Текст книги "Ключ Всех Дверей. Бракирийский след (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 78 (всего у книги 113 страниц)
Илкойненас радовался, как никогда, что ночная темнота скрывает его лицо.
– Как хорошо бы было, если б всё было так просто!.. Мне очень стыдно и неприятно, Эремо, нагружать этими проблемами тебя, ты в той же степени не заслужил это выслушивать, как религиозные переживания, если б это были они… В то же время, я уже не могу остановиться, потому что я говорил, я боролся с болезнью и это было труднее, чем хотелось бы, и сил на борьбу с собой не осталось, и потому что сказал А – надо говорить и Б, а А я сказал, хотя может быть, ты не заметил этого, но я-то заметил… Невозможно измениться не то что в одночасье, но и за куда более долгий срок, если это касается важных вопросов. И если, после многих веков всевозможных запретов, многотомников законов, проповедей и поучений даже и разрешают вдруг… всё, не так-то легко это всё взять и позволить. В нашем городе уже восемнадцать лет законом установлено, что для бракосочетания необходимо и достаточно волеизъявления вступающих в брак, и всё. Думаешь, все так и бросились жениться по любви, невзирая ни на что и ни на кого? Нет, есть и такие, многие из деревень приезжают, оттуда, где сильны старые порядки… А у нас молодые всё равно испрашивают благословения родителей, жрецов, наставников и всех, кого возможно – не потому, чтоб без этого не разрешили, а потому, что без этого сами не решаются! Женщины, обращаясь к кому-то, стесняются так, словно совершают что-то постыдное… Это уже разрешено, за это никто не накажет, люди просто боятся… совершать то, что привыкли считать некрасивым, оскорбительным, вызывающим. Даже если твои собственные родители не слишком усердствовали, внушая тебе то или это – можно сказать, это нечто, разлитое в воздухе, в пище и воде, то, что мы впитываем, как только начинаем осознавать себя.
– Ты о своей девушке… понимаю. Не так-то легко должно быть смириться с подобным.
– Тысячи мужчин в тысяче миров смиряются с тем, что их отвергли, ничего в этом нет нового. Но один вопрос, что она отказала в счастье мне, и совсем другой – что отказала себе… Хотя моё ли это право, даже рассуждать про чужое счастье? Вот что всего мучительнее. Это даже объяснить иномирцу сложно. У нас ничего не было, в смысле любовных отношений, и не могло быть. Любовные отношения вне брака, конечно, и раньше были, и сейчас есть, но под покровом такой тайны, что это и словами не описать. Только обмолвки, намёки – или огласка, когда вскрывается, и раньше наказание по суду, а теперь человек сам себя наказывает, накладывая руки. Из-за позора… Мы не смогли б и додуматься до такого. Мы просто учились вместе, в одной школе, и общались между занятиями во внутреннем дворе школы. Вы с девочками сидите за одной партой и во всех мероприятиях вместе участвуете, у нас такого пока нет, раздельные школы или хотя бы раздельные классы, если на город или район школа одна. Такая уступка ортодоксам. До сих пор многие говорят, что и это всё было бессмысленно, девочки учатся плохо и мало… Ну конечно, ведь им сразу говорят, что это ненадолго и в целом им не пригодится. Она, как и многие, пошла в школу в 10 лет – и это ещё не самое позднее, и сейчас многие семьи затягивают с началом обучения, а потом и вовсе не отдают, мотивируя тем, что нет смысла, скоро замуж… В крупных городах с этим борются, да, а в мелких всех всё устраивает, зачем им образованные женщины, где они будут работать?
– Полное освобождение женщины при капитализме невозможно, – вставил Эремо.
– Знаешь, я согласен, только глядя на другие миры, мне кажется, у нас даже не капитализм… Наверное, перемены не наступят, пока просто физически не перемрут все ортодоксы. Как многого мы могли бы достигнуть, насколько выросла бы наша раса, если бы в нашем развитии, строительстве, созидании участвовали бы и женщины? Но зачем об этом думать, пока можно просто пользоваться тем, что есть. У нас есть и собственная индустрия, но основа нашего благополучия – это наследие древних. Которое нам досталось просто так, которого мы не заслужили. Десятки городов полностью обеспечиваются дешёвой энергией генераторов, которые наши спасибо что научились грамотно эксплуатировать, а изобрести что-то подобное с нуля мы бы не смогли. Да, если они однажды откажут – ну, ведь ничто не вечно – пожалуй, это было б поучительно… Ей очень нравилась физика. Я говорил, что она, может быть, станет великим учёным, изобретателем, сейчас я, конечно, так не думаю, не всякая мечта обязана сбываться, не всякий, кто к чему-то стремится, достигнет хоть чего-нибудь. А она отвечала, что семья вряд ли ей разрешит. Непременно должна разрешить семья, если не удастся убедить их дать своё одобрение – то такое дело не принесёт счастья. Даже если семья не права, даже если её решения рушат всю жизнь – ссориться с родственниками недопустимо. Нечего было и думать, чтоб они отдали её за меня – сопляка младше её на год. Ждать, пока я выучусь и начну работать, они бы не стали. Они нашли ей уже состоявшегося жениха, из торговцев, крепко стоящего на ногах – за таким можно не работать, вести домашнее хозяйство, в таком доме работы-то хватает… Она не стала спорить. Это не рассудочное, говорил я себе самому, это просто что-то внутри, из чего тебя делали, то ты и есть, к сожалению… Воспитание приходится преодолевать долго, даже если такое мягкое, какое было у меня. Наверное, правда в том, что она не очень-то меня и любила. Любила бы – хотя бы пыталась бороться. В ней ведь хватало смелости держать меня за руку, говорить со мной, признавать, что она хотела бы быть со мной. Хотела бы, чтоб родители одобрили меня, если точнее… Я годы после этого спрашивал себя – почему в ней было так мало любви ко мне, да и к себе тоже, или как она теперь живёт… Как можно обречь себя всю жизнь жить с нелюбимым – ладно, если любимого и нет, а если есть? Поколение за поколением тысячи лорканцев жили так, а всё же я не могу понять эту простую и естественную вещь. Но если спрашивать, смирился ли я, то да. Годы заставляют смириться с чем угодно. Я ушёл вперёд, а она осталась там.
– Но всё же ты вспоминал о ней, там, в карантине.
– Вспоминал… Был повод. Думал о том, что если б они тогда приняли другое решение – они ведь и меня тогда от многого избавили б. Ведь не мог же кто-то, в том числе я сам, рассчитывать, что я всю жизнь буду хранить верность образу девушки, которую любил много лет назад, и с которой не буду уже никогда? Что лорканская выучка властвовать над плотью понадобится мне в борьбе не только с вирусом, а скорее с мыслью о том, чтоб списать на него же то, что поднимается внутри, голод или жажда – на лорканском языке есть одно слово для обозначения того и другого… и разрушает меня. И в самые чёрные минуты слабости и падения духа как мог я не спросить себя, не совершил ли я ошибку, покинув Лорку… Где чувства мои, сколько бы боли мне ни доставили тогда и после, всё же были чисты, и мне довольно было держать за руку и слышать голос, и я ещё не помышлял о наслаждении большем, чем момент, когда речь жреца соединяет две судьбы… Когда я не знал, что бывает как-то иначе, и не мог опуститься до мысли – а любовь ли это была, а нужна ли она мне была по-настоящему, если когда я смотрел на неё, сидя с нею рядом, во мне не поднималось такой тёмной бури, я вполне владел собой и счастлив был тем, что было мне дозволено на тот момент – или же нужно окончательно умертвить в себе остатки этого воспитания, и признать любовью то, что называют так в иных мирах. Похоть, приходящую как затмение, как этот вирус, превращающий человека в зверя…
Эремо запрокинул голову к перемигивающимся между ветвями звёздам.
– Сексуальные запреты… Обожаю. Успокой меня, скажи хотя бы, что ты подозреваешь в себе то, что у вас называют нетрадиционной ориентацией, потому что если речь о традиционной – то я полежу немного в культурном обмороке.
– Это везде так называют! – вспыхнул Илкойненас, – да поглоти меня пучина, зачем ты меня не заткнул в начале этого разговора?
– Ну, не везде… Есть миры, где нет в этом вопросе традиций, чтоб что-то считать нетрадиционным. Так, стой! Если в моём мире это не считается ничем предосудительным уже дольше, чем ты на свете живёшь – это не значит, что я не могу тебя понять. Культуры разные, проблемы и переживания разные, но люди – всегда люди, и чувства – всегда чувства, если они настоящие. Первое влечение – всегда первое влечение, и о нём трудно говорить, представь себе, и тогда, когда никто ничего не запрещает… Потому что сложно найти слова. Потому что боишься быть отвергнутым. Потому что страшно беспокоить того, кто тебе нравится, ведь зная о твоих чувствах и не испытывая к тебе взаимности, он непрерывно будет страдать от того, что невольно ранит тебя… Этому сложно научиться. Только в конец самоуверенный человек может не испытывать таких проблем. Мой одноклассник подходил к девочке, в которую был влюблён с третьего класса, десять раз, открывал рот, не произносил ни слова и убегал. Десять чёртовых раз. Разумеется, девочка обо всём догадывалась уже раза со второго, но не форсировала события, решив, что важно, чтоб он сам преодолел свою нерешительность… В конце концов, спасибо нашему вожатому, он помог привести эту мелодраму к благополучному финалу, за что болел уже весь класс…
Лорканец шумно выдохнул.
– И они теперь вместе?
– Понятия не имею, до окончания школы они дружили, это да, а дальше мы разошлись по разным институтам… Ну, лично я знаю не так много историй, когда школьная любовь перерастала в любовь взрослую… Да разве это важно? Даже если это не любовь на всю жизнь, а кратковременное романтическое увлечение, оно тоже имеет своё место, свою роль в жизни человека. Если б ваш школьный роман не был оборван так грубо велением условностей общества – может быть, вы, прожив его до конца, и не остались бы вместе, что в этом такого страшного?
– Не знаю, – Илкойненас продолжал нервно теребить волосы, – не знаю, что сам я думаю об этом, на самом деле. Умом я понимаю – никто не может заранее знать, выйдет ли из этого чувства что-нибудь, хватит ли этой любви на всю жизнь, ведь мы узнаём человека постепенно, все же сперва хорошими сторонами показываются. И да, наверное, продлись наше общение дольше того волшебства скромных школьных встреч – мы разочаровались бы друг в друге, может, мне только кажется, что я хорошо её знал… Даже наверняка. Но где-то внутри сидит этот страх или стыд, не знаю, как лучше назвать, тоже из детства, из воспитания… У нас не принято искать и выбирать. Вцепился в одного и держись, особенно уж если сам выбрал. Верно, потому многие и боятся сходиться по своему выбору, тем более против решения родителей – это надо быть уверенным, что это настоящее, это навсегда, если вы расстанетесь вскоре – как потом смотреть в глаза окружающим, в которых вопрос, за что же вы боролись…
– Знакомая картина. То же было и при борьбе за межрасовые браки и гомосексуальные, во многих мирах.
– Да… К чему вообще здесь об этом. Просто минуты слабости будут мне уроком, что не всё я знаю о себе, не вполне собой владею… И как ни велико искушение забыть об этом, как о кошмаре, который был и прошёл, как о чём-то извне, а не из меня самого, я не должен этого позволять. Но это только моя внутренняя работа…
– Ты заранее убеждён, что объект твоего интереса отвергнет тебя, или тебя пугает сам факт? Ох… возможно, я сейчас, конечно, ломаю дрова, и нужно опять же предоставить тебе право и возможность самому преодолеть нерешительность… Хочешь, я поговорю? Ну, не обязательно прямо поговорю… намекну… Или хотя бы, зная, кто это, скажу, есть ли у тебя шансы, или… Часто, конечно, посредничество приносит больше вреда, чем пользы, но иногда это способ, неплохо работающий…
– Так с собой поговори! – Илкойненас подскочил, намереваясь убежать, скрыться, раствориться в густой ночной темноте, но ветки, покрывающие крышу, неловко скользнули под ногами, и он сел обратно, сжавшийся, нервный, злой на себя.
– Я?!
Тёмный силуэт рядом нервно колыхнулся, пытаясь принять устойчивое положение и при том не задеть плечом соседа.
– Быть может, это и не является для тебя оскорбительным, конечно… Быть может, ты сможешь, с корианским спокойствием, подсказать мне, как вести себя, чтобы не раздражать тебя… Но спокойными, незамутнёнными приятельскими наши отношения не будут уже никогда. Вот этого я боялся. И всё от того, что я не заметил, когда благодарность, признательность к тебе, цепляние за тебя, как за жизнь и рассудок, перешло опасную грань… Хотя это было б неправильно, как неправильно и то, что я вообще говорю это тебе сейчас.
– А в чём неправильность-то? То есть, да, я понял вот это всё, про живучее наследие воспитания даже там, где уже господствует доктрина о добром боге, которому не позарез лишать своих последователей всего, что только есть в жизни приятного, и принцип не признаваться в чувствах, если не уверен на 200%, что они до гробовой доски…
– Да, не признаваться! Пока ты можешь от чего-то удержаться – нужно удерживаться, таков лорканский характер.
– Ууу… Нет, теперь, конечно, я спокоен, вирус тебя точно не сломил бы, куда ему…
– Вирус, говорит Дайенн, меняет наше сознание, ведь не так-то легко заставить человека убивать. И он уничтожает самоконтроль, активируя всё то, что человек подавлял в себе, чему не давал ходу, чем бы это ни было – затаённой обидой, презрением, ревностью… Завистью.
– Завистью?
Илкойненас оставил в покое волосы и теперь ожесточённо, до боли, стискивал пальцы.
– Не знаю, как вы все, а я довольно быстро, когда заметил… это усиливающееся притяжение между Илмо и Вадимом… Я начал завидовать им, их близости, тому, как они поддерживают друг друга. В какой-то мере, как кажется мне, Вадим похож кое-чем на меня…
Эремо расхохотался.
– В плане, должно быть, удерживаться, пока возможно удержаться? Ну, не всё, но кое-что я об этом всё-таки знаю, сложно, долгое время работая вместе, не знать о коллеге хотя бы чего-то… Возможно, конечно, это по природной скромности Вадим никогда не упоминал ни о каких близких отношениях в своей жизни, но скорее – он действительно, позволь так сказать, немного лорканец… Если бы не Илмо, наверное, можно б было номинировать его на рекорд отделения, у нас всех, в смысле, небогатые условия для личной жизни, ввиду характера работы, но кому надо, тот найдёт, хотя бы иногда…
– То есть, конечно, большей частью – я был счастлив за них. Это прекрасно, и я и ужасался, и восхищался их смелости…
– Ну, я б волновался за них, но не при этих условиях. Когда твой начальник – Винченто Альтака, волноваться по поводу неуставных отношений глуповато. Впрочем, я не помню, чтоб где-то вообще придавали этому особое значение…
Илкойненас развернулся, в его глазах блеснул отсвет огней далёких окон.
– Эремо, поймёшь ли ты, если я скажу, как я, наблюдая за Вадимом и Илмо, пытался, не знаю уж, зачем, представить их чувства, посмотреть на одного глазами другого… Это было для меня нормальным и прежде, но всё же относительно разнополых пар, других-то на Лорке пока что не увидишь. А в отделении я услышал про господина Синкара и…
– И был в культурном шоке, представляю.
– Конечно, они не держались за руки или что-то в этом роде… Как и некоторые дрази, да. Вообще ничего не говорилось прямо, и это иногда сбивало с толку, но в то же время было как-то… правильно. И я не боялся говорить об этом, потому что многие говорили, потому что в этом не было никакой угрозы. Я никогда не подумал бы, что это может хоть как-то относиться ко мне. А потом случилось всё это, сначала Шериданы, потом они… И я смотрел, как Вадим держит руку Илмо, поглаживая его кисть с таким явственным наслаждением и внутренним нетерпением… что мне хотелось коснуться его тоже. Обычно подобное всё же тянется к подобному, и схожие расы скорее могут найти друг друга привлекательными. Вот земляне с центаврианами – это понятно, а корианцы, наверное, могут нравиться нарнам, хаякам, ещё кому-нибудь… Нет, понятно, есть и любители экзотики, я не стану это осуждать, это… понятно, если не смотреть на мир так, как мы, лорканцы. Не привыкать к таким ограничениям. Я понимал, что Вадим ведь вырос на Корианне, конечно, он привык видеть вас, таких… но «привык» – это просто ничего не выражающее слово. Вот как любой из вас поймёт, как это мы, лорканцы, привыкли к тому-то и тому-то? Я хотел понять, как это Вадим находит Илмо красивым, настолько красивым, что не может сдержать своей страсти, меня, наверное, обуяла гордыня, желание во что бы то ни стало разгадать эту загадку, я смотрел на него и заставлял себя увидеть его красивым. Увидеть, как можно желать этих прикосновений и поцелуев, гадать об испытываемых ощущениях. И… Илмо – нет, но какой-нибудь другой корианец… Когда я понял, что сравниваю вас, оцениваю, кто из вас нравится мне больше, это шокировало и напугало меня.
– Ну, а ты сейчас сумел шокировать меня.
– И напугать? – голос Илкойненаса дрогнул.
– С чего бы так? Да, такое действительно нечасто услышишь… Как кто-то сам себя, получается, обучал сексуальному интересу.
– Потому-то я и говорю, что сам повинен в том, что сейчас омрачает мою душу. Много наши жрецы говорили об иномирной скверне, и правильно говорят те, кто говорят, что скверну прежде всего надо искать в себе. Я лучшее тому доказательство.
– От того, что ты проявишь сексуальный интерес к иномирцу, небо не рухнет на землю, Илкойненас, этого как-то маловато для обрушения небес. И ты не обязан клясться мне в вечной любви и ожидать ответной клятвы, чтоб испытать что-то приятное один или несколько раз. Это вполне сочетается с доктринами, которых сейчас держатся оба наших мира.
Лорканец снова беспокойно завозился, словно внутренняя пружина отчаянного смущения и тихой паники снова готова была подбросить его с места и заставить раствориться в ночи.
– Вы полагаете, что сексуальная связь – это какой-то пустяк…
– Отнюдь не пустяк. Но совершенно ни к чему всё, что не является пустяком, табуировать и делать предметом страданий. Мы материалисты, поэтому просто внимательны к телу, в той мере, в которой это неизбежно и необходимо. Вы – я имею в виду не только лорканцев, а любой мир, культура которых… перенасыщена духовностью, которую мы, извините, называем ложной, относитесь к сексуальной связи так, словно она что-то неизбежно отнимает у человека, и поэтому стараетесь оградить себя, множеством условностей и запретов, чтобы, так сказать, если уж вы пошли на такую жертву плоти, то это было как-то не зря. Мы же считаем, что не отнимает, а только даёт. Но мне всё же кажется, ты преувеличиваешь степень своей развращённости, Илкойненас, просто в силу того, что ты лорканец. Для вас, с вашими бесчисленными ограничениями ещё в недавнем времени, обнять лицо противоположного пола – это уже практически секс… Не слишком ли ты накрутил себя? Может быть, твой интерес исключительно познавательный…
Илкойненас вслепую протянул руку, коснулся щеки Эремо, боязливо отдёрнул руку, потом смелей скользнул пальцами по его виску, остановился у трубчатого основания кожистого отростка.
– Познавательный… да-да, именно это я и говорил себе там, во власти тьмы и слабости. Это ведь… ваши слуховые органы? Наверное, вам неприятно, когда их касаются?
– Не знаю, как много ты видел, но может быть, ты мог заметить по Вадиму и Илмо, что это не так.
– Как же хочу я верить, что одного или двух таких прикосновений будет мне довольно, чтобы эти мысли больше не сверлили меня изнутри…
– Почему? Что случится, если их тебе потребуется больше?
Близость Эремо, его дыхание рядом кружили голову. И гораздо сильнее – внезапное осознание, что всё реально, всё возможно, вот здесь и сейчас…
– Жаль, что здесь темно, и я не вижу тебя… Хотя в то же время, тогда мне было бы совсем не по себе… В последнее время меня одолевали разные дикие мысли, мне хотелось как-нибудь, ожидая твоего прихода, раздеться, чтобы ты как бы нечаянно увидел меня обнажённым… В то же время, я не был уверен, что ко мне в этот момент зайдёшь именно ты, а не кто-нибудь другой… Иногда и совсем страшное – притвориться, что у меня приступ, наброситься и сорвать с тебя костюм… Но нет, это было бы совсем безрассудно, глупее не придумаешь – пугать того, кого желаешь, до полусмерти… Хотя возможно, ты просто убил бы меня с перепугу, и проблем бы больше не было…
– Спасибо, дорогой коллега, было чудесно узнать, что когда я переживал, не делаю ли хуже своими частыми визитами, дразня твой голод, голод был иного рода!..
– Прости меня, – Илкойненас провёл пальцами по губам Эремо, – но действительно, я не знаю, как это делается у вас, просто сказать о своём желании…
– Наверное, я скажу сейчас банальность, но каждый первооткрыватель на этом пути, независимо от расы и вообще ни от чего. Вон, как минбарцы говорят, каждый человек – особая вселенная… Да, здесь темно, поэтому если я разденусь перед тобой, ты не очень-то много увидишь, равно как и я у тебя. Но ведь мы всё равно будем касаться друг друга.
Илкойненас воскликнул что-то труднопереводимое, почти упав на Эремо, вцепившись ему в плечи, потом отстранился, дыша учащённо, жарко.
– Позволь мне, Эремо, позволь, больше я с собой воевать не в состоянии. Может быть, наутро окажется, что это безумный сон, а может быть, раз перешагнув черту, я научусь принимать свои желания такими, какие они есть…
Ан’Ри, возвращаясь после купания – он не смог отказать себе в удовольствии искупаться в прохладном, чистейшем лесном ручье – решил пройти в дом через нечто вроде летней террасы, чтобы сократить путь и меньше кого перебудить при этом. И невольно вскрикнул, едва не налетев в темноте на застывшую у неостеклённых рам фигуру.
– Господин Шеридан? – Ан’Ри, честно говоря, испытывал некоторую заминку каждый раз, когда обращался к Дэвиду, не зная точно, как к нему обратиться, официальное обращение «господин» как-то не очень ему подходило, но чтоб обращаться по имени, он полагал, они не настолько давно и хорошо знают друг друга, – господин Шеридан, зачем вы стоите здесь?
Дэвид обернулся, в неверном свете, доходящем сквозь ветви от окон соседних домов, лицо его было бледным и, как показалось Ан’Ри, невыразимо печальным.
– Красиво… Напоминает мне одну ночь в Эйякьяне, когда на полу так же лежал лунный свет… Напоминает… У меня с памятью в последнее время специфические отношения…
Ан’Ри промолчал – прекрасно можно понять, что проблемы с памятью, мягко говоря, ожидаемы после того, как практически вернулся с того света. Да и после того, как… всё-таки проявление способностей в 40 лет… Он сердито отмёл ещё одну мысль – слабое ощущение, перед тем, как мягко опустить завесу-блок, выглядящую, действительно, как эти створки-фусума в Эйякьяне, полуминбарец думал совсем не об этом…
В тот же миг, впрочем, створки раздвинулись вновь – с шелестом сожаления-извинения, за этот невольный, нежеланный жест недоверия, рука Дэвида осторожно, невесомо, как тени ветвей за окном, коснулась влажных рыжих прядей.
– Так похож… Так похож на него…
Юный нефилим невольно вздрогнул от затаённой, тихой тоски в этом голосе.
– Вы имеете в виду, должно быть, моего биологического отца, Андо Александера? Да, мне говорили… Вы ведь… были его другом. И… я чувствую сейчас, вы так и не смирились с его смертью. Как и многие, конечно…
Дэвид отвернулся.
– Простите. Просто сейчас… Совсем недавно мы говорили об этом с Диусом – довольно интересная подобралась у нас компания. Да, верно, не встреча пороха с селитрой, но что-то подобное, по той потенциальной энергии, которая… И то, что вся эта компания теперь здесь, где всё… так дышит историей, где сорок лет – не срок… 63 год. Год и его, и моего рождения. Ему было бы сорок сейчас… И это невозможно представить.
– Вы не виноваты… – Ан’Ри размышлял, не будет ли слишком большой фамильярностью положить руку на плечо Шеридану, но звенящий болью ментальный фон не позволял ему оставаться спокойным.
– Нет! Виноват! Простите… Вы нефилим, и хорошо понимаете, что такое двойственная природа. Я тоже полукровка, и одними генами не исчислишь, больше во мне человеческого или минбарского. Земляне, говоря о чём-нибудь трагичном, о вине, своей или чьей-то, всегда, сознательно или бессознательно, пытаются к чему-то придти, к какому-то окончательному заключению, выходу, итогу… Грубо говоря – определить вину и вынести приговор, не знаю, понимаете ли вы, о чём я говорю. А у минбарцев есть понятие… вины, которая… не то чтоб не вина… Причина. Когда, например, кто-то вынужден был так поступить, и это привело к каким-то печальным последствиям. Тот, кто, прямо или косвенно, виноват – мог не предполагать этого, или даже предполагать, но не мог ничего изменить… Наверное, не слишком понятно я объясняю, проклятый языковой барьер – хотя не всегда можно успокоить себя единственно им.
– Мы не боги, чтоб всегда делать только хорошо. К слову, и боги, пожалуй, так не делают. Разве вы действительно могли что-то сделать, чтобы… было не так, как случилось?
– А ещё история склонна повторяться, с неумолимостью проклятья. И Андо погиб, так и не увидев Элайю, а потом Элайя…
– Да, но вас не было там, чтобы… Я… я не имею, конечно, то право рассуждать, которое имел настоящий его сын, Элайя…
– Не зовите себя ненастоящим.
– Но ведь, строго говоря, это так. Ли’Нор сегодня говорила о том, что ей… тяжело, пожалуй, от того, что здесь, как нигде, в ней видят дочь Литы Александер. Называют дочерью… Дочерью. Несмотря на то, что они помнят свою прежнюю жизнь, изобретение машин и путешествия к звёздам, они очень сроднились с природой здесь, сможет ли она объяснить им, что родилась много позже смерти своей матери, и уж конечно, она не рассказывала ей о своём путешествии и о способе помочь в их беде? И я… Мы с вами, конечно, не общались толком, то вы на одном корабле, я на другом, то вы ещё и в коме, то… Да и ведь правда, мне было бы очень неловко, едва ли я смог бы найти слова. Иногда я ловил на себе ваш взгляд, отзвук ваших мыслей… Вы смотрите на меня и видите что-то от Андо…
– Но ведь это, вообще-то, так и есть.
– Генетически – да…
Ворвавшийся в пустые рамы лёгкий ночной ветер слегка шевельнул тёмные пряди.
– А что другое имеет значение? Мы телепаты, у нас другие мерки и понятия для… извините. Пожалуй, я не готов пояснять то, что я сейчас сказал.
– Ли’Нор думает, – Ан’Ри ухватился за возможность сменить тему, – о том, что Лита, возможно, действительно знала способ помочь занефам…
– В проблеме с этой их эпидемией бесплодия?
– Да. На самом деле, это ведь жутковато, жить так. Конечно, каждый раз, совершая этот откат, член их маленького сообщества становится немного другим… Но ведь они-то помнят, кем он был, и… И к тому же, эти побочные эффекты… Каждый раз после перерождения сохраняется всё больше прежней памяти, возможно, скоро она перестанет стираться совершенно. Не знаю, конечно, насколько это страшно, парадизцы живут примерно так, но у них-то всё же рождаются дети, и вообще какая-то цивилизация есть, судя по обмолвкам Софьи… А что будет, если однажды кого-то они не успеют донести до машины? Они ведь говорили, при последнем нападении тилонов они едва не потеряли троих, успели чудом. Какой-нибудь несчастный случай, и их станет меньше. Хотя бы на одного, двух… Так, как они живут – можно жить, конечно, но как долго? Для колонии такого количества мало. Для цивилизации это просто смерть. Простите, что говорю об этом с вами. Это не обязано быть вашей проблемой. Строго говоря, вы не прилетали сюда для помощи занефам или кому-то ещё. Полицейские прибыли сюда в поисках тилонов или хотя бы сведений о них, я – как-то вот так за компанию, потому что Ли’Нор и Ви’Фар были не против, а вы… вас вообще не должно было здесь быть, вас невольно оторвали от мирного труда и вы достаточно уже пострадали… Просто это занимает мои мысли и я не могу не говорить об этом.
Шеридан обернулся.
– Ну, возможно, где-то ещё на просторах вселенной мы встретим других занеф, предложим им воссоединиться с соплеменниками… Вы полагаете, если это произойдёт здесь, то эпидемия бесплодия может распространиться и на них?
– Мы могли бы знать ответ на этот вопрос, если б знали причину. Возможно, дело в машине, и тогда выход – прекратить ею пользоваться… Но тогда вымрут они все определённо. Возможно, это всё же какие-то условия этого мира, и тогда им всем придётся искать другой дом… Лита не распространялась о том, нашла ли она причину, и что именно она могла бы сделать, она просто писала, что если будет возможность, она вернётся к ним… Мне очень грустно от того, что теперь они смотрят на нас как на исполнение её обещания. Они понимают, конечно, что мы – не она…
– Что вы здесь делаете? – на пороге распахнутой двери, ведущей в дом, стояла, в лучших мелодраматических традициях, Ли’Нор.
– Беседуем, – улыбнулся Ан’Ри, – кстати, говорили и о тебе. В смысле, о чём мы говорили сегодня… Нас слышно в доме, да?
Ли’Нор шагнула к ним.
– Обычным людям – пожалуй, нет. А я слышала. За Ви’Фара и Софью уже не отвечу… Но будет забавно, конечно, если у нас здесь образуется стихийная телепатская сходка. Вы не замёрзли?
Дэвид, вздрогнув, перехватил её руку.
– Думаю, кашу маслом портить не стоит.
– Господин Шеридан?!
Бледное лицо подёрнулось, словно озёрная гладь рябью холодного ветра, болезненной улыбкой.
– Знаете, пару часов назад я случайно увидел вас… Вы сидели на скамье там, в большой комнате, склонившись над ноутбуком. Две рыжие головы. Когда вы сидели так, было не видно, что вы нефилимы, и я вспомнил… один из снов, которые видел, когда лежал в капсуле у Альберта. Я не все их рассказывал Диусу, было б жестоко рассказывать ему это… Я видел Литу и Андо рядом. Как сейчас… я вижу почти это, то, чего не было и чему не бывать. Софья вот назвала это место раем… Был, наверное, некий умысел судьбы, что здесь я вижу отблески, отсветы своего рая, в том, что из нефилимов, включённых в команду, один – почти копия Литы, другой – почти копия Андо… И вы – носите в себе монаду, как Лита, когда прилетела сюда, носила в себе Андо… И ещё Вадим, так похожий на своего отца… Не знаю, можете ли вы представить такое ощущение… Словно стоишь перед прозрачной, но нерушимой преградой, отделяющей тебя от твоей жизни, от того, что тебе дорого, смотришь – и не можешь коснуться. А через какое-то время понимаешь, что это – не твоя жизнь, не то, что ты ищешь, только очень похоже… Ничего не вернуть… Я прошу вас не говорить никому о том, что вы слышали. Однажды я сумею с этим справиться…
Ан’Ри бросил беспокойный взгляд на родственницу – показалось ли ему, или как это понимать?
