Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-4". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

Соавторы: Эрл Дерр Биггерс,Питер Аспе,Том Вуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 163 страниц)

Сестры посвятили остающиеся часы ручному труду. Они украшали фарфоровые чашки и блюдца. Доходы от своей работы они использовали, чтобы обеспечить себя.

Это было жизнью и службой монахинь Вифлеема, день за днем, в уединении и молитве.

Единственное, что прерывало эту рутину, – еда по воскресеньям, когда они ели в полдень за одним столом и гуляли в саду в течение нескольких часов. Это случалось только раз в неделю, когда они были все вместе.

Такой были жизнь сестер и их дела.

И тот, кто подумает, что все здесь должно быть пропитано ханжеством и лицемерием, будет не прав. Большинству сестер было не больше тридцати пяти лет.

Чуть ли не каждая имела университетский диплом, а то и не один. Это рассказал ему Лаурент. И почти все они были из обеспеченных семей.

Так ли безобразен мир, размышлял Даниел. Резкий звонок в коридоре заставил его подскочить. «Дерьмо, десять минут девятого, проклятье!» Даниел отчаянно надеялся, что они не убрали контейнер с завтраком. Он убил бы за чашку кофе и тост.

Коридор был столь же тихим и пустынным, как это был днем ранее.

Он крался к кухне вдоль стен, как тень, чувствуя себя виноватым. Ему очень не хотелось с кем-нибудь столкнуться.

Он осторожно открыл кухонную дверь и проскользнул внутрь. Единственный контейнер оставался на кухонном столе осуждающим свидетелем его небрежности. Такое «благодарение Бога» от монахинь, подумал он.

Завтрак состоял из ржаного хлеба, кружки молока и керамического горшка с грушевым желе. Во время его пребывания в кухне кто-то подсунул записку под дверь его кельи. «Значит, они следят за мной», – подумал он. Простым почерком на грубой бумаге были начертаны слова: «Отец, пожалуйста, будьте так любезны председательствовать в евхаристии сегодня в 17.25». Время было подчеркнуто.

«Будьте вы прокляты, Лаурент», – подумал он, когда сунул кусок мягкого ржаного хлеба в рот. Лаурент спланировал все до последней детали перед их ночным посещением Дегрофа. До настоящего момента его план был безупречным.

К своему удивлению, Даниел обнаружил более чем вкусное желе из груши, он даже облизал пальцы.

В 9.30, когда, как он думал, все находятся в своих кельях, он надел припрятанные джинсы и свитер и быстро покинул здание. К счастью, дождь прекратился. Спрятавшись в кустах, в ста ярдах от монастыря, который был хорошо виден отсюда, надел верхнюю одежду. До Марш-ле-Дам от монастыря было каких-нибудь двадцать минут ходу.

Лаурент запретил ему покидать монастырь, но Даниел собирался использовать любую возможность, чтобы отлучиться в какой-то из дней своего заточения. Его отсутствие не должны заметить, это почти невозможно, а если сестры и узнали бы, то вопросов быть не должно. Они же точно полагали, что он был священником, иначе никогда не просили бы его председательствовать на мессе тем вечером.

Начало моросить, когда он проник обратно. Он подумал, что это весьма странно так легко покидать и возвращаться в один из самых строгих женских монастырей.

Вместо одного пакета у него было три. В одном лишь джинсы и свитер. Другой содержал выпивку и всякую провизию. Он жадно поглощал виски, на ланч у него был антрекот и жаркое, к кухонному контейнеру он не притрагивался – «пусть думают, что я пощусь».

Скрываясь в своей келье, он поднес флягу с монограммой J amp;B к губам и хорошо глотнул. Конечно, нужно быть осторожным. Необходимо подавить грызущий страх перед аудиторией. Отслужить мессу перед обществом, опытным обществом. Репетируя ритуал бесконечно, он все еще был не уверен в себе, а эта мысль его страшно раздражала.

В десять минут шестого он набрал полный рот виски и, дождавшись послевкусия, закинул парочку «друзей Фишермена»[20]20
  Название ментоловых конфет, выпускаемых компанией Lofthouse of Fleetwood.


[Закрыть] в рот и убрал все в пакет. Поспешив в часовню, он воспользовался боковой дверью. Сестра ризничья с большой заботой одела его.

Он натянул безупречно-белый стихарь и почувствовал слабость в коленях. Никого не было в ризнице, чтобы засвидетельствовать это, но он украдкой поцеловал крест. Он просунул голову, расправив ризу с драпировкой на рукавах и плечах, так, как его учил Лаурент.

Когда все было готово, он посмотрелся в зеркало. Настоящие священники всегда так делали. Вероятно, это единственное зеркало в женском монастыре, предположил Даниел. Мысль, что оно лишь для особого случая, для редких специальных посетителей монастыря мужского пола, вызвала у него улыбку.

Он осмотрел себя, когда пение в смежной часовне затихло. Даниел не был уверен, что это был конец вечерни, так и стоял не шевелясь, глядя на дверь, ведущую из ризницы в часовню. Он уже хотел открыть дверь, как зазвонили колокола. Он решил подождать еще немного. Ему отчаянно захотелось выпить виски и закурить.

Через пять минут дверь осторожно и бесшумно открылась. Сестра привратница провела его в ризницу.

– Добрый вечер, святой отец.

Даниел вежливо кивнул и даже попытался мягко улыбнуться, внимательно рассматривая крошечную невзрачную сестру. Монашеский головной убор скрывал большую часть ее лица.

Он изучал фотографию Бенедикты Дегроф в течение нескольких часов подряд, но непросто будет узнать ее в таком наряде. Не говоря уже о том, что эта фотография была сделана более шестнадцати лет назад.

– Пожалуйста, следуйте за мной, – сказала сестра привратница и тут же умолкла.

Даниел широко раскрыл глаза, глубоко вздохнул и последовал за ней.

В часовне было темно. У сестер не было средств на электрификацию всего монастыря, только незначительной его части. Свет проникал сюда сквозь пять готических окон, был похож на потупленный взгляд солнца, упавший на шероховатый камень.

Место походило на средневековую часовню в какой-нибудь крепости и казалось скорее сооружением пятнадцатого столетия, нежели восемнадцатого. Ребристые своды, темные неровные плиты в полу и маленький алтарь в виде куба довершали впечатление. Сестры выстроились в два ряда вдоль стены. Две монахини держались за веревку, которая была привязана к колоколу, подвешенному под сводчатым потолком.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Даниел заучил тексты наизусть на всякий случай, но он все же должен был показать, что читает по молитвеннику. Лаурент удивил его, когда сказал, что немногие, если вообще такие священники есть, могли обойтись без текста.

Время от времени Даниел пытался обнаружить Бенедикту, осматривая часовню, но тщетно. Все сестры, участвовавшие в богослужении, стояли с опущенной головой и были окутаны темнотой. Ему оставалось ожидать причастия.

Лаурент был прав, как обычно. Это был единственный способ хорошо их разглядеть. К его большому удивлению, празднование прошло без помех. Но он был встревожен приглушенными покаяниями, понимая, что обманывает эти наивные существа. Они получили хлеб, за который готовы отдать свою жизнь, который был просто хлебом, но не телом Бога.

– И ночью Он был предан, Он взял благословенный хлеб святыми руками, разломил и дал его апостолам, говоря: «Возьмите и поешьте, это тело Мое».

Пока Даниел произносил эти слова, он возвращался в ночь, когда он и его мать были преданы. Он был благодарен Лауренту за то, что тот предупредил его о возможности возникновении подобной слабости…

Причастие заняло больше пяти минут, потому что сестры склонились на полу одна за другой, прежде чем получили отпущение. Бенедикта Дегроф была предпоследней. Он ее сразу узнал. Она стояла позади придела с алтарем. Даниел запомнил это место. Лаурент говорил, что некоторые сестры предпочитают постоять вот так после мессы для медитации. Он быстро сменил одеяние. Все сестры все еще присутствовали, когда он встал на колени позади часовни. Потребовалось время, чтобы первая сестра вышла. Бенедикта была третьей. Она не подала виду, что заметила, как священник следует за ней. По забавному стечению обстоятельств его келья оказалась неподалеку.

Два часа спустя Даниел подсунул первое письмо под ее дверь.

Глава 9

В среду утром Лаурент Де-Бок ездил от Намюра до Бланкенберга на бельгийском побережье.

Движение на автостраде было неплохим в течение года. Призрак рецессии заставил многих остаться дома в каникулы и выходные, а погода все ухудшалась. Прилив курортников также был маловероятным.

Лаурент без проблем припарковал машину на одной из улиц рядом с причалом и легко снял комнату в отеле. «Риант-Сежур» оказался современным трехзвездочным отелем с просторными комфортабельными номерами. Он заплатил за две ночи наличными. Улыбка застыла на лице управляющей, она сама отнесла его чемодан к лифту.

Пять минут спустя Лаурент открыл окно в номере и стал смотреть на слегка колеблющиеся зелено-серые воды Северного моря.

Прибоя не было. Пляж походил на обширную бесплодную равнину, напрасно стремящуюся объединиться с бесконечным морем. Сильный шторм охватил это чистое пространство в несколько минут. Лаурент достал из холодильника пиво и захватил на балкон стул.

Внизу прогуливались те немногие, кого не пугала погода, они шагали под яркими цветными зонтиками. Собаки фыркали под дождем, радостно бегали и справляли нужду. Никто не обращал на это внимания. Воздух на балконе был душным и ароматным. Запах крема для загара, выпечки и влажных плащей медленно, но верно уступал дикому духу соленого моря.

Лаурент приложил все усилия, чтобы вдохнуть аромат одного только моря.

– Sator, rotas, opera, tenet, – бормотал он.

Людовик Дегроф и клан, который поддерживал его, наконец должны были заплатить за свои дела. Это было его последним шансом сыграть роль ангела мщения. Его жизнь подходила к концу, а люди, которых он любил, испытывали один жестокий удар за другим.

Накатывающие на берег волны словно свидетельствовали его молитве Богу «Отче наш». Он просил прощения за преступления, которые сейчас совершает. Бог отвернулся от него, но Лаурент останется верным своему делу до конца.

Лаурент Де-Бок вздыхал, потягивал пиво и пристально смотрел на волны. Ему было трудно сдерживать эмоции. Человек, который считал, что знаком со взлетами и падениями жизни, жаждал, как маленький ребенок, мести и правосудия. Лаурент сжал в руке пивную бутылку и подумал о Дегрофе. Они оба были примерно одного возраста.

Было ли это так важно, или просто ему хотелось спокойно умереть?

Ван-Ин провел первый вечер вынужденных каникул в своем саду. Дождь прекратился, солнце выпаривало влагу, мерцало в глазах. К шести вечера жара стала раздражать. Ван-Ин был вынужден искать шорты и сандалии. По пути он прихватил ледяной «Дювель» и пакет кубиков сыра из холодильника.

Он не ел с полудня прошедшего дня, и теперь не только пиво могло утолить яростный голод. Он снова расположился в саду в тени пляжного зонта и съел сыр, прежде чем открыть «Дювель», и наполнил пузатый стакан доверху.

Когда заверещал дверной звонок, он резко вскочил со стула. «Лео, видимо, сумел найти свободное время, хорошо, что я успел отбуксировать из подвала ящик свежего „Дювеля“», – подумал Ван-Ин.

– Я иду, – крикнул он.

Ван-Ин мчался босиком к парадной двери. Уныние, которое изводило его последние двадцать четыре часа, упало с плеч, как влажное банное полотенце.

– Привет, господин Ван-Ин, – сказала Ханнелоре немного робко, когда он открыл дверь.

Ван-Ин был явно потрясен, увидев ее. Из всех, кого он мог увидеть сейчас, подумал он, только Ханнелоре Мартенс, вернее, ее проявление могло сдавить его трахею. Слова не могли слететь с губ.

– Я надеюсь, не помешаю.

Она выглядела сияющей в своем длинном обтягивающем одеянии.

– Лео дал мне ваш адрес. Он уверил меня, что вы не возражали бы, если бы я заехала.

– Конечно нет.

Потребовалось большое усилие, чтобы он мог сказать эти два слова. Он пригласил ее жестом.

– У вас тут красивое место, – сказала она, подчеркивая каждое слово.

Ван-Ин мог думать лишь о беспорядке в кухне. Кроме Лео, он редко принимал гостей.

– Я сидел в саду. – Он запинался. – Но пожалуйста, присоединяйтесь ко мне.

Ван-Ин нервно шагал впереди. Ханнелоре проследовала за ним через открытую раздвижную дверь.

Она пахла весенним мылом из цветов и груш.

– Присаживайтесь, будьте как дома.

Он казался неуклюжим и смущенным. Тысячи мыслей путались бесцельно в голове. Что, ради бога, она здесь делала?

– Что-нибудь выпить? – спросил он в отчаянии, ведь выбор был невелик, и это раздражало его. – Может ледяной «Дювель»?

Она села за овальный столик в саду. Ван-Ин был слишком смущен, чтобы заметить искорки в ее глазах.

– Только если это действительно лед, – сказала она с нажимом.

Ван-Ин попятился в кухню, как испуганный новобранец, со стаканом выдохшегося «Дювеля». Засунув несколько бутылок в глубину морозилки, с фейерверками в голове, спотыкаясь, он двинулся назад к саду.

– Я завидую вам, Питер Ван-Ин, – сказала она восхищенно, смакуя пиво. – Это – рай, все безупречно. Какой дом! И окруженный стеной сад… Невероятно!

«Был рай», – хотел сказать Ван-Ин, но это было бы не к месту.

– Итак, – вздохнул Ван-Ин и сознательно сел с противоположной стороны стола, потому что не мог оторвать глаз от нее, но вместо этого он сосредоточился на своем стакане.

– Лео все рассказал мне о вас.

Ханнелоре не ходила вокруг да около. Ван-Ин впервые обнаружил, что она называет Лео просто по имени.

– Лео? – спросил он наивно.

– Да, Лео Ванмаэль, полицейский эксперт этих неспокойных дней. Вы едва знали друг друга, так мне тогда показалось. У нас был долгий телефонный разговор в тот день. Он сообщил мне, что вы были лучшими друзьями в течение многих лет. Вы с ним учились криминологии в Брюсселе. И если истории, которые он придумал, близки к действительности, то жизнь колледжа была совсем не скучной, – произнесла она ядовито.

– Господи, – простонал Ван-Ин.

Она скрестила ноги, и его бросило в пот.

– Жаль, но шоу с Лео была только шутка. Я думал, вы…

– Вы думали, «ты все знала, сука».

Ван-Ин сделал большой глоток «Дювеля» и нервно вытер верхнюю губу.

– Главный комиссар уже в курсе нашей ситуации. И когда Версавел сказал мне, что заместитель прокурора устроила… Ну что я могу сказать? Вы уже уловили ход моих мыслей? – спросил он примирительным тоном.

– Дело Дегрофа положили на полку, – сказала она вдруг очень серьезно. – Прокурор ясно дал мне это понять, и с убедительными аргументами. Но я слышала, что вы тоже не так легко отделались, и подумала: бедный помощник главного комиссара, быть может, он нуждается в утешении…

– Это то, что я называю щедрость.

Ее имя застревало у него в горле.

– Такое случалось и прежде? – спросила она с нескрываемым любопытством.

Ван-Ин глубоко вздохнул. Его сердце все еще колотилось, но уже не так тяжело. «Я успокоюсь через минуту», – пообещал он себе.

– Да, но никогда так тривиально, как теперь.

– Я подумала то же самое, Питер.

То, как тепло она произнесла его имя, произвело на него необыкновенное действие, он ощутил легкое покалывание в затылке. Ничего, минута или две, и он снова придет в норму, по крайней мере, он на это надеялся.

– Я не планирую бросать расследование, – сказал Ван-Ин спонтанно.

И сразу же пожалел о своих словах. Но она не была озадачена, напротив.

– Это то, на что я надеялась, – сказала она. – Настоящая причина в моем приезде состояла в том, чтобы просить вас продолжать ваши поиски и предложить мою поддержку, неофициально, конечно.

– Что вы имеете в виду? – спросил он несколько удивленно.

– Есть много того, что на первый взгляд только кажется. Любой может увидеть это, в определенных кругах Дегроф имеет намного меньше влияния, чем склонны думать некоторые чиновники.

Она допила свой «Дювель». Ван-Ин автоматически последовал ее примеру.

– Не говорите мне, что это политика, – застонал он.

– Вы должны учитывать такую возможность, – заметила она.

– Я пытался подавить это в себе тридцать шесть часов с помощью этого… – Он кивнул на стакан на столе.

Она подвинула свой стул, приблизившись, и перешла на шепот:

– Я хочу взять с вас обещание, что то, о чем я говорю, не выйдет из этих стен.

– Правильный подход. В такую погоду можно только пить.

Ван-Ин нырнул в кухню и вернулся через минуту с двумя «Дювелями», а также тарелкой с колбасой, несколькими кубиками сыра и соусницей с горчицей. Все быстро, аккуратно, на подносе. Ханнелоре даже не успела сделать заказ.

– Местные выборы не за горами, и все знают, что это будет настоящая гонка, – начала она, положив кружок колбасы в рот. – Христианские демократы готовы продать душу за место в мэрии. Социалисты, с другой стороны, захотели бы укрепить свои позиции. Но если вы спросите меня, Дирк Ван-дер-Эйк, лидер новой Либеральной партии, станет препятствием, – сказала она, предполагая, что он что-то знал о местной политике.

Ван-Ин понял, что она имела в виду, но он не был уверен, что жители Брюгге разделяют такой взгляд на ситуацию.

– Как вы думаете, Ван-дер-Эйк имеет шанс?

– Не стоит его недооценивать, Питер. У него большой опыт, и возможно, что еще более важно: он имеет поддержку ложи и здесь, и в Брюсселе.

– Но либералам точно не светит на европейских выборах, правда? – дразнил Ван-Ин.

Ханнелоре презрительно фыркнула и одновременно засунула в рот два кружка колбасы.

– Вкусно, не правда ли?

– Конечно. Во мне всегда просыпается голод, когда люди кладут меня на лопатки.

Ван-Ин наконец почувствовал себя непринужденно. «Человек – что кусок задницы», – подумал он.

– Вы мне не верите, не так ли? – угрожающе спросила она.

Ван-Ин решительно пожал плечами:

– Я думал, избиратель решает, кто будет править балом, по крайней мере, в демократии.

– Питер, как вы можете быть таким наивным? – Она, видимо, не поняла, что он морочит ей голову.

– Всем известно, что три основные партии собираются поделить управление, а двум из них придется формировать коалицию.

– И каждая партия хочет назначить своего кандидата на пост мэра.

– Конечно, – сказала она. – Все зависит от умения лавировать, не делая ошибок, а Ван-дер-Эйк эксперт. Не стоит недооценивать этого человека, Питер.

– Вот уже второй раз за пять минут.

– И не без оснований. Позвольте мне объяснить, почему я так убеждена. Ван-дер-Эйк вчера достиг принципиальной договоренности с Социалистической партией. Он и его люди в очереди на пост мэра, для того чтобы взять на себя ответственность за туризм и благоустройство. Социалисты получат возможность разделить между собой обязанности. Кроме того, Ван-дер-Эйк согласился подписаться под каждым назначением до 2000 года и без каких-либо условий.

– Вы шутите, – простонал Ван-Ин.

Ханнелоре допила свой второй «Дювель» и опустила пару кубиков сыра в горчицу.

– Это все верно, Питер.

– Но откуда взялась эта информация и что это…

– Тсс! – Она прижала палец к губам. Озорные звездочки мерцали в ее непослушных мальчишеских глазах.

– Ну, Ханнелоре. Не идите на попятный.

Настала очередь Ван-Ину глотать с жадностью его второй «Дювель». Она возилась с застежкой своего ожерелья, тянула время. Конечно, она должна была рассказать ему многое, но никто не сказал, что ей нельзя его немного подразнить.

– Даже если случай с Дегрофом имеет некоторое отношение к политике, я до сих пор не понимаю связи с местными выборами, которую вы пытаетесь установить. Ни Дегроф-старший, ни его сын не являются кандидатами, насколько я знаю.

Ханнелоре задохнулась от его невежества.

– Хорошо, – сказала она. – Политика – это грязное дело. Цель оправдывает средства, что там говорить, они пойдут на все, чтобы заручиться согласием. Ван-дер-Эйк хочет нажиться на «подвешенных» голосах. Он полон решимости убедить недовольные массы голосовать за его партию. Теперь, когда он нейтрализовал социалистов, плохой поворот для христианских демократов будет музыкой для его ушей. И вы должны знать, кто называет себя христианским демократом здесь, в Брюгге. Кто фактически глава партии?

– Дегроф, конечно, – сказал Ван-Ин небрежно.

– Акции еще упали?

Ван-Ин не смел сказать «нет» и кивнул.

– Представьте себе какую-нибудь утечку информации о прошлом Дегрофа-старшего, – продолжила она с энтузиазмом. – И если приложится скандал, то, конечно, опытный детектив, как вы, будет в состоянии добраться до сути. Таинственный акт мести в ювелирном магазине Гислая Дегрофа обязательно привлечет внимание прессы. А дальше остается дать журналистам пару указателей, и они превратятся в стаю ищеек.

– Но дело закрыто, – возразил Ван-Ин. – А я неактивен следующие два месяца.

Ханнелоре посмотрела на него с отчаянием:

– Все кристально ясно из доклада, что вы послали мне вчера. Прежде всего ваш анализ преступников.

– Боже, – фыркнул Ван-Ин. – У меня было чувство, что они могут ударить еще раз, но это была всего лишь гипотеза, не более того, а не основа для дальнейшей работы.

– Ну что ж, кто не рискует, тот не пьет шампанского, – сказала она, пожимая плечами. – Но если что-то произойдет с Дегрофами в ближайшие недели, мы готовы к этому, бог знает, что может всплыть на поверхность. Если мы сможем наскрести достаточно гадостей, будет нетрудно убедить прессу, что нападения на эту семью являются частью чего-то большего. Я не права?

– Так наш Ван-дер-Эйк ходил в школу с Макиавелли?

– Не только он. – Она засмеялась.

– И она называет себя госслужащим, – укоризненно сказал он. – Я всегда хотел верить, что судебная система должна быть аполитичной, если вы можете назвать этот вид интриги политикой.

Она, казалось, не нашла ничего обидного в его замечании.

– Позвольте мне сказать вам кое-что, Питер Ван-Ин. Я женщина. Я много работала для того, чтобы получить мою степень. Мои родители вкалывали, чтобы заплатить за мое образование. У них не было ни денег, ни связей. Если бы я, выбрав работу судьи, старалась для клиентов, была бы по горло в долгах. Прокуратура нуждается в свежей крови, срочно. Не слишком высокая оплата, но это стабильная работа. Если вы хотите построить карьеру в этом мире, нужна политическая поддержка, это единственный способ. Без него я бы варила кофе до пятидесяти лет для прокурора.

Ярость и горечь кипели в ее голосе. Ван-Ин опешил от ее откровенности. Неустанное желание молодого поколения выжить его, как всегда, удивило.

– Я полагаю, вы правы, – сказал Ван-Ин. – Летать с орлами или пастись с курами.

– Спасибо за понимание, – кивнула она.

– И я искренне ценю вашу честность, но вы забываете одну маленькую деталь.

– Какую? – сухо спросила она.

– Де-Ки, если я правильно понимаю, у Дегрофа на привязи. Если что-то должно случиться, что может указать на Дегрофов, я не думаю, что он поручит дело мне.

– Незначительная деталь, действительно, – согласилась она. – Но Де-Ки уходит через три года, и это не секрет, что его зять… Как его зовут, еще раз?

– Делё, – сказал Ван-Ин быстро.

– Делё – это один, – сказала она. – Ну, комиссар Де-Ки хочет, чтобы его зять добился успеха. Не сразу, конечно. Это было бы слишком очевидно. Ван-дер-Эйк выдвинул сценарий вчера. Де-Ки уходит в 1997 году, и на его место заступает Картон.

– Но Картону пятьдесят девять, – удивился Ван-Ин. Если она права, это взрывоопасная новость.

– Совершенно верно. Он не дотянет до 2001 года, а затем Делё получит это место, не так ли? Картон является кандидатом от Социалистической партии, а с 2000 года Ван-дер-Эйк больше не связан с его обещанием утверждать социалистов.

– И Де-Ки знает обо всем этом? – спросил Ван-Ин рассеянно.

– Конечно. Он был там вчера, когда у Ван-дер-Эйка была заключена сделка.

– Боже всемогущий. – Ван-Ин стиснул зубы.

– Что? Не Иисус Христос? – пошутила она.

– Я сказал «Боже всемогущий», потому что я предпочел бы продать свой дом, чем работать один день под Делё.

– Не ваш человек, как я понимаю. Облил вас пару раз грязью.

Ван-Ин не ответил. У Ханнелоре Мартенс и так слишком много информации.

– Не волнуйтесь Питер. Если вы с нами, двери будут широко открыты для вас в судебной полиции, и это обещание, – тихо сказала она. – Утверждено Ван-дер-Эйком лично.

Бенедикта Дегроф стояла на коленях у кровати, пытаясь молиться. Обычно это не было сложно, но сегодня каждый шорох заставлял ее дергаться. Она услышала скрип обуви Даниела, когда он прильнул к ее двери.

Шелест бумаги заставил ее съежиться. Она знала, кто он такой. Прошлой ночью у нее был кошмар, в котором словно проявилась ее судьба. Она сосредоточилась на молитве. Бог не оставит ее, как и прежде. Неподалеку от ее кельи закрылась дверь.

Бенедикта боролась с любопытством, которое мучило ее больше часа. Затем она поднялась, взяла письмо и вскрыла его.

«Сестра, разве Иисус не сказал: „Сначала будьте в мире с братом или сестрой, а затем придите ко мне с молитвой“. Разве не сказал Он в Нагорной проповеди посещать больных? Разве Он не обвинял фарисеев в лицемерии и украшении гробниц?

Разве Он не сказал, что грешащие против Святого Духа не будут прощены?

Ну, дорогая сестра, какой жизнью Вы живете здесь?

Гордость сделала Вас слепой. И гордость спасла Вас. И гордость Ваш удел, удел Вашей проклятой семьи. Вы думаете о ней время от времени? Та, которую Вы помогли осудить?

Разве она не защитила Вас, когда зверь захотел завладеть Вами?

Она принесла себя в жертву, заняв Ваше место?

Эти вопросы, сестра, будут преследовать Вас с сего момента и всегда, вопросы, на которые Вы знаете ответ.

Спите крепко, сестра.

Даниел».

Руки Бенедикты дрожали. Если бы это была неправда, она бы оставила письмо и молилась за клеветника.

Но то, что он написал, было правдой. Шестнадцать лет в стенах Вифлеема были облегчением, но теперь нахлынувшая волна боли охватила ее сердце.

Она рыдала, упав на колени у кровати, и провела большую часть ночи в молитве.