Текст книги ""Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Михаил Атаманов

Соавторы: Анна и Сергей Литвиновы,Александр Сухов,Игорь Конычев,Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 307 (всего у книги 341 страниц)

Наши дни

Валерка думал, что его жизнь после съемок в кино волшебно преобразится. Однако ничего не переменилось. Та же квартира, постылая работа на парковке, одинокие ужины из покупных пельменей…

И ничего в его судьбе не поменялось, как он ни надеялся. Остались лишь сладостные воспоминания: он в центре внимания, в свете софитов, в центре вселенной. Вся киногруппа вокруг, обочь. На него направлены камеры и все взгляды. Все обслуживают – его. Ассистентша держит его куртку, звукоинженерша вешает «петличку», гримерша поправляет волоски. У него – главная роль. Магические слова для киношников. Они означают, что все женщины группы смотрят на него снизу вверх, и при каждом удобном случае тянут в постель… Но… Вот прошли его съемочные дни… И, как они шутили после спектакля в далекой юности, цирк закрылся, клоуны разбежались… Он перестал быть нужен – и киногруппе, и кому-либо другому…

А фильм с Беклемишевым в главной роли мучительно добирался до экрана. Его снимали гораздо дольше запланированного. Не хватило первоначально собранных денег. Корчмарь искал средств на досъемку – эпизоды в павильоне, уже без участия Валерки. Потом долго монтировал, озвучивал… Прошло почти два года после того, как главный режиссер разбил тарелку о штатив, знаменуя первый съемочный день, когда фильм, наконец, оказался готов.

Корчмарь бегал по коридорам продюсерской компании и шумно уверял всех, что получилась блестящая, гениальная лента: одновременно и фестивальное, и массовое кино. Он кричал на каждом углу, что все будущие призы на всех возможных форумах – его, и в то же самое время он сорвет кассу, печатать ленту надо чуть не в тысяче копий… Он подарил Валерке кассету с фильмом, напел о великой судьбе, ожидающей и фильм, и исполнителя главной роли лично… И, заново вдохновленный Корчмарем, свежеиспеченный артист и будущий лауреат вызвонил и пригласил на домашнюю премьеру Лилю.

С той ночи в особняке они, можно сказать, не встречались. Тогда, у нее дома, ему показалось: начинается вторая серия их романа, и их любовь, подсвеченная его фильмом, будет праздничной, искристой, вдохновенной – но… Как и картина, забуксовали их отношения.

Он звонил ей – она отказывалась от встречи. Пару раз Валерка настоял – надо все-таки отметить получение миллиона, потом окончание съемочного периода… Они встречались днем в кафе, Лиля была мила, разговорчива. Позволяла заплатить за себя, благосклонно принимала его ухаживания – но не более того.

И она ни словом не обмолвилась о том, что знает его тайну.

Слава богу, больше никто, кроме нее, не заметил осторожного покашливания за кадром. А, может, кто-то да заметил, но, как и она сама, решил не давать делу ход…

И вот – минуло почти два года с той ночи в особняке – Валерка настоял, и она согласилась приехать.

Лиле было очень любопытно: каким все-таки ее старый друг предстанет на большом экране? Что за фильм снял Корчмарь? И в каких условиях живет Валерка? Да и само приглашение ей льстило. Благодаря впечатляющей должности ее часто звали на премьеры, но впервые просмотр устраивался в столь узком кругу: по сути, для нее одной.

Зная нетерпеливый Валеркин характер, она взяла с него честное слово, что до ее прихода он кино смотреть не станет. Ей было интересно увидеть не только то, что будет происходить на экране, но и его реакцию.

– Гадом буду, к видику не подойду даже! – фальшиво пообещал приятель.

– Нет, такое честное слово меня не устраивает, – засмеялась она. – Клянись чем-нибудь более важным.

– Мамой клянусь, слюшай!

– Так, Беклемишев. Предупреждаю: если ты посмотришь кино до моего прихода – я догадаюсь и немедленно уйду.

– Да, моя госпожа. Клянусь, моя госпожа.

Нельзя было не заметить, что с момента их самой первой встречи на автостоянке в Валере значительно прибавилось уверенности. Он снова стал по-юношески остроумен и обрел мужчинский лоск и вальяжность.

В подарок она принесла ему бутылку шабли из погребов супруга (помнила, как Валерка нахваливал вино во время их встречи в особняке). И еще – цветы. Она давно заметила, что мужики не меньше женщин любят, когда им дарят цветы. Тем более – артисты по натуре. Она специально выехала пораньше и заказала «мужской букет» в магазинчике на Остоженке.

Увидев ее на пороге, Валерка расплылся. Но даже радость от встречи с ней не могла затмить его волнение перед премьерой. Лиля поняла, что слово он свое сдержал и фильма таки не видел. Она знала, что это дорого ему далось, и оценила жертву.

В комнате с истертым паркетом с мужской старательностью был сервирован журнальный столик. С обшарпанной обстановкой гостиной контрастировали два новых предмета: домашний кинотеатр с плазменным экраном и диван с джинсовой обивкой. Не иначе, Валерка специально приобрел обновки под премьеру и ее визит.

Не успела она вымыть руки (в ванной, как и во всей квартире, не обнаружилось ни малейшего следа женского присутствия), как хозяин включил телевизор. Руки его, управлявшиеся с пультом, дрожали. Лиле пришлось дважды напомнить ему, что хозяину вообще-то полагается откупорить вино и наполнить бокалы.

Началась первая сцена, потом титры. Промелькнуло во весь экран: В ГЛАВНОЙ РОЛИ – ВАЛЕРИЙ БЕКЛЕМИШЕВ. Валерка сидел, весь сжавшись и закусив губу. Лицо его было бледным, пальцы сцеплены. Ему явно было не до нее.

Картина оказалась совсем неровной. Действие то летело вскачь, то тащилось со скоростью улитки, то вовсе замирало. По продюсерской привычке, Лиля прикидывала в уме шансы фильма.

«Скорее всего ограниченный прокат. Один-два элитных кинотеатра в Москве, Питере, Самаре. Может быть, ленту отберут куда-нибудь на фестиваль. Не в Канны и Венецию, конечно. А вот на Карловы Вары или Монреаль есть кое-какие шансы».

А Валерка тем временем ломал руки и хватался за голову. Орал – очевидно, в адрес режиссера:

– Боже мой! Ну что он делает!.. Ну что он, идиот, творит!..

Это продолжалось до тех пор, пока Лиля не саданула хозяина локтем в бок и не сказала, чтоб он не кричал. Тогда Валерка продолжал страдать беззвучно, лишь артикулируя мат и скрипя зубами. Пришлось снова призвать его к порядку. Тем более, в ленте оказалось, что смотреть. Актеры играли классно, и самым лучшим был он, Беклемишев. Он чрезвычайно органично смотрелся в роли тракториста из ставропольского села, которого вместе с глухонемой девочкой взяли в заложники террористы. Корчмарь снимал Валерку в основном крупными планами, и все эмоции отражались на его челе, и каждая клеточка лица играла: негодование, ненависть, страх, умиление, надежду, радость…

«А он молодец, – думала Лиля, искоса поглядывая на приятеля, что рядом тихо страдал от несовершенства фильма. – Нет, а правда: какой же он молодец! Талант его никуда не исчез за эти прошедшие годы, лишь затаился, видно, на время. Впору воскликнуть, подобно Некрасову о молодом Достоевском: новый Янковский явился!..»

И когда фильм, наконец, закончился – тракторист убежал из плена и донес через перевалы девочку на руках к своим, и Валерка робко спросил ее: «Ну, как?» – Лиля наполнила бокалы коньяком (хозяин купил для нее «мартель», помнил, что она любит) и провозгласила тост. Он оказался один в один таким, что произнесла она когда-то в общаге МЭТИ после неудачной премьеры «Бани». Только тогда у них вся жизнь была впереди – а сейчас позади уже осталась лучшая половина, если не две трети. Лиля была искренна – что чрезвычайно редко бывает, когда вслух говоришь творцу о его работе.

– Ты – настоящий талант. И настоящий актер. А в жизни никогда не бывает так, что все – в прошлом. Всегда, сколько бы лет тебе ни было, что-то будет впереди. Вот и у тебя сейчас – все впереди. Все! И новые роли (а они будут!), и фестивали, и призы. Ты великий актер, Валерка, и я пью за тебя.

Он поверил в ее слова, потому что искренность невозможно подделать, и столь эмоционально чуткие люди, как актеры, всегда тонко чувствуют малейшую фальшь.

– Спасибо, Лиля, – прошептал он, и на его глазах блеснули слезы.

А потом Валерка начал ругательски ругать и Корчмаря, и главного оператора, и сценаристов, и партнеров, и даже гримеров с пиротехниками, разбирая по косточкам эпизоды и вспоминая моменты съемок. А после стал проситься посмотреть кино по новой.

– Я не за этим пришла, дорогой, – пропела Лиля.

– А зачем?

– А вот за этим.

Она обняла Валерку за шею и поцеловала в губы.

В их поцелуе был привкус горечи, и в последующих объятиях – тоже. Как присутствовала горечь и в этом фильме, и в Валеркином успехе. Они растратили двадцать пять лет, что неведомо куда утекли, словно вода сквозь пальцы, и они оба так много потеряли дней и ночей для жизни и любви – и вот теперь им обоим приходилось все начинать сначала.

***

В. В. никогда не вспоминал прошлое.

У него просто не было времени, чтобы его поминать.

Он всегда был устремлен в будущее. И для того жил сегодняшним днем.

Начиная с восемьдесят седьмого года, когда Владимир Дроздецкий сделал свои первые настоящие деньги, дни его были расписаны по часам и минутам. Впрочем, «расписаны» – не то слово. Расписание постоянно ломалось. Возникали новые вводные. Переговоры затягивались. Надо было оперативно реагировать на то и дело возникающие угрозы бизнесу. В результате приходилось практически все время жить в состоянии цейтнота.

Он вставал в пять, и хорошо если добирался к постели в одиннадцать. Обеды давно превратились в бизнес-ланчи. Походы в сауну, даже с девчонками, стали деловыми встречами, переговорами и родом взятки чиновникам или партнерам. Во время коротких отпусков – три раза за двадцать лет – он отсыпался, а для того, чтобы отпустило напряжение и он смог заснуть, много пил.

Но в последние пару лет, с тех пор как у супруги на горизонте возник этот лох и гаденыш Валерка, Дроздецкий почему-то сбавил обороты. И стал все чаще вспоминать прошлое.

И странная штука!.. Ему хорошо помнилась их с Лилией студенческая свадьба: сперва в ресторане «Прага», а затем в шестом корпусе общежития МЭТИ. Он помнил, как руководил хакасским стройотрядом. И как рулил факультетским бюро. Он не мог забыть Дрезден, и их с Лилей первую ночь, и все последующие ночи: в Лейпциге, Веймаре и Берлине…

А дальше…

Дальше – пустота.

Точнее – он помнил и раннее детство, и школу, и выпускной, и первые курсы в МЭТИ, но… То были чужие воспоминания.

Он не мог объяснить точнее, но он знал, что вся эта память – не его.

Как он ни пытался, ему не удавалось вспомнить свою собственную мать и своего отца, свой отчий дом % и школу.

Память подсовывала ему чужие картины.

Дроздецкому удалось определить рубеж, после которого начинались его собственные воспоминания: кинотеатр «Зарядье», дневной сеанс, чужой кошелек, который они нашли с Беклемишевым.

Дроздецкий снова обратился к частному детективу, замечательно зарекомендовавшему себя слежкой за его супругой.

Строго конфиденциальное задание в этот раз звучало странновато: выяснить все о собственном прошлом заказчика.

Частный сыщик вылетел в Омск. Согласно аттестату зрелости, добытому в архиве МЭТИ, Владимир Дроздецкий окончил такую-то омскую среднюю школу.

Детектив не сомневался, что в Омске отыщутся десятки людей – в поликлинике, военкомате, школе, – помнящие молодого Дроздецкого.

Он ошибался. Ему не удалось отыскать ни единого свидетеля.

Да, фамилия Володи Дроздецкого значилась в архивах: в списках учеников и допризывников, читателей детской библиотеки и посетителей секции классической борьбы. Сыщик провернул огромную работу. Он опросил едва не сотню людей: тех, кто должен был в детстве учить его клиента и учиться вместе с ним. Тех, кто с ним тренировался и бегал вместе в библиотеку, играл во дворе и ездил в пионерский лагерь.

Володю Дроздецкого не вспомнил никто.

Ни один человек не опознал его на фотографии, искусно омоложенной с помощью компьютерной программы.

О результатах расследования крайне смущенный детектив, возвратившись в Москву, доложил своему клиенту. Он даже не хотел брать вознаграждение, но Дроздецкий чуть не силой навязал его сыщику.

Когда заказчик выслушивал до чрезвычайности странный вердикт о своем собственном прошлом, выражение его лица ни на секунду не переменилось.

Бизнесмен Владимир Дроздецкий умел держать удар.

А затем клиент сделал детективу новый заказ: внимательнейшим образом разобраться с прошлым любовника своей жены – Валерия Беклемишева.

Сам Дроздецкий при первой возможности, в одиночку, оставив охрану в домодедовском аэропорту, вылетел в Омск.

Он гулял по улицам областного центра. Посетил дом и двор, где, согласно данным детектива, был прописан в детстве. Поговорил с соседями. Зашел в ту школу, где якобы учился. Побеседовал со старыми учителями. Прошелся по близлежащим улицам. Заглянул и в детскую библиотеку, и в борцовскую секцию.

Никто из омичей, долженствующих помнить его, Дроздецкого не узнал.

Но главное заключалось совсем не в этом – не в том, что его не вспомнили посторонние. Важно, что сам он ходил по улицам города, вроде бы родного ему, словно пораженный амнезией.

Он никогда не был здесь, память его ни разу не отозвалась. Сердце его ни разу не дрогнуло от узнавания.

***

«Неужели я – лишь порождение чьей-то фантазии? – думал он в бизнес-классе самолета. Думал и пил. – Кто я?

Гомункулус?

Овеществленный искусственный разум?

Странным образом воплотившиеся в живого человека темные стороны чьей-то персоны?

Какой персоны и почему?

Валерки Беклемишева? И, значит, он – вечный плюс, и я – вечный минус?

И я обречен жить без собственного прошлого, и своей, отдельной судьбы? И, может быть, без будущего?

И я лишь функция, чье-то порождение, ошибка жизни и природы?

О, нет – я не хочу, не хочу, не хочу!..»

***

Прошло три дня после «премьеры» Валеркиного фильма, что состоялась в его квартире в компании Лили. И после их новой ночи.

Ничего за это время в его жизни не переменилось. Лиля дневала-ночевала в телецентре – только всегда отвечала на Валеркины звонки, и как ни была занята, старалась разговаривать с ним подолгу.

Правда, случилась еще одна радость. Валерке позвонила ассистентша по актерам из киногруппы, что готовилась к съемкам сериала «Даже ведьмы умеют плакать». Она предложила Валерию Васильевичу попробоваться на роль Художника – разумеется, тот согласился.

Курьер привез Валерке сценарий.

Назавтра были назначены пробы.

У телепродюсера Велемирской имелись кое-какие связи в киношном мире. И она попросила главного режиссера будущего сериала попробовать суперактера Беклемишева, взяв с того честное благородное слово, что Валерка о ее участии в его судьбе никогда ничего не узнает.

И вот Валерий сидел дома – учил роль. Неужели сбывалась – с опозданием в двадцать с лишним лет – его мечта? И он наконец-то станет настоящим артистом? Он боялся об этом даже думать.

Свою работу в пусконаладке он оставил. Начальники не хотели отпускать его на съемки «Хребта». К тому же попытка войти второй раз в ту же инженерскую реку, и все начать почти с нуля, казалась ему теперь пустой затеей. А вот на автостоянке Валерка пахал в две смены. Деньги, полученные за съемки и выигранные в «Миллионере», давно кончились. А ведь сейчас ему надо было хотя бы чуть-чуть соответствовать Лиле.

И тут такая оказия – новая роль. Сменившись на стоянке, он бросился учить текст сцены, намеченный для проб.

И вдруг в дверь позвонили.

Чертыхаясь, оттого что его оторвали и сбили эмоциональный настрой, Валерка поплелся к двери. Глянул в глазок.

И, конечно же, сразу узнал его. Даже сквозь мутный глазок, в полутьме коридора.

Он отворил дверь, отступил на три шага.

– Заходи, коли не шутишь.

Володька, конечно, сильно переменился – еще бы, за четверть-то века. И без того плотный, он изрядно погрузнел. Пузо переваливалось через ремень. На волосатых ручищах сверкал перстень с огромным камнем. Лицо, широкое в молодости, теперь превратилось в изрядную будку. На щеках и носу проявились красные пятнышки – отметины то ли атеросклероза, то ли постоянных возлияний. А, возможно, и того, и другого вместе. На башке возникли мощные залысины – которые Вовка своеобразно скрывал, – наголо, по моде новейшего времени, брея голову. В результате общего потолстения и неумеренности в питии и пище глазки его стали совсем крошечными. Впрочем, их силы и блеска хватало, чтобы просверливать в упор лицо и фигуру Валерки, и его скромную прихожую с потемневшими обоями. Гость грубовато спросил:

– Куда идти? На кухню, что ли, как в советские времена?

– Прошу, – Валерка сделал жест радушного хозяина.

В руках Володя держал пакет модного супермаркета. На кухне он выгрузил оттуда самую дорогую водку, коньяк и упаковку черного пива, завезенного из Германии.

– У тебя закусить-то чем найдется?

– Поищем.

Валерка довольно споро (сказался многолетний опыт холостяцкой жизни) выставил на стол рюмочки, пивные кружки, а также вывалил на тарелку нарезку колбас, копченостей и окороков. В какой-то момент создалось впечатление, что и не канули никуда эти двадцать пять лет. Все как в студенческие времена: два друга собрались покеросинить, засандалить, обозначить.

– Помнишь, – спросил Валерка, – как Сашка Лодкин собирал синонимы к слову «выпить»? Сколько он их набрал? Больше ста?

Володя поморщился:

– Ты не отвлекайся. Разливай давай.

– Что ты желаешь пить в это прекрасное летнее утро? Коньяк? Водку? Пивка? Или, может быть, – у меня есть, – шампанского?

– Водяру давай.

Я вообще-то уже много лет в завязке, но по такому случаю.., Валерка разлил по штофам водочку. Водка, принесенная старым товарищем, оказалась ледяной.

Наверное, у него в лимузине имеется холодильник.

– Давай не чокаясь.

Володька опрокинул в себя рюмку. Валера последовал его примеру. Выдохнув, отдышавшись и закусив куском ветчины, спросил:

– А почему не чокаясь? Что, кто-то умер?

– Пока нет, – лапидарно ответил Володя.

А потом достал из штанов, из-под рубашки навыпуск, пистолет. Аккуратно положил его на стол. В луче солнца, проникшего сквозь давно не мытые окна, сверкнул огромный бриллиант в его перстне.

Валерка совершенно спокойно спросил:

– Ты что, явился меня убить?

– Боишься?

– Нет, – пожал плечами хозяин.

– Почему?

Глаза Володьки жгли, буравили, просвечивали.

– Может быть, пришла пора. Я прожил долгую, а временами и интересную жизнь.

Гость разлил еще водки. Былые друзья, опять не чокаясь, выпили. Володя заглатывал огненную воду словно ситро, ни на секунду не меняясь в лице.

– Интересную жизнь, говоришь? – усмехнулся он. – Ну да, ну да, – голос его зазвучал саркастически. – Ты пил запойно. Торговал кроссовками в Лужниках. Ездил в шоп-туры за тряпками в Стамбул. Ремонтировал чужие квартиры. Жена десять лет назад изменила тебе с каким-то прохвостом, а живешь ты в панельном доме на краю Москвы. И трудишься сторожем на автостоянке. И платишь за учебу дочери в вузе. А видишься с ней раз-два в месяц. Чаще ее мать не позволяет, да и она сама не рвется… Как видишь, я очень много о тебе знаю… – И протянул саркастически: – Да, у тебя очень-очень интересная жизнь.

– Не тебе судить, – буркнул Валерка.

– А кому же?

– Не знаю кому, но не тебе.

– Почему же не мне-то?

– А ты – ты чем можешь похвастаться? Особняком? Лимузином? Отпуском на Сейшелах?

– И этим – тоже, – деловито кивнул Володя, подхватывая руками и жуя колбасу. Брезгливо поморщился и вытер руки о кухонное полотенце (кухня у Володьки была шесть метров, поэтому достать до полотенца можно было, не вставая с табуретки). – Ты б вилки, что ли, дал. И хлеб.

– Хлеба у меня нет. Вилки – пожалуйста.

Так же, не поднимаясь с места, Валерка достал из ящика и бросил на стол две вилки. Володя налил по третьей.

– Частишь, однокурсничек, – заметил Валера.

– А что – ты пить разучился?

– Говорю ж тебе – я совсем бросил.

– Значит, и со здоровьем у тебя нелады, – с удовольствием произнес гость.

Он заглотнул еще одну рюмку. Создавалось впечатление, что он выполняет предписанный и привычный ритуал, и, изрядно не выпив, просто не может общаться.

– Да во всем у меня лады, – поморщился Валерка. – И радости у меня в жизни было не меньше твоего, уж поверь.

– У тебя-я? – иронически протянул гость. – Ну-ка, ну-ка. Послушаем.

– Да иди ты.

– Значит, нечего сказать.

– Лучше ты, Владимир Батькович, похвастайся: сколько у тебя миллионов. И что тебе пришлось делать на пути к ним. Сколько раз ты предавал. И продавал. Людей – продавал. И хитрил. И – убивал.

– Почему ж так сразу: убивал? – хохотнул Володя.

– Да потому что в нашей стране иначе состояние не наживешь. Я это точно знаю.

Владимир задумался, словно припоминая что-то. Или подсчитывая в уме.

– Да никого я вроде не убивал… – протянул он неуверенно. – Во всяком случае, спусковой крючок своей рукой ни разу не нажимал.

– Ну, да, за тебя это делали наемные убийцы.

– Ой, блин! – взорвался гость. – Что бы ты понимал в этой жизни, дешевка! Живешь тут в дерьме-и еще других поучать пытаешься!..

Он в сердцах звезданул ладонью по столу. Брякнули рюмки, тарелки, бутылки.

– Ладно, – выдохнул он, выпустив пар. – Я не за этим сюда пришел. Не для того, чтобы учить тебя жить. Но и не за тем, чтобы меня поучали.

Гость, забыв о политесе, налил только себе еще рюмку и махом ее выпил.

– А зачем же ты пришел? – поинтересовался хозяин.

Володька кивнул.

– Скоро узнаешь.

Встал с табуретки, потянулся. Подошел к окну, глянул на безрадостный пейзаж за окном: серые многоэтажки, заводские корпуса и гаражи.

От присутствия громадного Вовки скромная Валеркина кухня казалась вдвое меньше.

Володя взял лежащий на холодильнике, на почетном месте, осколок тарелки. На нем виднелись буквы: «ХРЕБ… Режисс.Корч…»

Старый товарищ свысока поинтересовался:

– А это что еще за бой посуды ты хранишь?

– Это, между прочим, тарелка с нашего фильма. Ее разбили о штатив в первый день съемок. Традиция такая. А я в этом фильме играю главную роль.

– С гонораром три стольничка баксов за съемочный день? – снова ухмыльнулся Володька. – Как видишь, я действительно очень много о тебе знаю… О да!.. Ура!.. Слава, наконец-то, нашла героя. Это она тебя в кино устроила?

Гость сел и снова вперился в лицо Валерки своими буравчиками.

Разговор наконец-то вырулил на тему, которую хозяин ждал с самого начала: на Лилию.

– Нет, не она, – спокойно ответил Валерка.

– Да брось! Я же свой, мне-то можно признаться.

– Ты же так много обо мне знаешь! Почему это не выяснил? Или на пушку берешь?

– Я знаю, что ты с ней встречался. Четыре раза. В том числе однажды – в этой своей квартирке. Интересно, она не сблевала от здешнего убожества?

– Да она от тебя, Вова, уже давно блевать хочет, – с чувством превосходства произнес Валерка.

Гость немедленно перегнулся через стол и схватил его за грудки. Встряхнул. Пробормотал угрожающе:

– Поговори у меня еще…

Затем с гадливым чувством выпустил из рук лацканы рубашки Валеры и оттолкнул его – хозяин отлетел к окну.

– Ты, Володька, – спокойно сказал Валерий, – все мне хвастаешься, какой ты крутой и богатый. Не спорю: ты и крутой, и богатый…

Его гость в это время сел на свое место и, набычась, налил себе очередную рюмаху.

– …У тебя много денег, и ты, наверно, можешь поехать куда хочешь, и купить много вещей и женщин – но все-таки, обрати внимание, не я пришел к тебе. А ты – ко мне. И она… Она тоже от тебя – пришла ко мне, а не наоборот… Наверное, это что-то да значит?

На протяжении Валеркиного монолога Володя снова выпил и как бы невзначай положил свою лапищу с бриллиантом поверх пистолета.

– Она пришла к тебе… Ха! Трижды ха!.. – сказал он.

Незваный гость очевидно потяжелел, потому что в дальнейшем речь его стала чуть-чуть неразборчивой.

– Да Лилька – она приходила к тебе только для того, чтобы позлить меня. Чтоб, типа, мне сделать больно. И она – она навсегда останется со мной. Потому что – что ты ей можешь предложить? Эту конуру? Свои триста баксов за съемочный день? Ха, ха и еще раз ха. Ты ее давным-давно проиграл. Неужели тебе это не ясно?

– Раз у тебя с ней все в порядке – зачем тогда эти разборки?

Володька вместо ответа поднял со стола пистолет, и, не снимая с предохранителя, прицелился в голову бывшему другу и сказал: «Пух!»

Валера инстинктивно дернулся в сторону, и его гость загоготал:

– А-а, испугался!..

– Что, хочешь убить меня? Ну, убивай.

– Н-да, может, я и хочу убить тебя, – раздумчиво произнес Володя и с любопытством заглянул в дуло своего пистолета. – Но – не могу.

– Что? – усмехнулся Валерка. Он понимал, что, подзадоривая Володю, играет с огнем, но все равно продолжал: – Очко жим-жим?

– А ты что, еще не понял? – с пьяноватой грустью проговорил Володя. – Не понял, почему я не могу убить тебя?

– Ну, и?.. Интересно, почему нет?..

– Да потому, друг мой, что нет – тебя, и нет – меня. Нет – отдельно друг от друга. И я – это ты. А ты – это я.

– Как это? – вылупился на старинного приятеля пораженный Валерка. Первое, что ему показалось: у Вовки, совершенно определенно, поехала крыша.

– Да, друг мой, – продолжал Володя. – Рассказываю по порядку… Сначала, спокон веку, жил на свете только один человек. Я, он же ты. А потом – потом мы разделились. И появился – я. И я отнял у тебя и твою женщину, и твою судьбу.

– Какая чушь! – поморщился хозяин.

– Нет, это не чушь, а очень печальная история.

– Какая еще история?

– О тебе и обо мне. Понимаешь, Валерочка, я – тебя съел. Да, друг мой. Съел твою жизнь и судьбу. Я провел по этому поводу целое расследование, и свершившееся – медицинский факт, с которым нужно смириться.

– Ты бредишь, – заявил Валерка.

Он по-прежнему стоял у окна и прикидывал про себя, как ему справиться с внезапно обезумевшим (возможно, на почве злоупотребления алкоголем) старым другом, вооруженным к тому же пистолетом.

– О нет, и не надейся, – с усмешечкой заявил Вова, – что это, типа, бред.

Он даже не казался пьяным, хотя Валерку доза, которую тот принял, давно свалила бы с ног.

– И, знаешь, – продолжал старый приятель, – я доподлинно выяснил, когда свершилось столь роковое для нас обоих разделение Помнишь кинотеатр «Зарядье»? Помнишь?

– Ну, положим.

«Главное, – подумал Валерка, – ничем его не пугать, со всем соглашаться и не делать резких движений. Ничего нового, более прогрессивного, в общении с психами не изобрели. Тем паче, если сумасшедший вооружен пистолетом».

– Помнишь, – говорил безумный гость, – как ты ходил – или, пардон, мы ходили – в кино «Зарядье» тогда, весной семьдесят девятого? В тот самый день, когда ты – или, вернее, уже мы – познакомились в ресторане «Пекин» с Лилей?..

– Ну.

– Не нукай, не запряг!.. А ты помнишь, отчего мы поперлись в «Пекин»?

– Нашли в кино кошелек.

– Правильно! Умница! Не зря тебя математичка Галина Давыдовна называла в восьмом классе «нашей светлой головушкой». Удивляешься, откуда я это знаю? Когда ты успел мне это рассказать? А ты мне и не рассказывал. Я это просто помню. Потому что раньше, до «Зарядья», я был – тобой. А ты – мной.

– С чего ты это взял?

Не прерывай меня! – бухнул кулаком по столу Володя. – Я, например, помню и такое, что ты никак не мог мне рассказать – просто потому, что ты очень стыдишься этого. Или, во всяком случае, стыдился в те поры, когда мы с тобой вместе в одном вузе учились… Например, как на выпускном вечере в восьмом классе ты, дурачок, пригласил ту же математичку Галину Давыдовну на медленный танец, а она танцевала настолько близко, что у тебя напряглась пиписька, и ты страшно смутился и постарался от нее отодвинуться, чтобы она не почувствовала. А она не выпускала тебя, а, наоборот, потихоньку придвигалась еще ближе, и наверняка чувствовала твое напряжение…. А потом ты все лето дрочил, воображая, как трахаешь полненькую Галину Давыдовну в чулане за доской, где хранились наглядные пособия… А когда каникулы кончились и ты пришел в девятый класс, выяснилось, что она ушла из школы и уехала работать на Кубу, и ты был, одновременно, и ужасно обрадован, и страшно разочарован, что ничего, о чем ты грезил, у тебя с ней не случится… А?.. Впечатлен?.. Ну, откуда я, по-твоему, это знаю?.. Валерка и в самом деле был впечатлен. Он хорошо помнил ту историю из своего отрочества, но решительно не припоминал, чтобы делился с Володей столь сокровенным. Но, может быть, когда-нибудь, по пьяни… Последнюю мысль он озвучил:

– Наверное, я как-то рассказал тебе по пьяни…

Ну, конечно!.. Теперь все, что я тебе ни поведаю о твоих – или наших общих – детских тайнах, ты можешь списывать на свою студенческую болтовню в состоянии патологического опьянения… А как ты, например, впервые в жизни испытал сексуальное возбуждение? Ты еще тогда не знал даже, что с тобой происходит… Когда в твоем, то есть нашем, дворе в Нижнем – помнишь? – ты с парнями зачем-то привязывал девчонку скакалкой к столбу, а она хохотала и сопротивлялась… Лет десять тогда тебе было, помнишь?

– Да, – потер лоб ошеломленный Валерка, – кажется, было такое…

– Не кажется, а точно было! И вот вопрос: откуда я про то знаю?.. И ответ тут может быть только один – тот, что я тебе уже озвучил: я сызмальства был тобою, а ты – мною, а оба мы – единым целым…

– Странный сон, – пробормотал очумевший хозяин.

А Владимир налил себе еще водки. Воздел рюмку.

– Словом, давай. За нас обоих. За сиамских близнецов, каким-то чудом разделившихся, отделившихся друг от друга, когда нам исполнилось девятнадцать лет.

Единым духом выпил.

– Но с чего ты вдруг об этом стал думать?.. – пробормотал потрясенный Валерка. Он был не то что убежден рассказом старого друга, но, скорее, действительно впечатлен им. И задумчиво продолжил:

– Ты говоришь, целое следствие учинил. Но что стало отправной точкой? Почему ты вдруг начал что-то расследовать?

– Понимаешь, дружбан, – вздохнул Володька. – Однажды я понял, что у меня нет своих воспоминаний. Только – твои. И я не помню своих родителей. И бабушек, и дедушек, и своего двора, школьных друзей… У меня в голове – одни лишь твои воспоминания… О школе, юности, детстве…

Несмотря на то, что речи гостя звучали логически стройно и странно убедительно, Валерка все равно был уверен, что друг его просто-напросто сошел с ума.

А в каждом безумии, как известно, существует своя система.

– Но как же… – пробормотал Валерка. – Ведь тебе нужны были документы… Свидетельство о рождении… Паспорт… И потом… Ты говоришь, что мы с тобой разделились, когда нам было по девятнадцать…

– Да-да, именно, – со вкусом проговорил Володя, зажевывая водку карбонадиком. – Тогда, после того фильма в «Зарядье», когда мы нашли чужой кошелек. И ты хотел его отдать какой-то совершенно посторонней дуре-бабе, билетерше, а я портмоне заныкал. Вот тогда-то, я полагаю, и свершилось то самое удивительное размежевание. И я стал – собой, и ты – собою. И я стал так называемым плохим, а ты, так сказать, хорошим… И стало нас двое. Аминь!