гордостью будет желать войти в число ближайших учеников, однако когда судьба даёт такой шанс – святотатством было б его отвергать.
Гидеон тяжко вздохнул. Об этой истории он, волей-неволей, немного слышал, и искренне надеялся, что ему не придётся в неё вникать.
– Вы должны понимать, я не могу позволить себе такую глупую роскошь, или роскошную глупость, как вам угодней – включить в команду гражданских. Наша экспедиция и близко не является увеселительной прогулкой… Состав нашей команды был утверждён нашим начальством…
Однако в голосе не было столько уверенности, сколько он хотел бы иметь. Как ни крути, волей некоторых вывертов судьбы состав команды уже менялся. И в их экипаже оставалось несколько гражданских, которых они снова не могли решиться ссадить – при очевидном факте, что Дэвид Шеридан нашёл себе несовместимых с жизнью приключений и под их бдительным надзором. Гарантий, что на следующий к Громахе «Квинрас» не нападут тилоны, тоже не было никаких.
– Осмелюсь заметить, все прежние наши путешествия тоже не были увеселительными прогулками.
Да почему, ради какого-нибудь бога, они избрали крайним именно его? Почему он должен решать этот вопрос? Наверное, потому, что другие двое, кого естественно об этом спрашивать, как раз по совместительству являются подозреваемыми в мессианстве, и едва ли хотели бы, чтоб им лишний раз напоминали об этом.
– И мы не были, и в дальнейшем не будем, бездеятельным балластом, господин Гидеон. Как и прежде, мы готовы помогать госпоже Дайенн…
– Вы полагаете, Будда – она? Хотя, о чём я, другие два варианта совсем пропащие… Ваш учитель был очень мудр и практически святой, так? Так почему он не мог выражаться яснее?
– Возможно, именно потому, что был мудр. Что за учитель будет только давать ученикам готовые ответы, не побуждая искать ответы самим? Знаете, я говорил с одним вашим соратником, Дримштиктом…
Сзади раздался присвист. Гидеон обернулся и увидел Винтари.
– Он говорил с Дримштиктом? Советую вам подумать о том, чтоб оставить его, господин Гидеон. Я, без ложной скромности, один из главных полиглотов этой команды, но такого достижения я б себе не приписал. Не всякий представит, что такое возможно…
– Арвини, накалина вам в койку! Кто вам разрешил вставать?!
Из-за угла испуганно выглянул Викташ, что-то ремонтировавший в щитке на стене, а вот адресат и ухом не повёл.
– Земляне говорят – «Чего хочет женщина, того хочет бог», мне эта поговорка, в принципе, нравится, однако в своей койке я предпочёл бы видеть что-то более приятное. Ну, запретить мне тоже было некому – госпожа Дайенн занята в переговорах, раннята тоже куда-то убежали… Вот я и решил прогуляться, пока есть такая возможность. Путь наш лежит в космос, когда ещё приведётся размять ножки на тверди земной? Прогулки на свежем воздухе, опять же, очень полезны для здоровья…
Ли’Нор скрестила руки, пытаясь перегородить центаврианину дорогу.
– Во-первых, не исключено, что очень даже скоро – зависит от того, где снова проявят себя наши пряморукие друзья… Во-вторых, где вы здесь собрались искать твердь? В-третьих, с такой травмой головы вам уж точно лучше лежать, раз исцеляться вы собрались воздухом болот!
– Ну, всё же тот райончик, где мы сейчас находимся, можно назвать твердью – иначе б, пожалуй, мы не нашли здесь нашего любимого кораблика, и пришлось бы нам спешно чинить так героически испорченную лебёдку… А что касается вашего предубеждения против болот, так я готов его развеять. В прошлое наше пребывание здесь, которое, теперь кажется, было где-то в другой жизни, я уже гулял здесь…
– И тогда ваша тушка была несколько целее и здоровее.
– Не буду с этим спорить. Но неужели вы думали, что пара выстрелов и особый тилонский вибромассаж уложат меня на лопатки? Жизненно важные органы у меня, уверяю, не задеты!
– В это охотно верю, Арвини, я давно поняла, что мозг жизненно важным для центавриан не является!
– Но вы можете, раз уж вы так боитесь увидеть мой куцый гребень торчащим из болотной трясины, составить мне компанию и лично позаботиться о моей безопасности.
– Уж извините, что не поддерживаю ваш игривый тон, но в отличие от вас я не забыла, что мы на чужой территории, вы ранены, а мой долг беспокоиться обо всех своих коллегах, даже таких идиотах, как вы!
– Это место, конечно, совсем не напоминает мои родные края… Однако неподалёку от нашего семейного гнезда было одно тихое лесное озеро, довольно заболоченное, мы любили гулять там с семьёй…
Следовало признать, параллельно с болтовнёй Арвини они продолжали по зачатку дорожки – трава там была уже порядком притоптана – удаляться от корабля. И следовало признать, от этой болтовни как-то порой щемило сердце, и дело не только в монаде, проникшейся к обоим своим спасителям горячей и непоколебимой симпатией. Он рассказывал о лесе, начинающемся сразу за полями и выгонами – часть из них была уже распродана, часть переходила от арендатора к арендатору, род Арвини перешёл на торговую стезю давно и безвозвратно, и только этот дом сохранял за собой из семейной сентиментальности, о монументальных качелях в форме ладьи – ещё одной семейной ценности-древности, о своей младшей сестре Либертад… А за всем этим Ли’Нор видела – может, и рада бы не видеть – мысли об отце.
Центаврианам сложно сочувствовать – в любом найдёшь предостаточно того, чем он заслужил все свои злоключения. Но этот центаврианин сочувствие вызывал, и дело вовсе не в какой-то сыновней идеализации, на которую всегда нужно делать поправку, когда читаешь что-то в чужих мыслях. Она и сама знала о нём достаточно. Достаточно сухих фактов. Любой нарн слышал о центаврианских тюрьмах довольно, чтоб представлять, что такое – провести там 15 лет. Точнее – не представлять. 15 лет! Как он вообще выжил? Может, условия содержания для центавриан и были получше, но едва ли намного. Точно не для дезертира, оскорбившего всю центаврианскую армию и власть заявлением, что не желает участвовать в неправой войне, несущей Республике не честь, а позор. Он ведь должен был понимать, что после таких слов долго не живут, что его собственная семья едва ли поддержит его, даже будучи в душе с ним согласной, и всё же сказал это. В 17 лет любому, конечно, хочется быть героем, и можно ещё не осознавать последствий своей дерзости, но после в течение 15 лет отказываться подписать эту паршивую бумажку, которая могла вернуть его из каменной могилы в мир живых, затыкать наверняка звучавший голос искушения, говорящий, что война ведь всё равно закончена, так кому какая разница теперь, что если уж он каким-то чудом всё ещё жив – глупо искушать судьбу дальше… Едва ли он мог рассчитывать сломить своим упрямством веками выстроенную систему. Откуда в центаврианине столько отчаянной упёртости, такая способность поставить принцип не то что выше комфорта – выше неба, семьи, родного дома, последнего и так чудом дарованного шанса на жизнь…
Она пыталась обрывать эти мысли, ввиду хотя бы разнервничавшейся монады, но было это не так легко. Монада, по её манере оперировать наиболее значимыми, жизнеобразующими образами, постоянно будоражила в ней воспоминания об отце, а её собственный дар заставлял резонировать с такими же воспоминаниями Арвини. Точнее, не такими же… У неё хотя бы были именно воспоминания. Жемчужины редких вечеров, когда безумно занятый отец мог позволить себе провести время с дочерью – не просто ознакомиться с её достижениями в учёбе, а ответить на её вопросы, рассказать какую-нибудь увлекательную историю, всю глубину которой она поймёт только много позже, когда новой возможности обсудить её уже не будет… У Арвини всего этого не было. Не было даже досады, что отец снова улетел минимум на неделю, а когда вернётся – она, охваченная радостью, сама не сможет вспомнить половину из того, что хотела ему рассказать. И она продолжала эти их обычные словесные пикировки, просто чтобы не думать об этом, не позволять захлёстывать себя с головой, не расклеиваться, когда нужна максимально возможная сейчас собранность…
Г’Вок и Тавелли, вырулив с двух сходящихся тропинок и увидев следующие навстречу две знакомые фигуры, переглянулись.
– Сдаётся, гм, лучше нам развернуться.
– В кои веки, полностью согласен, коллега. Если уж мы выбрались живыми с Андромы, было бы глупо попасть под перекрёстный огонь здесь.
– Удивительно, насколько именно эти двое не любят друг друга… Собачатся больше, чем мы первое время. Я имею в виду, с Алваресом ведь у неё такой неприязни нет.
– Ну, а Алварес только наполовину центаврианин.
– Ну так и она только наполовину нарн.
– Земная кровь – хороший разбавитель, вот что, видимо, из этого следует.
Аскелл вытаращил глаза, увидев входящих в его камеру отягощённых подносом раннят.
– Чем это таким там все заняты, что додумались послать к арестанту детей?
– А нас никто и не посылал, мы сами решили принести вам поесть. Да и сбежать вы всё равно не сможете, всё предусмотрено. А может, и сами не захотите, нам вот почему-то так кажется, – пожал тощими плечиками Эльгард, блокируя замок.
– Было б как-то глупо сбегать на Ракуме, – кивнула Рефен, вручая поднос Аскеллу, – тухловатое местечко, все так говорят. Ну, госпожа Дайенн занята, у неё переговоры, господин Алварес тоже занят, тоже переговоры, кажется, с начальством, уж вы, думаю, понимаете, что тут не до вас… Вот мы и решили приготовить вам поесть.
Тилон, занёсший было вилку над блюдом, поперхнулся воздухом.
– Вы? Вы приготовили? Интересные тут понятия о гуманном обращении с заключёнными.
– Зря вы так. Мы ещё на Атле много наблюдали за тем, как иномирцы готовят пищу. Я уверена, мы всё сделали правильно.
– Если вы меня отравите, взрослые будут недовольны. Я единственный и очень ценный свидетель.
– А ещё мы хотели посмотреть… На ваши руки.
– А что мои руки?
Рефен закусила губу, сканируя Аскелла взглядом.
– Мы не всё можем видеть, конечно. И не всегда понимаем, что мы видим. Мы всё-таки ещё маленькие. Нам интересно посмотреть, как эта штука будет в вас прорастать. Понятно, не так, как это у Альберта…
– А ещё интересно – если вы захотите изменить своё тело, это ведь останется в вас? Вы теперь навсегда останетесь орудием техномага, какой бы расы с виду ни были?
– А вы не планируете в кого-нибудь перекинуться? Времени-то у вас теперь, наверное, много будет…
Аскелл ухмыльнулся.
– А вот это уже как знать. Если только ваши взрослые опять не умудрятся капитально вляпаться…
«Квинрас» стартовал с Ракумы первым, как только полицейские перенесли на «Серое крыло» все свои нехитрые пожитки. Теперь предстоял и их старт.
– Кстати, куда мы теперь летим? – поинтересовался Альберт столь невинно и обыденно, что все слышавшие это невольно вытаращили глаза.
– Мы? – удивлённо дёрнула бровью Дайенн, – разве вы не…
– Вы выпроваживаете меня, госпожа Дайенн? – дружелюбно-насмешливо поинтересовался техномаг, – мне показалось, нам неплохо работалось вместе… Конечно, если я правильно понял из обмолвок госпожи Коул, следующие возможные ваши цели лежат от моих целей строго в противоположную сторону… Зато они ближе. Куда ближе, чем мой дом. И мне хотелось бы ещё некоторое время подержать Дэвида Шеридана под моим наблюдением. Пока, боюсь, рискованно вынимать его из регенерационной капсулы.
«Штат обогатился ещё одним медиком», – хмыкнула про себя Дайенн, но вслух возражать не стала – пожалуй, помочь Дэвиду сейчас действительно больше возможностей у него, чем у кого-то ещё на этом корабле.
По правде, лёгкая досада, которую она всё-таки чувствовала, объяснялась довольно легко – у неё разом отняли всех её пациентов, и она, ещё вчера сгибавшаяся под тяжестью непосильной ноши, вдруг обнаружила, что ей не о ком заботиться, не за кого переживать, и эта свобода была свободой пустоты, она просто не могла так быстро перестроиться. «Наверное, что-то мазохистское во мне есть – сожалеть об этих днях бесконечного страха и бессилия возможно только для идиотки… Впрочем, я, по многим параметрам, она и есть».
Таким образом, стартовали с Ракумы в связке, корабль техномага следовал параллельным курсом. Кроме Дэвида, этим же кораблём летели раннята – Альберт выразился, что их присутствие рядом на пациента, хоть он и пребывает по-прежнему без сознания, действует явно благотворно (учитывая, что он не может слышать их мыслей, настоящее объяснение – видимо, в том, что Альберт действительно боится детей и просто не в силах им отказать) и Диус – которому отказать после того, как не отказали раннятам, было б вовсе проблематично.
Обсуждение дальнейшего курса было недолгим, но довольно жарким.
– Почему всё-таки не Деркта? Лететь до неё немногим меньше…
Илмо посмотрел на Ви’Фара печально.
– Прекрасно понимаю ваши чувства, иметь дело с милым местным населением тут не согласился бы добровольно никто. Но… Во-первых, Охран’кни – при всей нашей заранее любви к этому месту – хотя бы место известное… Оно есть на наших картах. Это последнее, что есть на наших картах в том направлении. Это сектор мёртвых миров, до сих пор мало изведанный. Там, по донесениям рейнджеров, шастает всякое, среди чего пираты – самое знакомое и безобидное…
– Ну да, вот тилоны шастают, в частности, – кивнул Гидеон.
– Деркты на наших картах – нет. То есть, она помечена контурами, гипотетически. Ни название, ни координаты не были нам известны до сообщения Драала. То, что там далее – тем более. Во-вторых – вас не заинтересовал тот факт, что, как в сообщении сказано, неделю назад там сел корабль тилонов, но нет сообщения, что он взлетел оттуда?
– То есть, вы полагаете, что он ещё там?
– Умничка, блестящая логика!
– Вы полагаете, там их база? Хотя в общем-то, почему нет… А он именно сел? Может быть, потерпел крушение?
– Потерпевший крушение корабль тилонов нас тоже устроит. Если есть выжившие – вообще чудесно. Думаю, местные жители отдадут нам их без особых проблем и сожалений, а нам давно пора побеседовать с ними подробно и обстоятельно… Так, чтоб экземпляров было побольше, и покомпетентнее имеющегося…
Спасибо за напоминание об «имеющемся». Аскелл, разумеется, снова был заперт в камеру, от которой успел, наверное, отвыкнуть за время их экстремального путешествия, и у Дайенн теперь была новая печаль – время от времени она чувствовала нестерпимое желание зайти к нему, но прекрасно понимала, что не может это сделать. Одно её появление на его пороге, даже с тарелкой его очередного арестантского завтрака, было немыслимым актом капитуляции. После такого немыслимо б было жить и смотреть в глаза не то что ему, не то что коллегам – самой себе. Нет уж, хвала небесам, нет никакой необходимости, чтоб это делала именно она. С другой стороны, конечно, её нарочитое… непоявление, избегание его будет выглядеть сомнительно в любом случае, по крайней мере, именно для него… Впрочем, уж он-то, сидя там, взаперти, может думать что ему заблагорассудится, лишь бы не у неё на глазах, не ей вслух, подальше от неё, подальше!
Настроение Дайенн совершенно испортилось вечером (условно вечером, по назначенному обстоятельствами времени корабля), когда перед отходом ко сну она поймала и смогла оформить одну мысль, и мысль эта ей оказалась крайне несимпатична – словно, заметив шевеление в траве, она ожидала поймать яркую изумрудную ящерку, а поймала кишечного паразита. Ей казалось, что возвращение Аскелла в камеру, где ему полагается быть, принесёт ей успокоение. Не принесло. И теперь она ощущала временами, будто её внутри стало двое, одна она продолжала повторять, что лучше, чем это, место для него может найтись только в одной из галактических тюрем, а вторая она, невесть откуда взявшаяся, вопрошала, неужели можно приговорить кого-то только на основании расы. Звучало откровенно неприятно, с явственным подтекстом-намёком на такой же приговор для дилгар, например. Её очень бесила эта другая она, спрашивавшая, в чём же, если строго, виновен Аскелл. Особенно после того, как столько сделал для того, чтобы помочь им… да будем честны, была б она жива, если б не он? …Если б не он, она, может, и была бы втянута в это всё равно, но с меньшим грузом на душе. Ну да, помогал – так ведь спасал в разгорающемся пекле и свою шкуру. Может быть, он и довольно молод по меркам своей расы, как обмолвился он пару раз вскользь. Но считать его невинным агнцем на этом основании не стоит точно. Этот невинный агнец заманил, с её помощью, в ловушку Дэвида Шеридана… Полно, возражала другая-она, но ведь он не собирался его убивать! Он нужен ему был живым, чтобы открыть дверь. …Ну да, а потом, значит, он отпустил бы его живым на волю, или даже вернул, откуда взял? Честное тилонское?
Они убили уже достаточно. Пусть не лично он убил тех лабиф, и тех стражников у источника на Сорифе, и того лорканца на Экалте – он такой же, нет оснований считать его иным. Они тилоны. Они те самые, кто продали Ранкезе заведомо опасное оружие, чтобы только отвлечь внимание Альянса от них, что заманили в ловушку и уничтожили полицейские корабли Брикарна… Что им сотня-тысяча жизней в достижении их цели? Какова ценность отдельной жизни для тех, кто способен наштамповать себя пачками из сохранённого банка генов? «Ненавидите призрак своей несостоявшейся жизни, госпожа Дайенн? – явственно прозвучал в голове насмешливый голос этой сволочи, – если б ваш мир был жив – вы были бы тем же самым. Почти тем же самым. За минусом погони за утерянными артефактами, за плюсом не уничтоженного родного мира… Но разве детали важны? Вы так судорожно, отчаянно держитесь за то, что дало вам ваше воспитание, удочеривший вас мир… Вы готовы жалеть меня только за то, что этого не было у меня. Во что вы боитесь превратиться без этого?»
А последующая мысль была такой, что предыдущий паразит показался ей даже симпатичным. Они ведь совсем скоро, возможно, прибудут к вражеской цитадели… Возможно… нет, конечно, только возможно… это окажется снова не его команда, и им снова понадобится его помощь – ну, разве это не лучшее из возможного, когда он может приносить не вред, а пользу? – и он снова, хоть недолго, будет свободен…
К концу дня Дэвид застонал и открыл глаза. Это было не так чтоб неожиданно – Альберт предполагал, что он может очнуться, и заранее приподнял его голову повыше над поверхностью серебристо-голубого желе, заполняющего регенерационную капсулу – прежде Дэвид был погружён в неё целиком, для дыхания к его носу была подведена и закреплена тонкая трубка. Но всё равно Диус вздрогнул – невыразимый страх охватил его. Страх, что хрупкое чудо может развеяться в сей же миг…
– Ты… здесь…
Диус сперва не понял, что это за звук и откуда он исходит. Великий создатель… это же голос Дэвида. Хриплый, искажённый, слабый… разве это его голос? Его, как его и это лицо, в которое физически больно смотреть – сердца словно сжимает и выворачивает когтистая хищная лапа – розово-алые ожоги в плёнке регенерационного геля, кажется, что кожа содрана до мяса…
– Конечно, здесь, а где ж мне ещё быть? За работой над монографией о быте и легендах хурров полиса Ханфранхсе, что ли?
Дэвид улыбнулся – попытался улыбнуться, больная, стянутая плёнкой кожа слушалась с трудом.
– Вообще… это… было бы лучше…
– Вообще, было б лучше, если б ты молчал. После того, чем ты надышался, я представляю, в каком состоянии твоё горло. Точнее, не представляю… Мне думать об этом страшно. Чёрт, я не знаю, на сколько времени Альберт задержался в нашей команде, но я не против, чтоб задержался подольше, если уж он способен тебе помочь… Молчи. Я не буду счастлив, если ты потеряешь голос, поверь. Конечно, ты можешь просто болтать у меня в голове, но знаешь, я просто сентиментально привязан к твоему голосу.
– Это… не очень хорошо, что ты здесь… видишь меня… таким.
– О господи, Дэвид, вот только этого не надо! Чёртову половину жизни вместе, какие могут быть…
– А если я… таким и останусь…
Диус закатил глаза.
– Так, если сейчас пойдёт что-нибудь мелодраматическое – на тему моей сложной душевной организации и центаврианского чувства прекрасного…
– У тебя же… больше никогда не встанет…
– То я найду, чем тебе рот запечатать – если уж не тем, чем обычно, что тебе сейчас, пожалуй, несвоевременно… Дэвид, не зли меня! Я и так достаточно злился за последнее время.
Это было правдой. Злость – неразлучная спутница бессилия. Когда эти чувства перекрываются тревогой, страхом за жизнь дорогого существа – их почти получается не замечать. Но потом… Потом Диус ещё на Ракуме, с неудовольствием, осознал, что в том числе потому остаётся почти всё время подле Дэвида, зло огрызаясь на все уговоры – полно, какова вероятность, что он способен сейчас слышать твои мысли, ощущать твоё присутствие? – что это даёт ему возможность не встретиться с Аскеллом. Слишком сложно будет сейчас удержаться от того, чтоб убить его голыми руками… Он ненавидел его. Ненавидел просто за то, что он вернулся целым и невредимым, а Дэвид – нет, за то, что его машина защитила, а Дэвида – нет. Чёрт возьми, любой центаврианин скажет, что жизнь не просто бывает несправедливой куда чаще, чем справедливой – подлость её обычное состояние, а за каждую улыбку судьбы нужно благодарить, памятуя, что не всегда она – результат твоих личных заслуг и достоинств, а чаще лишь прихоть Иларис, именно сегодня оказавшейся в хорошем расположении духа, но сейчас за эту мутную философию тоже можно было выхватить в морду. Он предпочёл бы, чтобы божество судьбы демонстрировало свой чисто женский стервозный нрав на ком-нибудь другом. На ком угодно другом. Хотя бы на нём, да, у него, как центаврианина, к этому генетический иммунитет.
– Не надо… так.
Он взглянул в лицо возлюбленному – изменённое повреждениями, искажённое переносимыми страданиями, так странно было узнавать в этой горестной маске родные черты.
«Тридцать три года… Он менялся на моих глазах, каждый день и год, но ведь медленно, и я усваивал эти перемены, поступающие в малых дозах. Так было, и так было бы… Даже тогда, когда из признаков взросления эти изменения стали бы признаками старения… Но я не был готов к тому, чтоб он менялся вот так… в одночасье… Я хочу, хочу, чтоб эта регенерационная капсула совершила это самое чудо, которого я от неё ожидаю, которое она обязана для меня совершить. Не потому, чтоб мне… Чёрт возьми, он не должен меняться так. Я хочу естественных изменений… дозированных, какими им полагается быть… Морщин и седых волос, которые придут в свой срок одновременно с моими, но не шрамов, которых не будет у меня».
– Тебе… не за что его… ненавидеть. Дублирующая система… я не пилот. Только он… мог… Основная система… была повреждена… Это было моё желание… подняться туда… Он лишь помогал мне.
«Как тяжело ему даётся каждое слово… И он говорит, говорит, чтобы я слышал. Создатель, я никогда не мечтал быть телепатом, но сейчас, пожалуй, им должен бы быть я, а не он… Транслировать мысли мне в голову для него, наверное, сейчас ещё тяжелее… Или же он… просто не хочет доставлять мне неприятных ощущений».
– Дэвид, мне плевать на Аскелла. Вообще на всё сейчас плевать, кроме тебя. Пожалуйста, прекрати напрягаться так дальше, я знаю, ты сильный и вообще герой, поверь, я убедился в этом не раз… Тебе сейчас нужен отдых.
– Хлорциан… – произнёс вдруг Дэвид, – почему… хлорциан…
Диус невольно обхватил себя руками – захотелось унять накативший озноб.
– Дэвид, умоляю… я слышать не могу само это слово. Потому что они мрази, свихнувшиеся твари, что же ещё. Умоляю, нам обоим сейчас нужно думать совсем не об этом. В отличие от тебя, я не герой, мне некоторых трудов стоит вести себя разумно, думать разумно… Сосредоточиться на том, что действительно важно, а не искать возможностей вернуться и расквитаться с ними, оставить астероидное поле на месте их проклятой Андромы… И тебе нужно быть умненьким, выполнять все рекомендации Альберта и поправляться.
– Нет, прошу… послушай.
Остаётся только смириться, да? В самом деле, а это работает когда-то? Распространённый момент во всех книгах и фильмах, где раненого героя просят поберечь себя, а он пренебрегает уговорами, спеша высказать что-то, что находит слишком важным, в сравнении со всеми доводами разумности.
– Они сказали… рассвет. Не Кьюнгшам. Но они сказали – хлорциан. Почему?
И одновременно ментальная волна ударила в его мозг – не сжатая, концентрированная мысль, как делал он, когда «говорил» в его голове, поток эмоций, хаос образов, мольба о помощи. «Перевод, перевод, перевод».
– Я… не знаю, как это… работает. Их предвиденье. Не картинка, смысл. «Хлор» значит «зелёный», «циан»… не помню…
Диус почувствовал лёгкий приступ паники. «Понять, что он хочет сказать… чем быстрее, тем лучше… ему так тяжело даются слова…».
– Ты имеешь в виду… что они должны были, раз уж так, произнести какой-то… перевод этого названия? – само название по-прежнему, чувствовал он, наводило на него страх и омерзение.
Дэвид слабо кивнул.
Диус почесал затылок, лихорадочно размышляя, что же им это даёт – понять, озвучить это раньше, чем это придётся сделать ему, тридцать с лишним лет вместе всё же сколько-то научили его угадывать ход мыслей партнёра.
– Твоё имя… не переводится. На центаврианский…
– Конечно, потому что оно заимствованное из земного. Дий, Деус, Диус – с одного из земных «бог», один из эпитетов Зевса, если не ошибаюсь… То есть, первое время, понятно, все эти инсинуации про родство с землянами… Ох… ты имеешь в виду, что слово – заимствованное?
Как переводчик, он много сталкивался с примерами, когда заимствованное слово прочно входило в язык, в котором не имело до этого аналогов, либо имело весьма приблизительные, и спустя время люди бывали удивлены, как же много из слов, которые они привыкли считать родными-исконными, на самом деле таковыми не являлись. Много примеров истерий на тему чистоты родного языка, с попытками отыскать в родной речи аналоги для «всей этой иностранщины», чаще всего это выглядело жалко и забавно… Этой теме тысячи лет, потом она увеличилась на порядок, с выходом рас в космос, установлением контактов с другими мирами… И с химическими элементами примерно то же самое, те из них, что распространены и универсальны, имеют свои названия на каждом из языков, а редкие, существующие в немногих мирах, называются сообразно тому, где и кем были открыты.
– Ты полагаешь, и сам… газ… заимствованный?
– Почти… уверен. Зачем заимствовать… только слово…
– Ну, я, конечно, не настолько разбираюсь в предмете… Но разве он настолько сложен… в приготовлении, чтобы его не могли изобрести и на Андроме? Чёрт, да какое это имеет значение?
Дэвид не ответил – он снова погрузился в забытье. Просто утомился… Если бы случилось что-то серьёзное – система оповестила бы, Альберт уже был бы здесь… То есть, он всё равно наверняка скоро придёт, чтобы снова прикрепить к носу пациента дыхательную трубку и погрузить его в гель с головой… Центаврианин остался наедине со своими невесёлыми мыслями. Что ни говори, странное существо человек. А получеловек, полуминбарец – тем более. Чего ему так дался этот… лингвистический аспект? Честное слово, вот это определённо последнее, что его бы сейчас волновало. Тем более что Андрома уже позади, теперь стремиться надо к тому, чтоб забыть её как страшный сон…
Диус сердито одёрнул себя. Это для него Андрома позади. Точнее – он хотел бы верить, что позади, хотел бы так чувствовать на самом деле. А для Дэвида – нет, увы, совершенно точно не позади. Его кожа, его горло и лёгкие обожжены ядовитыми газами. Его чудом успели спасти – и в этом «ему повезло» без труда читалось «могло быть куда хуже». Он, отчасти, всё ещё там – невозможно представить, какие кошмары ему снятся, быть может, в эту минуту… Альберт не делал никаких прогнозов, ничем не пугал, Диус с успехом мог напугать себя и сам. Самое малое, что может теперь остаться Дэвиду – кроме заменяющей практически идеально, но всё же чужой, искусственной руки – это астма. И кто знает, какие поражения нервной системы…
Может быть, Дэвид имел в виду, что этот чёртов хлорциан – раз уж эти агрессивные твари оказались слишком тупы, чтобы изобрести его независимо от других – презентовали им тоже тилоны? С них, в общем-то, сталось бы… Видимо, для Хуррской Республики комплекта лекоф-тамма у них не нашлось…
– Мы уже прибыли?
Арвини оглянулся на коллегу. Золотистая кожа нефилимов, как и нарнская, мало склонна к изменению цвета под влиянием состояния, но сейчас ему казалось, что Ли’Нор очень бледна. Нельзя было сказать, что ей именно что плохо… Монада не то что не враждебна, она даже старается доставлять поменьше неудобств. Насколько это возможно для ребёнка, тем более столь чуждой природы. Но определённо, ей тяжело. Вряд ли это могло б быть легко, делить черепную коробку с кем-то ещё, если ты не шизофреник и это не является твоим естественным состоянием. Арвини как-то осмелел настолько, что предложил Ли’Нор переселить монаду теперь к нему, она отказалась, сказав, что едва ли он с таким справится… Это мог бы быть прекрасный повод поругаться, для нарна и центаврианина, подумал он, но у неё есть некоторые резоны, он чисто физически сейчас не очень готов к каким-либо подвигам. Да и ведь Ви’Фару, например, она не пыталась передать монаду тоже. Скорее, она просто не хочет ни на кого перекладывать такую ношу…
– Ну, не совсем именно прибыли… Как понимаю, ведут разговоры с рейнджерами, базирующимися здесь.
– С рейнджерами, не с представителями местных жителей?
– Я так понял, с ними самими напрямую – проблематично…
Это мягко говоря, подумал он, когда сеанс связи собственно с Охран’кни состоялся.
Планета, половину поверхности которой занимали океан и полярные шапки льда, а три четверти суши – пустыни и полупустыни, к числу густонаселённых не относилась определённо. Данных не было даже приблизительных, но судя по величине и разбросанности относительно друг друга маленьких посёлков, цифра должна быть какой-то совершенно смешной. Посёлки – в среднем в 20-30 домов – располагались вокруг источников пресной воды, которой на планете было удручающе мало, что, видимо, главным образом и мешало её колонизации. Данные по флоре и фауне были так же весьма расплывчаты, но выходило, что ни крупных животных, ни деревьев здесь нет, скот, который умудрялись держать, при скудости пастбищ, местные жители, был перевезён из их родных миров и в местных условиях довольно сильно измельчал. В целом сельское хозяйство находилось ровно на том уровне, который позволял жителям не умирать с голоду – вокруг водоёмов пресной воды располагались поля, всего два вида злаков и три вида корнеплодов, росли низкие кустарники с мелкими, но съедобными ягодами, в водоёмах водилась рыба. Но чем дальше от этих, по местным меркам, оазисов – тем меньше была вероятность встретить хоть что-то живое, кроме почти полностью лысых грифоподобных птиц и их добычи – ящериц и тарантулов.
