Текст книги "Ключ Всех Дверей. Бракирийский след (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 112 (всего у книги 113 страниц)
– Что с тобой? – Илкойненас участливо положил руку на плечо Викташу, – ты сам не свой все последние дни. Наверное, я не в своё дело лезу, наверное, у каждого тут причины для мрачных мыслей есть, только разве кроме Рефен и Эльгарда, только их мира это всё, может, и не касается… Хотя тоже как сказать, Дэвид Шеридан ведь им не совсем чужой… Но может, поделишься? Сочувствие – невелика помощь, но и оно бывает не лишним.
Викташ опустил голову, постукивая ногтевыми пластинами друг о друга.
– Простите. Сам уж понимаю, что это видят, и что беспокоятся, и что подойти с расспросами не решаются, хотя чего не решаться – сроду дрази не кусали никого… Стараюсь на глаза вот не попадаться, настроение не портить никому. Понимаю же, не мне одному плохо, и не хуже всех мне… Вон, Алваресу – тому тяжче. Или принцу-переводчику… А мне – чего… А я тут женщину встретил. Лучшую на свете женщину. Вот надо ж так – полный Захабан, и полный почти что Шамбах, и где я не бывал ещё, на Загросе только не был, а свою женщину на планете, которой нет на карте, встретил. И как будто, я ей даже нравлюсь чуток… Но со мной она не полетит, это уж ясно. Она родилась здесь, её отец генерал был с дразийской базы тут, тут жил, и семью привёз… Старший муж и отец двух дочерей, имел право, великая шишка… А она вот сбежала от него, присоединилась к повстанцам. Её отряд Угму освобождал. Такой нигде никогда я уже не встречу, нет другой такой… Здесь её земля, не на Захабане, не ещё где. Здесь. Здесь её война была, здесь её победа, здесь её будущее – её отряд, её друзья, её работа – отстраивать теперь всё, раненых лечить, голодных кормить, это вот ей нужно, а не миры какие-то, которых она не видела никогда… И я остаться не могу – я не праздный путешественник здесь, на мне мундир, если не прямо сейчас, так это ничего не значит… Так бы попросил я, чтоб вы обо мне как о мёртвом заявили, и остался бы тут, поди, и мне б нашлась работа… Но нельзя так.
Илкойненас вздохнул.
– Будущее как никогда, не определено. Скоро, возможно, мы все окажемся заложниками совсем не нужных нам войн… Я всё же надеюсь, конечно, до войн не дойдёт, ну, претензии, ну, санкции, штрафы, исключение кого-нибудь из Альянса, бойкоты-блокады… Но не война уж сразу…
– А почему ж не война? – бесцветным, усталым голосом пробормотал Викташ, – мир был слишком долго. Уж кто как, а я насчёт своей расы иллюзий не таю, им по-прежнему война что мать родна. Иначе б они таких тёплых, хоть и исподтишка, отношений с хуррами и гроумами не имели, с нарнами перестали цапаться – ну так с бракири, транталлилами, хоть кем-нибудь… Не махать кулаками пятый десяток лет – это ж для дрази как чешую разом сбросить. И шашней с пиратами и чужих мелких войнушек мало уже становится, осторожность, интриги, чужими руками что-то делать – это дрази противно, навроде как мертвечину жрать. Когда армия есть, военные разработки всякие есть, а применить это некуда – это как? Свернуть военную индустрию, как аббаи и хаяки, они не согласны, в этом у нас культура, менталитет, дрази если не воин – так и не дрази… Да и много кто не согласен так-то. Проще сказать, кто у нас пацифисты не на словах, а на деле – пак’ма’ра да денеты, в самом деле, ну, и ранни. Так и кто они в галактике, кто на них равняться будет? Чего и Дайенн вон мрачная ходит – понимает, что её касте тоже сильно давно никто повода не давал… Алварес понимает, что его вот мир первым не начнёт – так с него начать могут, не потому, чтоб они тут в чём-то виновны, они-то меньше всех, а просто, раз уж можно. Земляне те же, если их из Альянса попрут – так первым делом, или нарны – кто ближайшие-то, если Альянс распадётся, так и им ничто не помешает, увеличить территорию, а между ними и маркабским как раз Корианна как бельмо на глазу… Принцу вообще знай гадай, с кем дорогая родина сцепиться пожелает… Император, конечно, не дурак, но так поэтому Центаруму надоел хуже горькой редьки, двадцать лет без патетических речей о владычестве над галактикой – это ещё хуже, чем дрази без драк… Открыли мы, как выражаются земляне, ящичек Пандоры… Уж не знаю, правильно ли я это выражение применяю, то Гидеону виднее… Вот сижу, смотрю на это всё, – Викташ обвёл широким жестом раскинувшуюся перед ними горную долину с тренировочным лагерем, где отрабатывали стрельбы корлиане – завтра им предстоит переброс на острова Кажджуб, где окопавшиеся земляне и дрази деятельно грузят бомбардировщики содержимым своих богатейших складов, – думаю о том, что там, дальше, чего глаза мои отсюда не видят, но сердце видит… О городах этих, людях этих, об Алаш, которая там сейчас, грузовики с медпомощью ведёт… Если б только так можно было сделать, чтобы война эта, которую там наши, с жиру бесящиеся, выносили, сюда опять не пришла! Если б только один какой-то мир можно шапкой-невидимкой накрыть было, пусть бы это этот был. Не потому, что тут Алаш моя. А потому, что хватило с них. Снова какие-нибудь торговцы жизнью и смертью им «покровительство и защиту» пообещают, снова зажравшихся колонистов отсюда выкидывать – так жизнь даже над нарнами не издевалась. И вот как мне не паршиво б было? Не так и не прав Дэвид Шеридан, дубиной бы из них всех эту любовь к войнам выбивать…
– Мы не поклонники войны. А мы не самородки и исключения наших миров, есть и ещё такие, и их немало.
– Есть, конечно. Да только и чего? Мы, конечно, не солдаты – но и не монахи-проповедники какие-нибудь, и не врачи и не пахари даже. Мы полицейские. Мы просто эту глубинную жажду сражений во что-то полезное, доброе сумели направить… Не каждый это сумел. И потом – что, ну и сотни нас, ну и тысячи, ну миллионы даже – кто нас слушать будет? Решения принимаются не миллионами, а парламентами, ассамблеями и конкретными царьками. Скажут – иди исполняй долг перед родиной, а пацифизм и мирные надежды пока дома полежат.
– Вот тут ты не прав… Но об этом ты лучше с Алваресом поговори, он лучше меня объяснит. Смотрю, нас от штаба Дайенн зовёт. Надрывается, бедная… Передатчик-то ты не взял, и я тоже, молодцы оба… Пошли, хорошие новости, надеюсь.
Новости настигли даже раньше того, как они дошли до входа в пещеры штаба. Чёрная точка, появившаяся в небе, стремительно росла.
– Никак, корабль? – Викташ приложил ладонь козырьком ко лбу.
– Корабль, – уверенно проговорил Дримштикт, которому солнце было куда меньшей помехой.
– Это не анлашок и не полиция, – Илкойненас помрачнел, – и раз уж они смогли пройти…
– Немаленький… Ну, поди, наши местные друзья вооружённым взглядом уже разглядели, чего нам ждать… Принадлежность я лично не определю. Не дрази, не земляне, не врии точно. А кому ещё так срочно сюда приспичило?
– Да уж хотелось бы знать, кому «повезло», за кем они… Заодно с каким заявлением, если вообще утрудят себя…
Корабль скользнул над дальним краем полигона, где сейчас джи-лаи спешно ремонтировали слегка пострадавшие от усердия молодого пополнения тренировочные укрепления, и выбрал для посадки каменное плато над северным краем долины.
– Могу я представить, – подошедший к группе Диус передал Викташу массивный бинокль на широком ремне, – местным они уже представились на подлёте. Собираем нехитрые пожитки, ребята, это за нами всеми, нам без кавычек повезло. Это корианский корабль.
В свете щедрого, стоящего в зените солнца ярко сияли алые буквы «Ф.Д» в контуре-звезде. Тяжёлый крейсер космофлота Советской Корианны «Феризо Даркани» открывал посадочный шлюз.
– Ну конечно… Что ещё я мог увидеть-то, как не тебя… – Лоран устало отвернул полное тоски лицо. Сил на злость уже не хватало.
– Господа бога, с лёгкостью, – Вито подкрутил регулятор наклона изголовья кушетки с учётом прихода пациента в сознание, – правду говорят, дуракам везёт. Лишь потому, что тебе попались ещё более конченые идиоты, чем ты сам, ты каким-то чудом жив.
– Ага. Твои наёмнички чуть меня не пришили, а виноват я, конечно. Куда б я без твоей заботы-то… А жив я благодаря Люсилле, вообще-то.
– Это не мои наёмники. Хансо Лацера я бы никогда не нанял. Об остальных двоих и говорить нечего. Я, разумеется, обстоятельно поговорил с тем, кто допустил утечку не в те уши, но по правде, этого следовало однажды ожидать. Я понимаю, немыслимо, конечно, упрекать тебя в том, что ты не подумал, что для кое-кого можешь оказаться лакомым куском – тебе же не нужны мои деньги! Зато вот им они нужны, если уж не все, то энная сумма… Ну и в том, что к обычной шпане, под воздействием веществ равно легко и грабящей, и убивающей, ты тоже оказался не готов – хотя вот это уже непонятно, почему. Не могу не похвалить, конечно – прятались вы хорошо… от меня. Но как долго надеялись? Самое большее месяца через два, при всём том, сколько в чужом регионе готовых содействовать… Куда вы собирались бежать дальше? Мест на этом континенте, куда мне сложно добраться, не бесконечное количество. За океан, в другую колонию, вовсе из Синдикратии? Лучше я развею твои иллюзии, чем их развеет жизнь. Тем, кто от кого-либо скрывается, редко везёт найти беспечальный райский уголок. В основном им везёт найти гнусную дыру, где далеко не всегда царит атмосфера трогательной братской взаимопомощи. Люсилла, положим, привыкла к чему-нибудь подобному и умеет выживать в таких местах, ты – нет. Тебе всегда пришлось бы зависеть от неё, держаться за её спиной, быть по сути ещё одним ребёнком на её шее. Ты действительно хотел именно этого? Это не вопрос для дискуссии, только для размышления, для дискуссии сейчас не время. Раньше, чем ты будешь готов к переводу в госпиталь Бринколо, ничего всё равно не решается.
– Стой… – Вито уже направился к двери, как хриплый голос окликнул его, – Вито… Я, конечно, сию секунду никуда подорваться не могу, ни обнять ни ударить тебя, но говорить я способен. Я не хочу, чтобы ты хоть как-то… хоть чем-то сейчас донимал Люсиллу. Она моя жена, хочешь ты этого или нет, и у нас дети, тоже хочешь ты этого или нет. И я не собираюсь её бросать вообще-то никогда, и она меня. Ты должен смириться, раз уж не хочешь принимать её. Хотя Раймон ведь принял, в чём проблема-то? Это он мой отец, а ты отчим, и его, скажем так, благословление, приоритетнее, не находишь?
Вито резко развернулся.
– Ты слышал мои слова? Роскоши для дискуссий у нас нет. Я не могу торчать здесь ещё два часа, выслушивая твои пламенные воззвания, это больница, и я точно так же подчиняюсь правилам распорядка, как и ты. И дел у меня ещё полно.
Лоран зашипел, хвост нервно задергался по постели.
– Я хочу поговорить с отцом!
– Говори сначала с врачом, – ласково ответствовал Вито, уже взявшись за ручку двери, – впрочем, я твоё пожелание, разумеется, передам.
Высокое стрельчатое окно торца коридора света давало мало – впрочем, для этого и не было предназначено. Имевший за свою историю всего два капитальных ремонта госпиталь Марии Оранты города Лахрема сохранил практически нетронутым чистейший образец колониальной архитектуры – смесь бракирийского классицизма и заимствованной у землян итальянской готики, и все торцевые окна были витражными, рисунок витражей органично продолжался мозаичными панно по стене. Конкретно эти витраж и панно изображали сцену воскрешения Лазаря, свет длинной люминесцентной лампы бликовал на золотых нимбах и крыльях ангелов под самым потолком. Люсилла разглядывала композицию с явным и неподдельным, кажется, интересом. Это могло быть оправданным – панно недавно было отреставрировано, пожертвованная миссией Братьев Надежды Христианской мозаика славилась качеством на весь континент.
– Даже если я действительно настолько тихо ступаю, – молвил наконец Вито, – ты не можешь сказать, что не заметила моего приближения. Я бы не поверил, что твои способности внезапно покинули тебя.
– Вы можете подумать обо мне всё, что угодно, господин Синкара, и я всё равно никак не могу вам в этом помешать. Поэтому вы можете совершенно спокойно сказать мне всё, что намеревались сказать, мои ответные реплики всё равно не имеют никакого значения.
Вито тихо скрипнул зубами.
– Ты могла бы, по крайней мере, повернуться ко мне лицом, из элементарных соображений вежливости. Я мог бы решить в обход тебя очень многие вопросы, но в целях экономии времени начал с тебя. Насколько я знаю, твоя мать не держалась официально никакой религии, однако у меня есть сведенья, что крещена по католическому обряду ты была. Доподлинно выяснить это не могу, миссия Сестёр Жён-Мироносиц, к которой относилась церковь города, где вы тогда жили, сейчас реорганизована, и в записях у них сейчас существенный беспорядок. Венчать некрещёную или крестить тебя повторно будет в равной степени оскорблением церкви, поэтому лучше тебе внести в этот вопрос ясность. Вопросом поисков крёстных для тебя, если ты всё же некрещёная, займётся твой отец, это не подлежит обсуждению, назначение крёстных для одного из детей – на выбор – и свидетелей для венчания он уступает тебе. Но имей в виду, они должны принадлежать к католической церкви, так что подозреваю, вам обоим придётся в этих поисках нелегко… А остаться некрещёными или быть крещёными по обрядам какой-нибудь секты я своим внукам не позволю.
Люсилла не дала ему договорить, повернув к нему совершенно ошарашенное лицо.
– Господин Синкара! Вы не могли бы это… помедленнее? Мы всё ещё говорим на одном бракирийском языке, или уже на разных? Вы… венчание, крещение… серьёзно?
– Вопросы морали, Люсилла, как бы ни странно это было слышать от меня, не всегда прощают пренебрежительное отношение. В свои годы вы не осознаёте в полной мере вес и груз этих вещей – семья, дети, будущее. Вы пытаетесь жить легко, играючись, потому что вы сами ещё дети. Вам кажется, что если вы топнете на жизненные обстоятельства ногой – они покорно подожмут хвост. Но от всего огромного мира вокруг не отмахнёшься, как от надоевших со своим менторством взрослых. Вы, конечно, поняли бы это спустя годы… Но я не могу позволить вам упустить эти годы, потому что речь идёт уже не только о вас, но и о детях. И им нужны имя, материальная защищённость, достойное образование и поддержка семьи, считаете ли вы это сейчас важным или нет. Можешь считать меня кем угодно, но они будут детьми законного брака, будут жить в доме, принадлежащем их фамилии, и обучаться у учителей тех школ, которые заканчивали я, мои братья и сёстры. К тому времени, как Лоран встанет на ноги, всё должно быть готово. Большая часть этих забот, конечно, всё равно лежит не на твоих плечах, но то немногое, что зависит от тебя, уж будь добра выполнить. К сожалению, мне прямо сейчас нужно возвращаться в Бринколо, но мы к этому разговору ещё вернёмся не один раз.
– Нет уж, стойте! – Люсилла, переваривая услышанное в ступоре, с остановившимся взглядом, позволила Вито сделать несколько шагов по коридору в направлении лестницы, но дойти до неё она не собиралась ему позволять, – у вас, конечно, милые и предельно приятные манеры… Типичные для вашего круга, чего уж там… Но хотелось бы ясности. Вы, значит, даёте согласие на наш с Лораном брак… аж прямо настаиваете на нём, так очаровательно… Даёте детям свою фамилию… Ну, это конечно, моя фамилия вас не устраивает совершенно…
Вито обернулся с непроницаемо-кислой миной.
– С твоей фамилией, полагаю, можно что-то сделать, но это меньше всего моё дело. По крайней мере, фамилия отца, если уж не фамилия деда – тут законы Земного Альянса и Синдикратии схожи – это уже приемлемо…
Люсилла, скрестив руки на груди, прошлась вдоль стены и развернулась, преградив будущему свёкру дорогу.
– Однако, интересный вы человек, господин Синкара. Я теперь понимаю, почему Лоран сбежал… Из всего, что было здесь наговорено – мне даже не хочется сейчас подробнее останавливаться на что там с моим откуда-то взявшимся отцом и тем более дедом и при чём здесь к тому же Земной Альянс – можно вывести заключение, что вы насыщенную программу бурной деятельности наметили во имя спасения доброго имени семьи Синкара и чтобы только не дай бог не говорить, как сильно вы перепугались за Лорана и как не хотите его потерять. Нет, понятно, мне ли в этой ситуации жаловаться, какие бы у вас ни были причуды, но просто хочется знать, мне к чему себя готовить – вот такими ваши взаимоотношения с Лораном и его отцом и наблюдать? Вам настолько легче распоряжаться, приказывать, запрещать или разрешать, чем просто сказать, что любите их и они вам дороги? Вы говорите о важности и ценности семьи, но разве в семье не главное – доверие и открытость друг к другу? Я, знаете ли, телепатка, и я насмотрелась в своей жизни такого кино, когда люди живут под одной крышей, делят постель и все жизненные тяготы, но не могут нормально поговорить о своих чувствах, тут у них нагорожено три тыщи чёртовых городищ. Конечно, у многих рас принято говорить, что любить нужно, не ожидая любви взамен, наверное, и у ранни так, но зачем это нужно, если вы любите Раймона не меньше, чем он вас? И как вы ожидаете хотя бы какого-то принятия со стороны Лорана, если не можете сказать его отцу, что любите его?
– И я должен вот это всё слушать при том, что ты даже не знакома с Раймоном.
– Ну да, за исключением того, что видела вас, когда вы входили в госпиталь и поднимались по лестнице, достаточно продолжительное время…
– Ранни не поддаются телепатическому сканированию.
– Зато вы поддаётесь прекрасно. В общем так, или вы сейчас идёте, объясняетесь и с Раймоном, и с Лораном, или за вас это делаю я. Мне, конечно, воздействовать на вас совершенно нечем, но раз уж я всё равно завишу от вашего произвола – то какая мне разница? Хуже обо мне думать вы уже не будете.
Когда завибрировал сотовый телефон Вито – это был просто очередной звонок, их, конечно, было меньше в последнее время, чем месяц назад, и все они мало что меняли в состоянии перманентного тоскливого напряжения внутри – Раймон находился на первом этаже их дома, и ему казалось, что он очень медленно, путаясь в полах длинного халата, поднимался по винтовой лестнице, тем медленнее, чем больше слышал в голосе Вито того, что заставляло сердце смутно сжиматься от неясного пока предчувствия. Но когда он очутился в комнате, где Вито судорожно искал свою рубашку, одной рукой натягивая джинсы, а другой держа телефон у уха, ему показалось, что его ноги просто перестали слушаться.
Вито тогда особо не объяснял – некогда было, просто сухой факт – сын в реанимации. Раймон, когда они выскочили на улицу, почувствовал тот же приступ дурноты и головокружения, как тогда, много лет назад, когда он расцепил их переплетённые пальцы с Марией, когда её рука безвольно упала на плед, а его руки схватили младенца – крохотное существо, которое зашлось непрерывным плачем. Он тогда только и успел, что накинуть на мальчика свою кофту, обернул его, такого как есть, ещё в материнской крови, выскочил из своего убежища и со всех ног побежал по снегу к ближайшему селению, где среди минбарцев, он помнил, было и несколько людей. Он кричал, спотыкался об острые выступы снежных глыб, резал голые ступни, но бежал вперёд, практически не чувствуя боли. Боль была другой. Ему казалось, что его просто разорвёт от того огненного шара, что разгорелся в его груди.
Когда к нему навстречу выскочили люди – это было двое мужчин, они подхватили его под руки, потому что сам он уже идти не мог, силы словно покинули его. Ребёнка забрали женщины из его дрожащих рук, а он через время вернулся к убежищу. Он прекрасно помнил это ощущение – потери, растерянности, отчаяния. Он то и дело возвращался к постели, где всё так же лежала Мария, устремив уже ничего не видящий взгляд в потолок, сжимал её руку и ронял на холодную кожу слёзы. Он помнил, как хоронил её, каким жалким клубочком на дне ямки во льду она смотрелась. Всё, что он любил, всё, ради чего жил, лежало теперь там, колени к груди, руки обхватывают голову, глаза безмятежно закрыты. А потом Раймон вспомнил о том, что она оставила ему, и так же, как в первый раз, он бежал к селению, он прижал к себе сына, и, наконец, горе отпустило свою мёртвую хватку на его горле. Он улыбался, прижимая к себе копошащегося младенца, чувство обретения чего-то настолько родного дало ему силы жить.
Но он вновь его потерял, тогда, когда Лорана похитили пираты. И ощущение беспомощности, беззащитности перед неведомой и всесильной бедой стало его спутником на всё то время, когда он не имел надежды, не имел даже средств к поискам. Много позже он узнал, что Лорану повезло, он встретил Элайю Александера, и кто бы что ни говорил о нём, Раймон был в глубине души благодарен этому парнишке. По крайней мере, сын был жив. И относительно здоров.
Но все эти месяцы, которые Раймон не мог расслабиться, в двойной тревоге, за того, кто неизвестно где сейчас и за того, кто рядом, те дни, которые Вито проводил в бесконечных разъездах по континенту и поисках, отозвались в нём гулким эхом. И сейчас, приехав в больницу, Раймон почему-то был уверен, что просто не выдержит, увидит умирающего сына и свет померкнет, ничего уже не будет. Вито, сам далёкий от спокойствия настолько, что об этом не стоило и говорить, старался подбодрить его всю дорогу, пусть получалось это неуклюже и нервно – это не вина Вито, осознавал ли он это вовсе, его собственное состояние не очень было им осознано, но он понимал, что сейчас происходит с Раймоном, он уже научился читать по всегда спокойному лицу ранни эмоции, очень далёкие от спокойствия. А может это была человеческая интуиция?
Первые два дня Раймон просто просидел рядом с сыном, всё держал его руку в своих, и молился, непонятно чему или кому, просто просил вселенную не отнимать у него ребёнка. Вито приходил в палату, тихо присаживался рядом, и Раймон как никогда чувствовал свою любовь к этому странному мужчине. За помощь, за сочувствие, за всю ту страсть, что он дарил ему, и за молчание, которое Вито не нарушал, заходя в палату. Лишь изредка чуть касался его плеча, проводил по волосам или целовал в щёку.
После того, как Лоран первый раз пришёл в себя, и Раймон наконец почувствовал, что снова способен соображать, Вито сказал, что Люсилла и дети тоже находятся здесь, в госпитале – нет, они не ранены, у Люсиллы был глубокий шок, и это обычная мера в связи с этим, заключение врачей необходимо в материалах дела, а дети в порядке, в тот момент они были в надёжном укрытии позади дома. За эти два дня Вито успел увидеть их, во время обследования для оформления медицинских карт, переговорить с врачами, переговорить с полицией и достичь взаимопонимания – предъявлять обвинение ни Лорану, ни Люсилле не будут, даже без показаний Лорана, при одних только показаниях Джело, очнувшегося за день до Лорана, понятия превышения меры самообороны в бракирийской системе правосудия не существует, переговорить ещё много с кем… Согласившись, в общем и целом, со всем, что сказал Вито, Раймон отправился сделать то, о чём не смел думать всё это время – посмотреть на внуков.
Люсиллы в тот момент в палате не было. Рядом с колыбелькой стоял мужчина-бракири, Эркена Джани. Раймон уже слышал от Вито о том, что он здесь, о том, каким сочетанием настырности Вито и удачи было то, что он здесь – кораблей с Яноша в сторону Экалты не предполагалось, но заслугой умения Альтаки давить и скандалить такой корабль нашёлся, и возражения по поводу его посадки были подавлены в зачатке, о его отношении, прошлом и грядущем, к их истории… Подойдя поближе, ранни посмотрел на маленьких существ, сейчас крепко спящих, и во сне касающихся хвостами друг друга. Раймон улыбнулся, наверное, впервые за дни, что провёл в больнице, коснулся пальцами рыжей головки, стараясь не задеть длинными ногтями и не поранить.
– Года три назад сложно было б представить, что осознаешь себя отцом и дедом практически одновременно, – проговорил Эркена.
Раймон перевёл взгляд на мужчину, и подумал о том, что, наверное, этому нежданному теперь уже родственнику ещё сложнее, чем ему самому. Лицо мужчины было уставшим, но счастливым, каким-то отстранённо-безмятежным.
– Да, вы правы… Знаете, хотя бы просто то, что они сейчас с нами, уже даёт нам силы. Я мог только надеяться, что с моим сыном всё будет хорошо – как ни мало он приспособлен к жизни, тем более в этом новом, чужом для него мире, но он взрослеет, все взрослеют однажды, хотя мы, ранни – медленнее, чем вы… Но я даже представить не могу, что значит для вас… Узнать о том, что у вас есть дочь и практически тут же её лишиться, хоть на время, но мы ведь не знали, на сколько времени.
– То, что я понимал, что в этом нет моей вины, глобально не делало ситуацию легче. И теперь не делает. Больше не нужно изводить себя бессмысленной тревогой от неизвестности, но непростых разговоров будет ещё много. У меня как не было слов для них, так нет и сейчас.
– Возможно, вам просто нужно начать разговор, а слова сами подберутся. В конце концов… Обретение семьи – это ведь счастье, думаю, она тоже будет счастлива, что теперь у неё есть отец. Знаете, тут можно многое сказать, про традиции и про кровные узы, но главное ведь то, что вы для неё делали, делаете и ещё будете делать. Пусть вы не знали о ней ранее, но ведь в том нет вашей вины, и даже понимая это, постарайтесь себя в этом не винить. И дайте ей самой сделать выбор – принимать вас или нет. Не продумывайте сценариев вашего разговора, просто сделайте первый шаг.
Эркена отошёл от кроватки, устало потёр лицо ладонями.
– Мир на пороге кризиса, мы на пороге больших перемен в нашей жизни… Можно сказать, что вожжи из наших рук выпали, и события развиваются стремительнее, чем к тому готова наша психика. Но иного выхода у нас нет, кроме как продолжать действовать в водовороте, который мы не смогли оседлать… Это никогда не было легко. И нам останется только надеяться, что им справиться будет легче, чем нам.
Выглянувший из-за двери палаты Вито тихонько, чтобы не потревожить детей, позвал ранни в коридор. Раймон, смущённо улыбнувшись Эркене, проследовал за человеком, коротко предложившим ему немного пройтись. Разговор… Было понятно, разговоров уже было много за последние дни, и будет ещё много – у Люсиллы с этим неожиданно обретённым отцом, и, наверное, у Лорана с ним же… Как многое может измениться за пару дней, и к самым серьёзным переменам заранее невозможно подготовиться, хоть, казалось бы, и настраивал себя на них. Сознанием ранни невозможно представить, что чувствует человек, который не спал двое суток, насколько он вымотан морально и физически, тем более если учесть, что в таком режиме он жил уже несколько месяцев. Однако и ранни знают, что такое усталость, по крайней мере, моральная, что такое нервное напряжение в постоянном ожидании новостей – возможно, не очень хороших. Раймон наблюдал это в течение долгих месяцев, день за днём и ночь за ночью размышляя, как у Вито достаёт сил, и когда эти силы кончатся… И видимо, ему предстоит услышать, что закончились они сейчас. Опустив голову, ранни просто шёл следом за человеком, чувствуя, как сильно бьётся это уже ставшее для него родным сердце, видел напряжённые плечи Вито, и мечтал, чтобы всё наконец было уже сказано. Чтобы наступила пугающая ясность – что с него хватило бесконечного решения чужих проблем, с бесконечным отторжением, неблагодарностью главного, будем честны, источника этих проблем. Разве мало примеров расставаний из-за того, что дети не приняли кого-то нового у отцов или матерей… И говоря честно, Раймон сам уже устал извиняться за сына, пытаться сгладить острые углы. Теперь, когда жизнь Лорана вне опасности, он сможет справиться со всем, и пусть уж небеса упадут сразу, чем будут медленно опускаться, пока не раздавят его ощущением безнадёги, усталости и пустоты.
Вито остановился у лавочки в небольшом саду при госпитале. Раймон, задумавшись, случайно натолкнулся на его спину, на секунду позволяя себе, пусть даже в последний раз, сжать эти плечи, вдохнуть запах этих волос, и уже почувствовать боль разрывающегося сердца. Длинные смоляные волосы, затянутые в хвост, были переброшены через плечо, и Раймон стал перебирать их пальцами, чтобы хоть как-то постараться успокоиться. Он сел напротив Вито, обеспокоенно заглядывая ему в глаза, стараясь, чтобы слёзы, застывшие в глазах, не прочертили розовые блестящие дорожки по щекам.
– Вито… Прежде чем ты начнёшь говорить, позволь мне сказать кое-что. Я благодарен тебе за всё, что ты сделал для меня, я не знаю, как выразить тебе свою признательность… Ты был единственным, кто поддерживал меня всё это время, кто помогал мне, кто держал меня. И, хоть я и понимаю, что ты, возможно, считал это своим долгом, ты вовсе был не обязан… Я даже не знаю как сказать тебе, как много ты для меня сделал…
Голос всё же сорвался, и Раймон, опустив голову, замолчал. Предательские слёзы всё-таки взяли верх. «Вот и всё…» – подумал он, стараясь успокоиться, понимая, что должен был быть готов к этому уже давно.
Вито вздохнул. Мягко говоря, мог ли он ожидать и рассчитывать, что начало разговора будет лёгким и приятным. За эти дни, конечно, если и оставались они наедине, то не до объяснений как-то было, не до разговоров о жизни в общем, жизненная конкретика как-то не давала, ну наверное, не даст и теперь… Но чего он хотел, готов он или не готов, а Раймон тут полностью прав, и принять это придётся, как бы ни хотелось, чтобы это… ну, хотя бы было несколько позже, потом…
– Раймон, я знаю, что вёл себя в последние дни не самым понятным и приятным образом… Впрочем, не знаю, вёл ли я себя понятным и приятным образом когда-либо за эти почти четыре года… И я понимаю, что любой лимит терпения заканчивается однажды, и чаще всего тогда, когда мы к этому готовы меньше всего… Ты не обязан был молчать так долго. Не стоило, совершенно не стоило. Если тебе не нравились какие-то мои действия и решения, тем более если не нравились они все… Я как-то догадываюсь, что то, что я делаю сейчас, может быть уже как-то слишком, но твоё молчание вполне развязывает мне руки, в своей заботе я теряю границы раньше, чем способен задуматься о их наличии. И то, что я предупреждал об этом, тоже меня не оправдывает. Я говорил, что вы мне дороги, что вы часть моей жизни, и да, я распоряжаюсь вами именно как частью моей жизни, важной частью, которая я не могу позволить, чтобы была мне не подконтрольна… Я совершенно не представляю, что я мог бы сделать, по крайней мере, сам, добровольно, чтобы не действовать с вами тиранически и при том чтобы вы остались в моей жизни, если у тебя есть такое решение – я надеюсь на него, но подозреваю всё же, что решения нет, и мне совершенно не хочется слышать продолжения… Но тем не менее, я должен и буду его слушать.
