Текст книги "Ключ Всех Дверей. Бракирийский след (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 59 (всего у книги 113 страниц)
Сержант задумчиво покивал.
– Ну может, и разумно звучит… По правде, так думал я, вы кого-то с той базы освободить хотите… Ну да не силён я в хитросплетениях. Ладно, значит что-то, из другого времени притащенное. Ну, и выясните вы это. Что дальше делать будете?
Гидеон развёл руками.
– Понятия не имею. То есть, глобально. В основном – драпать с добытыми сведеньями. Я не таю иллюзий, что мы сможем обезвредить это на месте. И не таю иллюзий, что мы все сможем выбраться оттуда живыми. Но хотя бы кто-то. Мы должны знать, с чем предстоит иметь дело. Да в общем-то, это и тебе знать неплохо. Я в целом патриот и в других патриотизм поощряю, но сейчас я подумал бы о билете с Андромы куда-нибудь. Может быть, удастся отправить это во времени обратно – пока не рвануло или чего-нибудь ещё. Может быть, удастся отключить хотя бы эту машину… И по крайней мере, на какое-то время удастся отвлечь базу от Рувара, и вытащить наших друзей. Хотя вот это даже не знаю, получится ли, они за вас, дураков, душой болеют и не очень хотят, чтоб им в спину полыхнуло взрывом.
Хурр неторопливо прошёлся от стены к стене маленькой комнаты.
– Как-то ты всё мрачно рисуешь, землянин.
– Я землянин. Мы такие вещи хорошо знаем. Сами грешны любую дрянь, которая нам не по уму и не по силам, тащить и экспериментировать. Вот, лично моя вершина желаемого – отправить то, что они там нашли, по прежнему адресу, отключить машину раз и навсегда, погрузить всех тилонов, сколько их тут уже есть, на наш корабль, и отбыть с вашей прекрасной планеты. В своих революциях и дележе территории разбирайтесь сами. Нам нужны наши коллеги и преследуемые нами преступники. Ну, если они уже с мордами ваших чиновников – не обессудьте. Новых наберёте, с ряхами не хуже.
Хурр снова кивнул.
– Что ж, землянин, если всё так, как ты говоришь… Цели твои благовиднее, чем я думал, а риски больше.
– Сколько?
– Чего?
– Ну, я правильно понял, ты ведь по оплате скорректировать хотел? Вроде как, риски мои выше, так и не скупитесь тогда? Господи, ну и народ… А я думал, это бракири торгаши… У вас мир на волосок от гибели, придурки, о каких ты деньгах? Они в могиле тебе не пригодятся!
Риогорнатто, продолжающий мерить шагами невеликое расстояние, повернулся.
– А я и не о деньгах, землянин. Мне, знаешь, вот твой интерес важно было понять, что лично для тебя в этом деле. Думал, у тебя на базе кто… Ну, не на базе, в Руваре – един чёрт-то. Так вот – на что ты готов, чтобы друзей спасти?
– В смысле, на что готов? Что я головой рискую, это для тебя не очевидно?
– Ну да… Так-то оно верно… В общем, так. С «союзовскими» у меня свой расчёт, а с вами свой. Потому как если у меня во взводе тех четверых обнаружат – так никто и не поймёт ничего, они моих ребят не видали, хурры да и ладно. А вот если троих инопланетников – так тут уже другой разговор. Соображаешь?
Гидеон нетерпеливо перекатился с пятки на носок.
– Я и спросил. Сколько. Только вот беда такая, я забыл дома свой туго набитый кошелёк. Но всем кораблём мы тебе потом скинемся… если живы останемся.
Хурр повернулся и уставился на него в упор, скрестив руки на груди.
– Да вот нет, землянин, мне здесь твои земные деньги всё равно только на сувенир, не в ходу тут валюта Альянса. Что мне деньги? Мне и «союзовских» хватит. Первое скажи – как будет вам удача, вы сразу улететь собираетесь, так?
– Да уж наверное! Я вашим миром, конечно, меньше любуюсь, чем другие там, в Руваре, но уже по горло сыт!
– И второе скажи. Невеста или жена у тебя есть?
– А это-то тебе зачем? Открытку вдове послать, если меня на вашей базе в безымянной могиле закопают?
– Ты отвечай, чай, не военную тайну спрашиваю. Потому как, какой бы оно грех по вашим порядкам ни был, а придётся тебе его совершить. Иначе вот моё слово – те четверо идут, а вы кукуйте тут. Не всё за деньги можно купить, землянин. Даже у нас, какие мы ни пропащие для вас.
Гидеон просто стоял, разинув рот. «Один из нас всё же земной язык плохо знает, или он, или я. Потому что я что-то нихрена не понял».
– Ты землянин, физиология ваша для нашей подходящая, и собой не урод. И как командир, за своих людей отвечаешь. На войне на что только не приходится идти, ты военный, так переживёшь. Вам нас не понять, у вас там свободно, кто чего захочет. Ну там, посмотрит кто осуждающе… А у нас тут не смотрят. У нас тут вешают. У нас и за меньшее вешают.
Гидеон всегда считал себя в меру сообразительным и где-то даже проницательным, и не мог отделаться сейчас от ощущения, что судьба наказывает его за самомнение.
– Это, конечно, прискорбно, но если можно, всё же простыми и понятными словами земного языка – о чём речь?
Хурр закусил губу, явно испытывая трудности не только языкового плана.
– И не то чтоб не помнил я, землянин, как это по-вашему называется… Но у нас не в привычке это прямо называть. Скажу – противоестественное совершить, а ты уж сам пойми, о чём я.
– Ты мне секс, что ли, предлагаешь? – у Гидеона было сильное ощущение, что он сходит с ума.
Военный залился краской. Это было бы комично, в исполнении двухметрового детины, если б не было так страшно.
– Да нет, землянин, я не предлагаю, я условие ставлю. Потому как если тебе и правда позарез туда надо, то я могу условия ставить.
– Но… почему я-то? – нет, надо было, надо было уступить место в диверсионной команде кому-нибудь другому… Вон хоть Винтари, он бы в этой ситуации не в пример лучше справился… Нет, это, конечно, шутка, какой Винтари, он гражданский… Сволочь Арвини. Как чувствовал засаду. Позвать бы его сейчас, чтоб вместо него переговоры продолжил, – что, ты себе здесь никого найти не можешь? Полная планета хурров, а переспать не с кем?
Риогорнатто сухо усмехнулся.
– Да найти-то можно… И на виселицу через это попасть можно, как нечего делать. У нас это с такими предосторожностями связано, что куда там всем вашим шпионам. А ты тут чужой. Ты даже если меня и заложишь, кто тебя слушать будет. А потом и вовсе отбудешь в свою галактику. Вариант хоть как-то безопасный. И тебе тоже чего бояться, кто узнает-то. Я специально потому отдельно тебя и позвал. Конечно, наудачу это было, мало ли, оказался б ты каким-нибудь дрази или вовсе женщиной, но «союзовские» так описывали, что с земными мужчинами в основном разговор имели… Так что, удачно вот вышло.
Гидеон так не считал. Были в команде гомосексуалисты, так на переговоры, конечно, надо было гетеросексуала послать… Кто ж знал, где падать придётся…
– А с женщинами ты не пробовал? – брякнул он, догадываясь, что говорит глупости.
Хурр снова рассмеялся.
– С женщинами… Ну, пробовал. Кто ж не пробовал. Это у нас как-то вообще не поймут, если с женщинами вообще никак, хотя бы для вида. В мужском бессилии заподозрят или чего вот похуже. Благо хоть, у нас, военных, на женитьбе никто не настаивает, не женился – так и слава богу, семья это нам по службе обременительно… Ну, мало у нас что ли женщин специально для таких целей, ну, которым в жизни не повезло, они для тебя, конечно, что угодно сделают… У нас любая женщина для мужчины что угодно сделает, потому что положено так, ну так эти и вовсе, тут просто за другое – не за брак и дом, а деньги, или покормишь её… Но что они для меня-то могут сделать? Так, для виду… Ты вот сейчас один раз естество своё об колено переломишь – и представишь, как оно мне каждый раз. Думаешь, не пытался? Думаешь, каждый из нас не пытался? Ну, короче, это не твои всё, конечно, заботы, драмы эти наши… Отплюёшься, отмоешься – и забудешь как страшный сон.
Гидеон отступил, упираясь спиной в стену. Ситуация была, прямо скажем, паршивее некуда. Убежать – да вот дверь, рядом, беги. И всю операцию хорони, стало быть. Ну, может, и не всю, может, этот… их единственный ценный контакт во вражеской армии с большой обиды и не пойдёт на попятную полностью, и хотя бы «союзовских» проведёт… Ну, и почти вдвое меньше людей – хорошо, если хотя бы одному удастся пробраться к бункерам… А вопрос, как выбираться, особенно чтоб вместе с руварскими, и вовсе в воздухе повисает. Роли слишком чётко расписаны, чтоб он вот лично свою сейчас кому-то передавал.
Аргумент, что и инопланетник он тут, коли так, не единственный, он отмёл, как неконструктивный. Во-первых, маловероятно вот так сказать «ты подожди, позже рассчитаемся» – «союзовские» первую часть вознаграждения ему без гундежа выплатили. Всё-таки им это нужнее, чем ему, ему вообще ничто не мешает сдать их всех и лишнюю медаль получить за доблесть… Во-вторых, а кого он предложит вместо себя? К тому же Дэвиду, при всём его миролюбии, он бы не рискнул с таким вопросом обратиться. Почему-то так кажется, удар у Винтари хороший. В общем, всё же по-честному – не нравится цена, так не заключай сделку. Сделаем вид, что не знакомы.
Хурр шагнул к нему, протянул руку, коснулся плеча. Гидеон сглотнул и снова отбросил панические мысли. В самом деле, кое в чём-то он прав, через что только человеку военному не приходится проходить. Плен, пытки… Ничего, переживают и справляются. Он, что ли, особо чувствительный?
– Да не дрожи ж ты так, ровно девственница в брачную ночь! Будто не тебе меня, а мне тебя! Ну оно да, на женщину я вовсе не похож, хоть вашу, хоть нашу… С лица-то. Но вот в этих-то местах мы для вас, если так посмотреть, даже и удачно устроены… Ну, ты глаза закрой, представь какую-нибудь вашу женщину, которая достаточно прельщает, небось как-то и получится…
«Здорово… Так он ещё и… Тьфу… Не сильно-то от этого и легче…»
Представить женщину? Как назло, ничего подходящего в голову именно в эту минуту не лезло. Представлять в этот момент Софью Коул, на которую, стоит признаться, он смотрел с затаённой грустью, показалось как-то кощунственным. Или Ли’Нор… Ещё не лучше…
Руки хуррского сержанта легли ему на плечи, скользнули по корпусу, оглаживая с таким щемящим до зубной боли явственным мучительным наслаждением, что у человека продрал такой мороз по коже, какой никогда до того в жизни. Он смотрел на эти руки, сжимающие его руки так зачарованно, с дрожью нетерпения и запретной, постыдной радости, словно это уже был секс… «Господи, как они живут так? Если это вот этого уже для него так много… И в то же время, как не желать получить всё возможное, когда в следующий раз – неизвестно, когда, и будет ли?» Он вздрогнул, когда рука Риогорнатто легла на его ширинку, а глаза заблестели практически каким-то опьянением. И вот в этот момент очень ярко вспомнился один недавний разговор с Дэвидом Шериданом. О самопожертвовании.
В эти дни, не то чтоб бездействия, но ожидания действий, каких только разговоров на «Квинрасе» не было. Волей-неволей, тут уж команда и сроднится, и познакомится…
– Меня вот давно вопрос мучит… Вот есть у вас, в смысле, минбарцев, такое понятие – что «способность к самопожертвованию – закон жизни разумного существа». Нет, сказано-то красиво, я вот только не понимаю, при чём здесь закон. В смысле, почему это закон. Закон – это… ну, то, что обойти нельзя. Что само собой помимо нас существует. Вот законы Ньютона, например, Ома, да что ни возьми… Хоть гравитация, хоть сопротивление – они для всех есть. А самопожертвование – оно потому и подвиг, что это мало кто может. Потому что неестественно это для живого существа, потому что преодоление себя.
Дэвид поднял безволосую бровь как-то даже удивлённо.
– А вы полагаете, стремление к преодолению не может быть частью естественного?
– Ну положим… Вы, минбарцы, об этом, конечно, побольше нашего знаете. Но согласитесь же, это культурный, воспитательный аспект, вы к этому приучили себя… Но как закон это воспринимать – слишком как-то смело. Или хоть уточняли бы – «закон жизни минбарца», потому как другие разумные существа уже в свою чушь верят.
Дэвид улыбнулся снисходительно-всепрощающей улыбкой, которая первое время Гидеона очень нервировала, потом, пожалуй, привык.
– Третий закон жизни разумного существа – логично вытекает из двух первых, как и физические законы взаимоувязаны. Разумное существо стремится к познанию и самопознанию. Оно испытывает потребность в том, чтоб познать, понять мир вокруг, себя, других живых существ. Разумное существо стремится к коммуникации. Каким бы ни было устройство общества, большого или малого, разумные существа стремятся к взаимодействию с себе подобными, они не могут без этого. Первый закон – познание. Второй закон – взаимодействие. Третий – логически вытекающий третий шаг, отождествление. Способность поставить себя на место другого. Способность приравнять его жизнь к своей, а иногда и поставить выше. Это не обязательно только о том, чтоб закрыть грудью товарища от неприятельского выстрела. Это много о чём. Главным образом – о преодолении приоритета своей жизни и своих интересов. А это достигается через отождествление, через понимание, что другой человек – это то же, что и ты, у него такие же ощущения и боли, и радости. Когда ты можешь посмотреть на мир глазами другого, ощутить его боль и его радость как свою – ты делаешь следующий шаг по ступеням развития разумного существа.
Гидеон предпочёл бы, конечно, понять этот закон как-то по-другому, в других условиях. Но увы, как сказал кто-то тоже из великих минбарских учителей, кого цитировал Дэвид, просветление к каждому приходит своим, особым путём. С неожиданным весёлым ожесточением он рванул с плеч китель, потом принялся расстёгивать рубашку.
Оно правда, вроде бы – раздеваться-то для этого не обязательно. Уж тем более, когда настолько не располагают обстоятельства. Но как ни мало был Гидеон готов к тому, чтоб увидеть восхищение, любование своим телом – вот так, такими глазами, он этот выбор уже сделал. Риогорнатто, кажется, забыл, как дышать. И осознание этого простого факта, вкупе с этим неожиданным откровением о третьем законе, пронзили тело такой небывалой и ошеломляющей судорогой возбуждения, что он едва не застонал, чувствуя всё явственнее электризующийся воздух между ними. Риогорнатто, не отрывая от него зачарованных глаз, расстёгивал собственную одежду…
Фималаиф, уже полностью в маскировке, сидела в кабинете Галартиатфы. Только волосы ещё не были убраны во все заготовленные Миукарьяш ленты, а как обычно собраны в хвост. Фима настояла, что успеется, если хоть парой часов меньше её голова будет страдать, то это будет неоценимым подарком.
– Нечасто увидишь, что женщина страдает от того, что её нарядили как невесту на смотринах, – улыбнулся Галартиатфа, закрывая дверь.
– Ты знаешь, я давно привыкла получать радость от других вещей и обстоятельств. Тем более что это действительно выглядит как смотрины… Но я понимаю, что на самом деле это задание, и я спокойна.
– Ты действительно очень смелая девушка… Хотя я это знаю с того момента, когда ты появилась на пороге моего кабинета. Там… точнее, тогда.
Фима прикрыла глаза.
– Было сложно взять и придти с таким рассказом. Я не знаю, как бы я сама отреагировала, если б ко мне кто-то пришёл и сказал, что он из будущего. То есть, теперь-то, конечно, я не удивилась бы… А тогда я сама ещё во всё это не верила. Но эти дни были самыми счастливыми днями в моей жизни, рискнув, я не прогадала.
– Дни там или дни здесь?
– А разве есть разница?
Галартиатфа уселся в кресло напротив.
– Вообще-то есть.
– Не вижу. И здесь и там мы делаем одно дело.
– Заведомо проигрышное, стоило бы добавить, да? Про таких, как мы, говорят, конечно, что они опередили своё время…
– Про таких, как мы, будут говорить, что время не имело для них значения, – Фималаиф встала и нервно прошлась по комнате, вслед за нею поднялся и Галартиатфа, – и… пока нам даётся хоть какой-то шанс выиграть этот бой, я буду держаться за этот шанс… Нет, мне страшно, естественно, страшно. До сих пор у меня было то, что можно было отнять, только убив, а теперь… Я понимаю, что могу не вернуться оттуда. Все мы можем не вернуться. И это, возможно, последний наш разговор, последняя ночь, которая у нас осталась… Эта слабость, конечно, не остановит меня, и не заставит дрогнуть мою руку… Как хотела б я, чтоб это хотя бы было подобно горению костра, но подобно падению метеора…
Галартиатфа подошёл ближе.
– Мы не можем выбирать, костром нам быть или метеором. За нас это выбирает история. Мы можем только желать сейчас… сгореть без остатка в атмосфере…
Фима подняла глаза, на которые наворачивались непрошенные слёзы. Сколько ни смотри в лицо, ни высекай, выжигай черты в памяти – всё будет мало… Многие отмечали, что у Галартиатфы очень необычная внешность. Фима не знала, что тут сказать – для неё он просто был единственным, и сравнения с кем-либо были излишни. Дело ведь не в том, что он высокий, тонкокостный и по меркам хурров, пожалуй, необыкновенно изящный, дело в том огне в его глазах… Многих он пугал – то ли этим огнём, то ли дистрофичной строгостью черт, общим мрачным видом – всегда наглухо застёгнутая шахтёрская роба, обычная рабочая одежда его времени, на нём смотрелась значительно и даже зловеще. Что да то да, он сумел придать ей особое значение… Фима робко коснулась одного из массивных металлических крючков, на которые была застёгнута роба. Галартиатфа накрыл её руку длинной узкой ладонью.
– Я не могу пойти с тобой, и не могу пойти вместо тебя… И даже не могу предложить кого-то вместо тебя, потому что ты – лучшая. Храбрейшая и сильнейшая, какую я знаю. Могу ли я сделать для тебя хотя бы что-то… кроме как молиться и верить, что ты вернёшься назад?
– Молись не молись и верь не верь, ты ведь едва ли представляешь, что мы можем вместе жить, а не вместе умереть… Но я совсем не против, конечно. Нет, можешь… Кое-что можешь, что ещё возможно сейчас. Чего я хотела бы сильнее всего в своей жизни. То немногое, что не для дела, только для меня. Если я не стала чужой и противной в этом наряде богатого живого товара…
Галартиатфа вздрогнул.
– Фима…
– В жизни редкой девушки это случается по любви. Я счастливая. Да, я слышала, что это страшно и больно и вообще ужасно, но… я слышала и другое. По крайней мере, от матери о своём отце. И – с тобой я не боюсь ни боли, ни смерти. С тобой была особенной каждая минута и каждое соприкосновение рук. И если ты в самом деле можешь смотреть на меня не только как на товарища, но и как на женщину – сделай это. Это ведь не разрушает… Это не так, как у них, у большинства, потому что я сама хочу так… Впрочем, пусть будет так, как считаешь ты. Если это не разрушает товарищеские отношения в твоих глазах… В моих – ничто ничего не разрушает.
Мужчина крепко сжал её руки в своих, прижал к груди.
– Ты должна понимать, я просто не мог позволить себе думать об этом…
Она прижалась щекой к его щеке. Пожалуй, если даже сейчас это так и останется, это будет очень много, это будет… всё. Чувствовать его тепло, слышать его дыхание… Она знает об интимном больше, чем все ловеласы и кокетки этого города, все не единожды женатые престарелые сластолюбцы, все любовники всего мира! Интимное – это их головы, склонённые над картой… Интимное – это их тихие голоса, гулкая пустота кабинета и приглушённый свет старинной масляной лампы. Ни слова, ни намёка. Как ни велико, горячо, беспредельно её чувство, назови его восхищением, влечением, преклонением, коль страстью называть кажется мелким и пошлым – оно тонуло без следа в важнейшем, высшем, главном… Дело. Правда. Борьба со злом, борьба за благо для всех. Революция. Ни одно личное чувство, даже её, не может быть выше, не может быть сильнее. Ни одно слово о нём, как о мужчине, не должно звучать вместо слов о командире, лидере. Вместо слов об идее. Ни одно прикосновение не может стоить больше, чем сжатое в руке оружие, поднятое на злодея, на угнетателя… И всё, всё, что она б могла сказать кроме – всё лишне, как лишним будет дешёвой позолотой покрыть даже малый фрагмент величественного произведения искусства! Так думала она, но руки, своевольные, уже сползали с первого, расстёгнутого крючка его формы на второй. Что ж вот она сама недавно говорила Миу, что стыдиться чувств, стыдиться признания для женщины – отвратительный пережиток? Что-то сказала бы сейчас ей она, Миу? О, она сказала бы – «Ты наедине с любимым мужчиной, и ничто не разделяет вас – ни происхождение, ни родительская воля, ни обещанность кому-то другому, и вы оба такие смелые… Так чего ж ты медлишь? И совсем скоро ты уходишь туда, где, возможно, погибнешь… Один раз живём, один раз молодость, так почему тебе не взять то, что само идёт в руки, и кому от того какой вред? Опять же о том подумай… Сама знаешь, куда идёшь, а если не убьют, а если в плен захватят? Пытать будут, на опыты пустят… Ну а перед этим… сама понимаешь… что им помешало бы, выродкам… Так вот не правильно ли будет, чтоб первым у тебя любимый мужчина был, а не отморозь вражеская? Да вот хочешь знать, я б на твоём месте в этот змеюшник нипочём невинной не пошла! Нипочём не стерпела, чтоб не сказать твари этой мерзкой, что супротив него-то он ничего не стоит, кого и впечатлить-то он хотел своей соломинкой… Потом уж хоть и убьёт прямо на месте, а только чтоб вот ему, уроду, всю жизнь вспоминать потом, как по его мужскому самолюбию прошлись!»
Да, так Миу и сказала бы. Уж сколько-то она эту девушку знала, могла полагать.
Галартиатфа снова взял её руки в свои. Точнее, обе её руки в одну свою, второй придерживая расстёгнутый ворот своей робы.
– За этим действием лежит мой страх, Фима. То, что ты узнаешь обо мне… Поймёшь ли, примешь ли…
Фима без лишних слов распахнула его куртку. И стояла какое-то время молча, приложив ладонь к его груди.
– Я думала о том, как мало я знаю о тебе… О твоей жизни кроме… того, чем ты известен и славен… Что ж, сложно что-то узнать о том, кто жил так давно. И после, конечно, когда уже глаза в глаза смотрела – знала немногим больше… Но это не волновало. Уже знала, раз и навсегда, что не это важно, ничто не может быть важнее, чем… Но внутри желание это жило, ты прости. Узнать всё, вобрать всё… Всей собою быть рядом. И даже успокаивало, что у нас едва ли до этого вопросы дойдут, потому что едва ли долго нам предстоит жить… Там или здесь, путь наш не мог быть долгим. Но может быть, рядом с великим, всё же может поместиться и сколько-то малого? Знать о твоей личности, о твоей жизни… Как знать тебя без этой одежды… Говорят, «Галартиатфа» с одного из языков твоего времени означает «синее сердце». Страннее имя и придумать сложно…
Дайенн очнулась от того, что кто-то тронул её за руку. Один из тех тибетцев… Она их не путала, давно уже не путала, очень даже они разные. А вот имена их правильно запомнить всё не могла. Видать, её лимит на сложные имена прочно был исчерпан хуррами.
– Не берите с собой тяжести лишних тревог. В предстоящий бой с собой лучше брать только оружие…
– А главное оружие – это спокойствие и крепость духа, да. Так говорил и мой дядя Кодин. Интересно, означает ли это сейчас, что я приблизилась к пониманию, в какой черте моего характера прячется моя смерть? Нет, я… знаете, меня, как воина, учили подчинять свои чувства именно в такие минуты, и несмотря на все мои трудности с самоконтролем, я справлялась как-то… И сейчас смогу, несмотря на то, что… если объективно смотреть, затея обречена на провал… Но я уже верю в Альберта, и если я сама не много могу сделать для того, чтоб мы вернулись с победой, то он – много…
Тибетец улыбнулся и покачал головой.
– Но в предстоящем вас пугает не смерть.
– Не смерть, конечно, воин должен быть готов к смерти… Знаете… Ваш учитель… он когда-нибудь ошибался?
Кожа у этих людей слегка золотистая, и собирающиеся вокруг глаз морщины похожи на солнечные лучики.
– Вы спрашиваете, что он сам сказал бы об этом, или что могу сказать я?
– Мне просто грустно… Что мы ещё можем надеяться оправдать надежды Альберта, но не вашего учителя, его последние слова, выражение его веры.
Мужчина отошёл к чайнику – хотя по мнению Дайенн, да и не только её, эта кошмарная конструкция такого мирного слова не заслуживала, безбоязненно с этим агрегатом из нескольких отделений, в которых готовились разные сорта чая и к которым и от которых шли разные пучки трубок и проводов, взаимодействовал только Аскелл, видимо, будучи по духу близок к тому народному умельцу, что его изобрёл. Умелец, к сожалению, был давно покойным, иначе стоило б стребовать с него подробную инструкцию… Но когда агрегат работал без капризов, цены ему, конечно, не было.
– Вы и не обязаны, ведь это не ваша вера.
– Но… Знаете, возможно, я начинаю понимать Алвареса, почему он так не терпит разговоров о вере. Для него это синоним отчаянья. Когда кончаются фактические основания надеяться на лучшее, и люди начинают жить соображениями вопреки… И мне очень жаль, что теперь, получается, в том, на кого вам полагаться, от кого ждать помощи, у вас как ни посмотри… плоховатый выбор… Я, с моими метаньями в хаосе собственных чувств, со своими страстями и страхами, со своей слабостью. Алварес, со своим отрицанием веры, видящий и желающий спасения только тела, не души. Или Аскелл… Аскелл – если б нужно было нарочно найти менее подходящего на роль спасителя, наверное, никого другого выбрать бы было нельзя.
– Почему же?
Дайенн даже растерялась.
– Как это – почему? Аскелл – он… он тилон, понимаете? Лицедей, враг, притворщик. Я не знаю, знает ли он сам, кто он, чего он хочет, какова его цель, за которую он, не колеблясь, отдаст и вас и меня, и есть ли что-то за ней… И видит ли он кого-то в мире, кроме себя…
Тибетец протянул ей чашку с чаем.
– Я мало знаю о культуре, в которой вы выросли, госпожа Дайенн, но может быть, ваши учителя тоже говорили вам, что истинный спаситель никогда не назовёт себя таковым? И что не много мудрости и зоркости нужно, чтоб узнать учителя в длинных одеждах, с посохом странствующего мудреца, сидящего и проповедующего… Иногда тот, кто пришёл что-то дать нам, сам не знает о том. Тот, кто больше всех нас знает о том, как ищут гармонию между раздирающих противоречий, идёт по тонкой грани между мирами. Тот, кто не верит в душу – и не подвержен гордыне полагать, что лучше других знает путь к её спасению. Тот, кто ищет себя… И именно это не даёт покоя вашей душе, госпожа Дайенн, ведь так? Вы не боитесь их. Ваш страх не там вас ждёт, он придёт туда вместе с вами.
– Вы имеете в виду, что я боюсь его? Не знаю.
– Нет. Вы боитесь того, что не понимаете.
– Его?
– Себя. Главным образом себя.
– Найдётся ли мне место у этого костра, и огня в этом костре для дичи, добытой мной?
Она подняла взгляд. Узнавания пока не было, наверное, для подгружения памяти всё же нужно немного времени, пока что только некоторое удивление и сдержанное одобрение при виде рослой фигуры с переброшенной через плечо тушей, гибкий чешуйчатый хвост которой доставал почти до земли.
– Знатная добыча, какой же костёр откажется от такой? …Майк?
От того, как она вскочила, потрясённая, он испытал некоторую скромную гордость. Всё же сумел её впечатлить, неплохо… Наверное, не стоит ей рассказывать, что подстрелил он эту тварь по большому счёту нечаянно, когда она внезапно выпрыгнула на него из кустов. Немного бы промазал – и перезагрузка…
– Давно ж тебя не было…
– Да, наверное. Были некоторые сложности… – говорить о сестре, накануне снова прицепившейся с тем же самым «я тебя, действительно, прекрасно понимаю, но» хотелось ещё меньше, – ну, хотя бы к очередной эпичной схватке я поспел, времени у нас, правда, для позднего ужина или раннего завтрака не очень много остаётся…
– Значит, нужно быть порезвее. Трапеза-то будет очень кстати, по древним поверьям, в которые я, правда, не верю, охотнику, добывшему такую зверюгу, переходит её сила и бесстрашие. Ну, бесстрашие, думаю, и так предполагается, то есть, до изобретения огнестрельного оружия после такой встречи можно было быть или бесстрашным, или мёртвым. Для них всякая плоть лакома. А вот у них самих мясо не особо вкусное, жёсткое. Хорошо, что у меня тут есть некоторые специи, они тут будут очень кстати…– Г’Сан вдруг выпрямилась и смерила неловко топчущегося Майка насмешливым взглядом, – дай угадаю, ты не умеешь разделывать туши?
– Да уж, представь себе! Моя повседневная жизнь, как ты понимаешь, не предполагает такого навыка, и извиняться за это я не собираюсь! Должен всё-таки существовать прогресс и что-то менять в нашей жизни, самое глупое – это оглядываться назад и вздыхать о временах, когда жизнь требовала непрерывного напряжения всех сил по поводу и без…
– Непонятно только, зачем же тогда ты лезешь сюда, – проворчала Г’Сан, извлекая клинок, – ладно, не психуй, с этим помогу. Это и в моих интересах, иначе провозимся дольше требуемого, а когда ещё так повезёт… Бой обещает быть жарким, чего доброго, нас и в этот раз выкинет, возможно, надолго. Но надеюсь, ты и в этот раз что-нибудь отчебучишь. Чтоб ты знал, одну велгаси наши тогда всё-таки увели. Ну, ту, которую ты захватил первой, конечно, а не ту, в которой мы с тобой взорвались.
– Что?!
– Да, мы ещё и взорвались. Ты к тому времени, к счастью, уже испустил дух. Мне удалось всё-таки отвести машину – иначе взрыв уничтожил бы и вторую…
– Г’Сан! Почему ты это помнишь?
Нарнка полминуты любовалась отсечённой головой зверя – оскаленная пасть внушала ужас и сейчас, вот зачем мать-природа выделяет кому-то столько зубов, и половины было б с избытком – и отложила её в сторону.
– А почему не должна? Взрыв, конечно, не лучшее завершение жизни, я б предпочла так не умирать, но и он, как видишь, не уничтожает ни меня, ни мою память.
– Но… – Майк пытался так же, как она, поддевать лезвием шкуру, пока получалось плоховато, – но это невозможно. Ты хочешь сказать, это было на самом деле?
– Не понимаю…
– Это я не понимаю! Ты ведь говоришь об атаке на базу, когда мы захватили два велгаси… Но это ведь был только сон!
– Вот как?
– Я понял, что ты помнишь всё, что произошло с твоим участием в любом из миров, где ты есть, но я так понимаю, мира снов это точно не касается! Меня здесь не было, не могло быть!
Майк чувствовал себя донельзя глупо, и по мере того, как менялось выражение лица Г’Сан, чувствовал всё глупее, но не продолжать тоже нельзя.
– Это мне приснилось! Приснилось, когда я лежал дома, в своей постели! Я не был подключен к системе!
– Интересный поворот, – нарнка даже отвлеклась ненадолго от свежевания туши, – ну-ка, поподробнее.
– Что подробнее-то тут? Мне приснился сон, вот и всё. Со всеми бывает, знаешь ли. Я пока способен различать сон, реальность и виртуальную реальность. И я точно знаю, что в систему я тогда не загружался, ваша атака на базу проходила точно без меня.
– Один из нас или врёт другому, или простился с рассудком, землянин. Я покуда тоже хорошо различаю реальности и сны, и прекрасно помню и захват велгаси, и нашу смерть. Не сказала б, что это похоже на сон, да и видеть нам двоим один и тот же сон – ещё более безумно, чем то, о чём говоришь ты. Хочешь, так я могла б привести сюда того парня, который потом увёл ту велгаси, которую ты захватил первой. Хорошо всё же, что ты немного другую внешность выбрал на этот раз, воскресения из мёртвых – всё-таки моя прерогатива.
