Текст книги "Ключ Всех Дверей. Бракирийский след (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 106 (всего у книги 113 страниц)
Лиар криво улыбнулся.
«Я всю жизнь разговаривал на общем языке, как ты выражаешься. И очень редко вот так. Жаль, что это невозможно запечатлеть навсегда. Если что-то оставлять в памяти – я хотел бы, чтобы это было именно вот это ощущение, это состояние… Когда тебя слышат, понимают без слов в прямом смысле. Ты что-то хотел, или пришёл просто проверить, не сбежал ли я часом?»
«Тяжело быть единственным? Полагаю, что мне так тяжело не было и не могло быть. Ну, не думаю, что визиты должны тебя удивлять… Может быть, не все определились в том, как вести себя с тобой, но нет тех, кто не считал бы, что за тобой нужен глаз да глаз».
Лиар беззвучно усмехнулся.
«Всё настолько серьёзно? Хотя вас можно понять, тилон-ребёнок это не то, что вы способны были вообразить. Мы в расчёте – я тоже не мог вообразить кого-то вроде тебя. И уже когда я имел первое общее представление-впечатление о тебе, я не мог подумать, что ты будешь первым из вас, кого я встречу. Ожидаемо и логично, но я почему-то думал иначе. Не знаю, насколько тяжело… Я никогда не был один, не в этом смысле, разумеется, но зато в другом. Я ведь говорил, одиночество – часть всех нас, и это не какое-то сосущее чувство, а вполне определённая позиция времени и пространства. Даже если так смотреть на всё – со мной всегда был тот, рядом с кем даже зарождающееся чувство одиночества прекращало своё существование ещё в зачатке».
Жгучий голубой взгляд на миг оставил душу Лиара в покое, скользнув по отгороженному брезентом закутку, по низкой тумбочке в смазанных отпечатках, видимо, каких-то пролившихся лекарств.
«Ты догадываешься, я полагаю, что мы довольно мало знаем о вас, и это целиком и полностью ваша заслуга. Мы понимаем, по крайней мере большинство из нас, что к вам не получится подойти с нашими мерками, но мерок, с которыми можно к вам подходить, мы не знаем».
«От общего к частному – принцип, обычно оправдывающий себя, но не избавляющий от подводных камней. Каждая раса любит упирать на свои уникальные свойства, свои отличия от других разумных, и в большинстве случаев это смешно. Они могут отличаться от вас цветом и строением, языком, уровнем развития, именами богов и типом общественной формации, но проявлять в точности те же реакции. Ты хорошо это увидел здесь – у алчности и жажды власти нет национальности. Мы можем быть сколько угодно схожи с вами внешне – и даём вам занятной силы аргумент против расизма, не всё то, оказывается, человек, что с гладкой кожей, волосами и сердцем слева. Процентов 80 нашего отношения к вам определяется тем, что мы мало нуждаемся во всём том, что вы определяете как несомненные ценности, в том числе ваше понимание, ваше благорасположение, ваша дружба. На остальные 20%, пожалуй, нам банально скучно с вами… Пусть звучит пафосно, но это действительно так. Мы были во многих местах и видели многое. Наше прошлое причудливо и не менее причудливо может оказаться будущее, мы можем оказаться где угодно – здесь или на другом конце вселенной, по другую сторону времени, в параллельном пространстве, так зачем нам беспокоиться о тех, кто, по большей части, является только мимолётным воспоминанием? Нам нет нужды стремиться к вам, искать контакта, если того не требуют конкретные задачи настоящего момента, и нет нужды брезгливо избегать вас. Увидеть поближе ваши игры и даже сыграть в них – бывает забавным, изучить вас – бывает полезным… Неизбежным итогом является убеждение, что мы снова превосходим вас. С материалом своих экспериментов довольно сложно, и в общем бессмысленно, искать тесного контакта, шахматным фигурам на доске сложно и малоэффективно раскрывать свою душу. Ты осуждаешь меня, не нужно сканировать тебя, чтобы понять, о чём ты думаешь… Тени и Ворлон. Да, они держали себя примерно так же, но их цель, как они сами думали, в том, чтобы учить молодые миры. И в этом, надо сказать, они не особо преуспели».
«Нет нужды, – Дэвид улыбнулся, – указывать на очевидное. Чего – хотя рано судить по тем немногим встречам, которые имели место быть – вы никогда не делали, так это не пытались учить… Что достаточно естественно, ты прав. Вы столь же самодостаточны в этом смысле, сколь не самодостаточны были Изначальные. Но всё же, и вы зависимы… не от внешней оценки пусть, не столь грубо. И даже не от количества тех, кто подконтролен вам или вас боится – по крайней мере, в настоящий момент. Это, правда, слишком смело утверждать, если мы не знаем каких-то миров, которые, возможно, под вашим контролем – это не значит, что таковых нет. Но ваша цель, которую многим из нас сложно понять, осмыслить, сформулировать – возможно, потому, что она лежит больше в плоскости идей, чем в плоскости чего-то исчисляемого, приложимого… Я хотел бы понять эту идею, то, что движет вами, но сразу скажу, не для того, чтобы этой целью оправдать. Ни одна цель не оправдывает любые средства. Отчасти, от разделения того отношения к вам, которое вы заслужили от моих товарищей, меня удерживает понимание, что гуманизм действительно не является естественной составляющей для живых существ, лишь ступенью эволюции, находящейся отнюдь, увы, не в начале лестницы… Возможно, вы просто до этой ступени не дошли. Хотя я не думаю, что вы жили в настолько прочном ящике, чтоб о гуманизме просто не слышать».
Мысли Лиара отозвались усмешкой – лёгкой, полупрозрачной.
«Слышали, как и о других ваших понятиях, наполняемых тем или иным смыслом в зависимости от ситуации и уровня наполняющего… Ты должен бы знать больше таких примеров, чем знаю я – у аббаев принято входить в дом, разувшись до босых ног, это обязательное правило вежливости, уважения, у шлассенов – обнажение ног сродни обнажению половых органов, при чём в оскорбительных целях, предложение разуться может быть воспринято как унижение. Хорошо, что они живут далеко друг от друга, и прежде услышали друг о друге, чем встретились… Две половины твоих предков начали кровопролитную войну из-за различий в понимании вежливости и чести… О, разумеется, с правом первого контакта потому с тех пор и строже, чем было до этого. У корианцев сообщивший о преступлении или ошибке собрата, вынесший его на обсуждение заслуживает одобрения, у минбарцев – порицания и позора. Любая «несомненная» ценность – жизнь, свобода, семья, дети – имеет разные трактовки от одной звёздной системы к другой, и соответственно, разные способы их культивировать и оберегать. Где много между вами сходств – там много и различий, и те и другие так смешны и ничтожны, о тех и других вы любите спорить годами, до хрипоты… Знаешь, это очень странно, до того, как я встретил тебя… То, как я ощущаю этот контакт, как чувствую тебя – это необычно, если не сказать – немного пугающе. Это для тебя тоже не секрет, я полагаю, тебе не нужно даже усилий, чтоб видеть и картину, и холст, на котором она нарисована. Ты состоишь из нескольких очень сильных ментальных сгустков, и мне было бы очень интересно – кто ты, какой… Смотришь на меня и всё-всё во мне видишь, даже не особо стараясь, пожалуй, больше ты стараешься не ловить лишнего. Я хотел говорить с тобой, чтобы понять, правда, я думал, что ты не живое существо. Я искал тебя, думая что ты машина, хорошо, на 50 процентов я был уверен, что ты машина, которую я смогу настроить, и узнать… Знаешь, кем бы ты меня ни считал, ты всё равно неосознанно тянешь руку помощи. Я это чувствую. Внутри тебя мёртвое сознание расчётливого оружия, однако ты совершенно не похож на бездушного, тебе не чуждо сочувствие. И, хоть я этого не понимаю, мне в какой-то мере даже жаль, что это так».
Лиар улыбнулся, трогая большим пальцем правой руки запястье левой, там, где вставлен катетер капельницы, потом посмотрел куда-то сквозь Дэвида, и вновь перевёл взгляд в эти невозможные, немного пугающие глаза, из глубины которых наружу рвалось голубое пламя, способное всё смести со своего пути. Лиар вздрогнул от осознания того, насколько же сильным может быть телепат, в том смысле, что для самого контроля необходима такая сила воли, которой можно только завидовать.
«На Земле есть такое животное – слон, которое при своих огромных габаритах умудряется передвигаться бесшумно, не ломая веток. На Минбаре нет слонов, зато есть поговорка – «Имеющие громкий голос склонны выбирать молчание». Моя сила со мной недавно, но задолго до того со мной глубокое убеждение, следствие воспитания, что чем больше твоя сила, тем больше твоя осторожность. Однажды я потерял над собой контроль… и это изменило многое в моей жизни. Позже я узнал, что всё не было столь однозначным, то, что сделал бы с этими людьми дракхианский артефакт, почувствовавший враждебную силу, было бы страшнее… Но это не отменяет самого факта, выстрела, сделанного моей рукой»
Лиар откинулся обратно на кровать, положив руки вдоль расслабленного тела, глядя в потолок, вернее, на сходящиеся железные балки, которые служили несущими для потолка. От длительного ментального контакта закружилась голова.
– Дэвид, ответь только на один вопрос. Кто ты? И ты понимаешь, что я не об именах и званиях сейчас.
– Ты, как будто, знаешь, что задававшие такие вопросы не кончили хорошо… Готов ли спрашивающий ответить, кто он сам?
Лиар вздрогнул, правая рука дёрнулась настолько неудачно, что игла выскользнула из вены. Мальчик перевёл взгляд на тоненькую струйку крови, постарался прижать ладонь второй на место ранки, однако кровь не остановилась.
– Моё имя Лиар. Это то, чем я являюсь.
– Ты же говорил не об именах и званиях.
– В моём случае это больше, чем просто набор звуков, на который приучают отзываться новое существо.
– Вот как? – очень спокойным и дружелюбным голосом поинтересовался Дэвид, касанием пальца останавливая кровотечение, – у тилонов так бывает? Сэридзава Цэрин дал нам понять несколько иное.
Лиар вздрогнул ещё сильнее, и не понять было, от прозвучавшего имени или от прикосновения.
– Что ж, в цель. Глупо было б с нашей стороны отрицать, что к именам мы не привязываемся так же, как и к лицам. И всё же у нас есть некие не то чтоб имена, но обозначения нашей сути, какой она очевидна для нас и для других.
– И твоя суть – ложь.
Губы мальчика расплылись в широкой улыбке.
– А разве не логично? Я ведь тилон.
– Следуя такой логике, вы все – Лиары, как все недавно помянутые – Коши? Раз мы заговорили о логике, задам ещё один неизбежный вопрос. Это ведь первый твой облик?
Смятение, не поддающиеся контролю мысли Лиара касались сознания Дэвида, словно концентрические круги, расходящиеся по воде, если б они могли быть разной амплитуды, разной силы каждый раз. Словно свет разлагается на составляющие в дифракционной решётке и собирается вновь воедино…
– Мне, по правде, действительно интересно, – продолжал Дэвид, – эти ваши банки генов – хранят не только ваши изначальные параметры, но и то, что вы наработали на вашем многотрудном пути? И не менее мне было интересно, как воспринимается собственная память у тех, чья жизнь начиналась не с младенчества. У меня был один знакомый, который мог кое-что рассказать об этом. Как я понял, и в вашем случае это происходит примерно так же.
– В нашем случае не стоит знака равенства между памятью и сознанием, развитием личности, опытом. Я помню себя с состояния десяти, по земным меркам, лет, с момента моего появления на свет, выхода из капсулы, где синтезировалось моё тело. С момента первого ощущения, испытанного физическим телом, первого моего взгляда, первого слова, обращённого ко мне. С первого существа рядом – моего учителя. Память была и до этого – то, чему обучала меня программа, с того момента, как оформился мой мозг. Но там не было, и не могло быть моей личности, были слова родного языка, факты истории, базовые знания, необходимые мне, но не было осознания, не было какой бы то ни было… оценки. Я и был этим всем, был знанием, но не желанием, целесообразностью, но не волей. Только момент отделения единицы от общего делает личность личностью. Отдельное тело, названное имя… Вопрос на вопрос. Как долго спали эти возможности внутри твоего тела? И почему, если только тебе известен ответ на этот вопрос?
– Ну, если отбрасывать ту сторону вопроса, которую многие находят мистической, я один из уникальных случаев, в плане позднего пробуждения способностей… Об этом сложно говорить, потому что я не рассматривал это как способности. Как именно своё, в какой бы то ни было мере, свойство. С кем-то рядом память ушедших живёт в виде фотографий или безделушек на память, со мной – так. Эхом, которое не оставляло меня никогда. Я не мог думать об этом как о способностях, потому что почти не видел их… за этим эхом, следом личности, отзвуком того, что было, и того, что могло бы быть, ещё не голос, не слова, просто понимание, что он мог бы сказать, если б был рядом.
Лиар кивнул. Вторая звезда – вовсе не в тени первой, силуэт растворяется в собственном свете, и можно б было поймать его взгляд, если б он не был обращён к тому, с кем спаян крепкими, причудливо перевитыми цепями силы.
– Ясно… Он мёртв, вернее, мёртв для всех… кроме тебя, потому что в тебе он продолжает жить… Я не видел до сих пор два сознания в одном теле, хоть и слышал о таком. Я имею в виду сознания, осознающие друг друга и сосуществующие гармонично, а не то, что у вас называют психиатрией, конечно.
Дэвид улыбнулся, с трудом удержавшись от вопросов о тилонских понятиях гармонии и психиатрии.
– И как это понимаешь ты? Я так и не понял, верят ли тилоны в душу. То, что является несомненным для меня, может не быть таковым очень для многих. Впрочем, у вас есть свои определения на этот счёт – что-нибудь вроде матрицы личности… Скажи, а твой генетический прообраз – ты знаешь что-нибудь о нём?
– Скорее, в силу того, что я в принципе мир воспринимаю через призму компьютерных программ, то да, матрица это подходящее определение. Любое сознание, любую личность, в принципе, можно оцифровать – вот это, получается, и будет душа. И её можно, переписав эту информацию в мозг, получается, снова вселить в тело. Иногда мы так делаем, когда в этом есть смысл. Можно одну и ту же матрицу записать десять раз – и получится умножение души на десять, достаточно забавно… Иногда мы и так делаем, если есть необходимость. Но чаще нам интересней наблюдать, как реализуются одни и те же вводные каждый новый раз… Нет, я ничего не знаю о своём прообразе. Учитель не говорил мне об этом, впрочем, мне это не столь важно.
– Действительно не важно? – Дэвид слегка прищурился, – это как минимум странно… то, что его не ставили тебе в пример, что он не мелькал в разговорах твоих собратьев. Неужели он был такой незначительной фигурой, при том, что обладал теми же свойствами? И из его жизни и достижений совершенно нечему было войти в твою учебную программу? Ведь в этом твоём… пренатальном опыте, если можно так выразиться, в период, когда твоё тело развивалось в капсуле, а твоё сознание оформлялось под воздействием обучающих программ, ты ещё не знал, допустим, какой облик будешь иметь, но уже знал, что будешь телепатом? Я, конечно, не знаю вашей истории… То, что я успел узнать – что телепатия среди вас, мягко говоря, не распространённое явление. Первая история, слышанная мною о вас – это попытка воскрешения вашего древнего вождя, который, помимо прочих своих достоинств, был телепатом. По-видимому, он не оставил своих генов, раз его не смогли воссоздать снова как-то проще, без походов к гробнице и потери ценного артефакта. Значит, ты – не новый он.
– Если бы это было так, я бы знал об этом, не находишь?
Дэвид поймал в его сознании всплывшее воспоминание об этом моменте – в той или иной мере, подобным образом устроена память у многих, впечатление, которому суждено однажды стать воспоминанием, отпечатывается, и при этом с ним могут происходить те же процессы, что с фотоснимком. Оно тускнеет, или наоборот выцветает, оно хранит особенности восприятия того момента так же, как фотоснимок говорит о модели камеры и типе фотоплёнки, которая использовалась при его создании. Нечто вроде визуального дефекта этого образа – хотя Дэвид понимал, что эффект был отнюдь не визуальный – было фрагментарное осветление, вроде рассеянных солнечных лучей… Он остановился на этом моменте, зафиксировал, выделил его – откуда тилон, родившийся на корабле, имел подобное впечатление о солнечных лучах? Положим, знать о них он знал, как и о корпускулярно-волновой теории, точно так же. Но их не видели его глаза именно так, чтоб проявить на фотоснимке значимого для него момента… Оттолкнувшись от этого момента, Дэвид двинулся глубже, словно к источнику этих лучей. Натолкнулся на стену, которая его в общем и целом не удивила… Точнее, стеной она могла быть для того, кто неизбежно остановился бы перед ней, не подвергая сомнению, что сквозь стены ходить нельзя. И кто не идентифицировал бы её как стену возведённую, а именно за точку отсчёта, за которой ничего нет, потому что и не могло быть… Но если переводить в те же аналогии – это снимок, потемневший полностью. Почти полностью… на нём отпечатались неясные тени «пренатального опыта», первых впечатлений ещё сонной, не осознающей себя личности, которой не о чем было ещё говорить, только слушать, воспринимать… Но этот фрагмент засвеченной плёнки – не длинноват ли он для того периода, который ему присвоен? За первыми кадрами «пренатального опыта» снова следует темнота… И там уже нет этой перебитой маркировки, нет никакой, она просто стёрта, всему отрезку присвоено единое нулевое значение…
Лиар зажмурился от резкой боли, прострелившей виски. Пронзительные, острые солнечные лучи врезались в сизую плоть его волн, вошли в тихое, сумрачное подводное царство, в которое никто б и никогда не смог войти. Океан всколыхнулся, поднимая из пучин ещё больше спасительных холода и темноты.
– Это дало тебе что-то? Моё рождение не отличалось от рождения любого из нас, там нечего смотреть… Там только темнота, ну, она и логична, ведь и меня не было.
– Я вынужден поймать тебя на… не вполне верном утверждении. Если ты видел память хоть одного, кроме тебя, ты знаешь, что это не так.
Дэвид словно провёл пальцем по еле заметному рубцу на плёнке – можно предположить, что это то место, в которое первым ударил луч света, когда приоткрыли крышку фотоаппарата. Засвеченную плёнку очень сложно восстановить – химическая реакция вещь неумолимая. Со стёртыми данными несколько иная ситуация. Довольно сложно, чтобы не сказать – невозможно удалить что-то из человеческого мозга, не имеющего физических повреждений, так, чтобы оно исчезло оттуда навсегда. Скорее, нежелательную информацию «запирают», «делают невидимой» для поиска, для самого человека, кого-то другого или кого бы то ни было. Если это сделано достаточно качественно, то восстановить, открыть запертое бывает довольно сложно… но никто не сказал, что невозможно. Иногда, если блоки поставлены новичком или просто слишком беспечно, подавленные воспоминания прорываются сами – хотя бы в виде снов, неясных ощущений… Дэвид коснулся темноты уверенней – она была неоднородна, что-то было, по крайней мере, по самым краям, куда меньше попало безжалостного света. На первый, и даже второй взгляд это показалось бы обычными тёмными пятнами той же химической реакции, но потом что-то в их форме задерживало взгляд. Всего лишь несколько силуэтов, лёгких прикосновений, слова, которых не разобрать… Это не искусственные блоки, не стёртая память, скорее амнезия, наступившая в результате какого-то происшествия, и видимо, это было что-то достаточно серьёзное, если амнезия оказалась полной, и до сих пор не проявилось ни одного фрагмента…
– Ты полагаешь, – Лиар сглотнул горечь, образовавшуюся во рту, горло пересохло, и голос получился с хрипотцой, – что то, что ты видишь, является не тем, чем это считаю я, что от меня могли что-то скрыть? Но какой в этом смысл, если уж брать твои подозрения за основу? И что именно может скрывать эта темнота? Насколько я знаю, почти все мои братья имеют примерно такое же устройство памяти, то есть в принципе там, за границей этого, ничего быть не может.
– Я полагаю, – Дэвид не разорвал, только чуть ослабил контакт, прожектора лучей шарили и шарили в океанской пучине, хотя должно казаться абсурдным надеяться просветить его до самого дна, – это было сделано из вполне обычных для вас соображений. Рациональности. Хотя специально этого мог никто и не делать, к потере памяти могла привести серьёзная травма, это не удивительно, если тебе было только десять лет… Просто так совпало.
– И, по-твоему, я никак не мог обнаружить обмана, если учесть, что я телепат?
Дэвид пожал плечами.
– Но ведь ты не сканировал своего учителя на этот счёт? А кто-то ещё мог и не быть в курсе. То, что ты сам ни разу не заинтересовался этим длинным тёмным промежутком, меня, конечно, удивляет, но… зачем бы ты это делал, опять же, говорил ты сам. Ты не подвергал сомнению, что там ничего нет. У тебя было только настоящее. Не так редки случаи, когда память не возвращается уже никогда. Гораздо чаще, чем встречаются тилоны, рука которых сгибается в свободном положении.
Он увидел мелькнувшую в сознании картинку – он, в беспамятстве, на руках нефилима, одна рука свисает… И тогда, и в тот момент он мог схоронить всё, что не должен видеть лишний глаз, в тёмной бездне, но он не мог контролировать свою руку.
– Что ты хочешь этим сказать?! – мальчик сжал в пальцах белую простынь, – что я потерял память… что память у меня была? И что было в ней?
Лиар разговаривал скорее сам с собой, чем с Дэвидом. В голове возник образ Сэридзавы, протягивающего ему руку, помогающего сделать первые шаги по стерильно чистому полу лабораторного блока. Сэридзава, умеющий улыбаться этой непередаваемой улыбкой, Сэридзава, рассматривающий его раны с серьёзным и сосредоточенным лицом, помогающий ему улечься на выдвинувшуюся из стены платформу, отдаться во власть приборов, которые вскоре не оставят от этих ран ни следа. Сэридзава, учивший его смотреть только вперёд, и никогда ни о чём не жалеть, быть лучше, сильнее, повторяющий, что он – особенный среди них. Мальчик посмотрел на свои руки, расслабив их на коленях – чуть длинноватые ногти, под которыми передатчики, чипы, микросхемы, которые невозможно разглядеть из-под толстой пластины ногтей, на изгибы пальцев, на тонкие запястья. Неужели это всё…
– И как ты считаешь – кто я?
– А разве на этот вопрос должен отвечать я? То есть, я мог высказать то, что кажется мне логичным на основании того, что я слышал и видел. Конечно, вероятность того, что я ошибаюсь, есть. Но вряд ли она больше моей практически уверенности, что биологически ты стопроцентный человек.
Мальчик застыл, ни одной эмоции на лице, ни одного движения, словно время замерло, перестало течь. Мысли тоже остановились, словно вставшие грозными стенами океанские волны вдруг замерли, поставленные на паузу. А потом время обрушилось на него снова, громким шумом в голове, стуком сердца, беспорядочными мыслями тех, кто вокруг, и волны тоже обрушились, взметнув тучи злых брызг прямо к этому огромному жгучему солнцу, и Лиару показалось, что его нехило подбросило на кровати прошившей тело судорогой. Он закрыл глаза, медленно, чувствуя, как смыкаются ресницы, потом так же медленно открыл их, фиксируя, почти неосознанно, пляшущие перед глазами солнечные блики.
– Стопроцентный человек… Может, более удачно перенял облик прообраза…
– Может… – эхом отозвался Дэвид, – как я и говорил, мы мало знаем о вас. Что можно сказать о расе, которая меняет внешний вид и физиологию с такой лёгкостью? Мы смогли заметить только, что некоторые признаки остаются неизменными… Но как знать, может быть, твоя рука рефлекторно сгибается именно потому, что ты такое исключение среди собратьев? И твои ментальные поля могли стать человеческими именно потому, что ты сразу воспринял себя с человеческим телом?
– Некоторые признаки остаются неизменными, да. Есть незыблемое в мире тилонов, мире без заветов и констант. Без солнца. Жаль, Дэвид, правда жаль, что мы по разную сторону, что ты считаешь мою сторону другой, враждебной… Надеюсь, что для того, чтобы защитить его, мне никогда не придётся стрелять в тебя. Спасибо, что пришёл навестить, и за разговор спасибо тоже. А сейчас, если ты не возражаешь, я хотел бы отдохнуть.
Дэвид кивнул, отходя от кровати. Что говорить, он ожидал этого. Много людей на его памяти предпочитали видеть себя жертвой воспитания, обстоятельств, говоря, что и рады бы, но едва ли уже смогли бы по-другому. С Лиаром, определённо, не могло б всё так… Если б было возможно, он едва ли был бы жив. Во многих мирах, многих культурах принято считать, что человек рождается дважды – один раз физически, младенцем из чрева матери, и второй раз – когда принимает законы, обычаи, веру своего племени. Можно порассуждать, родился Лиар второй раз или третий, но несомненно, что это так. Пожалуй, если вопрос не встанет прямо, ему хотелось бы по возможности не говорить об этом никому, особенно Дайенн. Ребёнок-тилон – это слишком для неё, ребёнок-землянин, сам выбравший быть тилоном – просто немыслимо.
– С нами пойдёте ты и ты, – Чтцфркфра последовательно указала на Лорана и Лауру, – вы поможете мне погрузить в кризалис Скрткцвирка, а потом я отдам вам шлем, и вы вернётесь вдвоём.
– Стремительно события развиваются, – хмыкнул Давастийор, оторвавшись от наблюдений за прохаживающимся неподалёку, периодически подлётывая, Црткфакртцем, – но у меня встречное предложение – почему бы не пойти мне?
– Не буду отказывать, иди. Но пойдёшь ты пешком, ведь здесь у ворот только две сакатах. На одной поедет двое, на другой двое, тебе некуда. Ты не ездил на сакатах, и можешь испугаться, а они испугаются тебя.
Давастийор хотел, видимо, продемонстрировать оскорблённую тилонскую гордость и оседлать сакатах просто из принципа, но махнул рукой. В самом деле, хмыкнула про себя Лаура, понятно желание проконтролировать финальный и столь ответственный этап самому, но понятно и то, что это не столь принципиально. Можно подумать, они в самом деле могли б не вернуться к кораблю. Какую б ценность этот шлем не имел для тилонов, он точно не поможет им в незнакомом и опасном мире, где им даже нельзя снять скафандры.
– Так, погодите, – вмешалась Энжел, – а разве Скритц… как там… разве это мужчина? Вы говорили, что у вас всего двое мужчин и…
– Может, Скрткцвирк и позволительно так называть, – наставительно изрекла Чтцфркфра, – он… оно? – не очень разумен, и очень медлителен и слаб. Но тебе не мешало бы тренировать память и речь, раз уж ты считаешь себя разумнее. Скрткцвирк рабочая особь, но я хочу опробовать превращение в своё подобие на нём, прежде чем искать в городе другую женщину, ведь женщин мало. Будет две или три женщины, потом ещё будут мужчины, будут пары…
– Не поняла, вы хотите превратить рабочую особь в женщину? Это же…
– А что не так-то? – удивился Давастийор, – очень разумная идея. Рабочих особей больше всего, вполне логично сделать из части мужчин, из части – женщин, обращать рабочих в рабочих нет никакого смысла, они ведь бесплодны. После обращения новых нарожают… Ну, мозги Чтцфркфра им кризалис едва ли передаст, так и останутся туповатыми, хотя… чисто теоретически, исправленные мозги должны несколько расширить перспективы их развития, что-то да наверстают.
– Но они же… внутри, по своему самоощущению, самовосприятию не женщины…
– И не мужчины. А кто – вы, мисс Эштен, представить не можете, потому что ваше, земное восприятие ограничено двумя полами. Говоря о чём-то третьем, вы всегда нервничаете, не зная, как это идентифицировать, какой грамматический род выбрать…
– И я нервничаю, – кивнула Чтцфркфра, – у землян примитивный язык. Он не позволяет говорить, не упоминая пол, о существе, не позволяет говорить о рабочих не уничижительно. А о них недопустимо говорить уничижительно лишь потому, что они рабочие. Многие из них разумнее и способнее некоторых мужчин, мне сложнее сказать про женщин, ведь женщин меньше…
– Ну, вы не совсем правы, Чтцфркфра, – попыталась примирительно вклиниться Лаура, – нам, действительно, сложно в силу того, что наш язык не предполагает, исторически не включает… Но мы давно знакомы с трёхполыми расами, мы вовсе не относимся презрительно к третьему полу…
Энжел посмотрела на неё уважительно – сама она имя их горделивой знакомой выучила, конечно, но произносила по-прежнему по слогам, получая каждый раз в ответ снисходительное прищёлкивание.
– Но говоря о ком-то «оно», вы имеете в виду отчуждение и пренебрежение. Вы имеете в виду – это не кто-то нам близкий и приятный, это незнакомый, непонятный… – стрийкчтцв склонила голову набок, видимо, вспоминая, подбирая подходящее слово, – чудовище. Вы имеете в виду – хорошо быть мужского или женского пола, хорошо, когда сразу понятно – мужчина или женщина. По кому непонятно сразу – тот убогий, недоразвитый… Вы примитивны, вам нужно, чтоб на каждом была табличка – «мужчина» или «женщина», тогда вам спокойно.
– Нет-нет, это не так. Может быть, так было раньше, согласна, но знакомство с другими расами расширило границы нашего восприятия, и… Ведь неопределённость порождает неловкость. Ведь если бы, к примеру, мы не поняли, что вы женщина, и обратились к вам неправильно, вы бы оскорбились, разве нет?
– Не очень, – фыркнула Чтцфркфра, – мои собратья да, такова традиция. Больше уважения к женщинам, потому что их мало и они рождают новую жизнь, второе – к мужчинам, потому что они содействуют рождению новой жизни и строят гнездо, охраняют своих детей, и третье – к рабочим, потому что они охотятся, кормят племя, они создают всё то, чем все мы живём – что было б с нами без них? Но я понимаю ваше неразумие и ваше незнакомство с нашей расой. Вам не нужно вникать в наши традиции, потому что и здесь их почти нет. Мои собратья утратили те понятия уважения, которые были у нас прежде, и лишь некая суеверная тень их запрещает им убивать женщин, а может – здравое соображение, что женщина родит новых, станет больше тех, кого они смогут съесть… Но это вряд ли, ведь когда они убивают животных без разбору, они не думают о таком. Но мне не нравится, что на вашем языке звучит так – пренебрежительно, как о чём-то неодушевлённом или неполноценном!
– Быть может, нам стоит прервать этот… эээ… филологический диспут и отправиться в путь? – вклинился Лоран, – путь неблизкий.
– Да. Но мне не нравится, что она хотела сказать! Будто рабочая особь – это что-то низкое, недоразвитое, из неё не получится женщина! Вот она ведь женщина, она не видит в Скрткцвирк что-то подобное себе!
