Текст книги ""Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Михаил Атаманов

Соавторы: Анна и Сергей Литвиновы,Александр Сухов,Игорь Конычев,Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 268 (всего у книги 341 страниц)

Издательство объявляет конкурс на лучший рассказ. Номинации – детективный, любовный, мистический. Объем – не более 15 машинописных страниц. Премия победителю – 500 у.е.

Названия издательства и тут нет. Адрес – абонентский ящик: 101000, Москва, а. я. 111. И еще – электронный адрес: firstseal@mail.ru.

Я вспомнил, как наткнулся – сидя в туалете, признаюсь – на эту объяву и подумал тогда: на ловца и зверь бежит. Потому что детективный рассказец в моем творческом портфеле уже имелся. Чумовая новеллка – помесь Кортасара, мыльных опер и «криминального чтива»: куча убийств, стр-расти р-роковые и тонкий психологизм, плюс все это сдобрено изрядной долей иронии. Мне самому он нравился чуть ли не больше всех моих творений. Но для глянцевых журналов, типа «Космополитен», «Культ личностей» и «Бизнес-леди», он не подошел, сказали: «Слишком сложно, не в нашем профиле»; толстым журналам он не приглянулся из-за р-роковых страстей (да и платят там гроши, в этих «Новых мирах»!); а для газет и еженедельников сочинение оказалось слишком длинным… И тогда я запечатал рассказец в конверт, отправил его обычной, не электронной, почтой на конкурс и благополучно о нем забыл. И вот…

Я захлопнул дверь квартиры и спустился во двор, ставший в субботу машинным двором. Армен, скучавший у своей «шестерки» с поднятым капотом, ревниво поинтересовался:

– Чего так долго? Кофе у Татьяны пил?

Я с трудом подавил искушение похвастаться своей победой и буркнул:

– Ключ искал на восемнадцать.

– Да он же у тебя здесь! – проговорил Армен и пытливо посмотрел на меня.

Наверно, решил, что у нас с Татьяной завязывается роман.

– Ладно, давай крути, – сказал я. – Лампочку подсоединил?

Мы принялись выставлять момент зажигания на Арменовой «шестерке», а мысли мои тем временем были далеко. Я думал о письме, издательстве, победе… До понедельника оставалось два дня. Мне безумно хотелось как можно быстрей прийти в издательство, получить свою премию и, как говорилось в корреспонденции, обсудить планы долгосрочного сотрудничества…

И в то же время что-то меня настораживало. Интуиция прямо-таки вопила: «Не ходи! Не ходи туда! Не надо!»

Но я знал, что, конечно, в издательство пойду.

В то же самое время. Сергей Петренко.

Сергей Петренко, совсем недавно капитан, а ныне уже повышенный до подполковника, один из самых засекреченных людей в России, приближался к месту своего назначения. Мотор его «девятки» (с питерскими еще номерами) работал ровно. Уверенно двигаясь из центра столицы к ее окраине по крайней левой полосе В-ского проспекта, залитого солнцем и по-субботнему пустынного, тридцатичетырехлетний подполковник старался не смотреть по сторонам. Пообочь дороги тянулись пустыри, виадуки, пакгаузы, заводские цеха…

Петренко, коренной петербуржец, Москву не любил.

Большая деревня. Муравейник. Нагромождение многоэтажных коробок. В редкие свободные дни он, взяв с собой Ольгу и Юленьку, честно пытался осваивать новое для него городское пространство – заставлял себя полюбить Москву. Но столица нравилась ему лишь в центре, и то только в районе Бронных или Арбатских переулков. Там Москва хоть чем-то походила на Питер. Тихо, лениво, уютно… Дома начала века – с плавными линиями, высокими окнами, мансардами… Но все равно: вдруг р-раз – и глаз упрется в уродливую кирпичную многоэтажку с застекленными невпопад лоджиями, а у подъезда мемориальная доска: здесь жили-поживали Суслов-Черненко… Да и ехать туда, к Бронным, от Жулебина, где Петренко с семьей предоставили квартиру, не меньше часа… И весь этот час тянутся за окном новостройки, пустыри и акведуки…

То ли дело любимый Питер!.. Глаз отдыхает на его стремительных перспективах – а в конце каждого проспекта видна или сияющая игла Адмиралтейства, или зелено-грузный купол Исаакия… А каналы! А эти особняки, мосты, решетки!.. Позлащенная колокольня Никольского собора отражается в Крюковом канале… Продувает влажный ветер с Невы…

В Питере красота под боком. Она любимая, домашняя… Выйдешь на родную Лиговку, пойдешь с Юлечкой за ручку, и ребенок по пути эстетически насыщается и духовно растет. Идешь с ней, скажем, гулять в Сангальский садик (как все его называют, на самом же деле – сад при особняке владельца бывшей бумагоделательной фабрики графа Сен-Гали)… Или в противоположную сторону, в Таврический… Шагаешь, и глаз привычно радуется. Ни один дом не похож на другой. Башни, эркеры… На фасадах – атланты, кариатиды, амуры, рога изобилия, гроздья винограда… Дочка лопочет на своем детском языке, а ты думаешь о своем – и на сердце покойно и радостно…

Полтора года как Петренко перевели в столицу, а он до сих пор не приспособился душой к Москве. «Вот и Олька – при первой возможности ускакала в Питер, – подумал Петренко. – И Юлечку с собой увезла…» Предлог для путешествия жены с дочкой из Москвы в Петербург имелся. Надо, мол, помочь маме (тещеньке, значит) перебраться на дачу. На самом деле – соскучилась Олечка по любимому городу. И Петренко хорошо ее понимал. Он бы и сам поехал. Но служба, служба…

Сергей Петренко возвращался на своей «девятке» с Ленинградского вокзала. Только что он усадил Оленьку с Юлечкой на дневную «Аврору». К полуночи они уже будут дома… А ему, Петренко, в шесть вечера предстояло заступать на суточное дежурство. Ему, начальнику отдела, подполковнику, конечно, не положены субботние вахты, но Васька Буслаев, подчиненный, попросил его подменить. Тоже повез своих на дачу.

Петренко свернул с В-ского проспекта на одну из окраинных улиц – до сих пор не знал ее названия. Вокруг тополя, кусты, хрущевские пятиэтажки – убогий, словом, пейзаж. Впереди по дороге тащилась поливалка. Петренко дал газу и, невзирая на две сплошные, обошел ее по пустынной встречной полосе. Когда перестраивался назад в свой ряд, увидел у тротуара белую гаишную иномарку. Гаишник выскочил из-за своей машины, радостно преградил путь подполковнику полосатым жезлом. Петренко ругнулся про себя, тормознул. Даже гаишники в столице казались ему более вредными и циничными, чем в родном Питере.

Гаишник бодро подошел к «девятке», представился скороговоркой, в которой не различишь ни имени, ни звания. Петренко из-за руля выходить не стал, даже ремень не отстегнул. Одет он был, как всегда, в «гражданку», но отбиться от окраинного мильтона у него полномочий хватало. Через открытое окно Петренко протянул старлею права и краснокожую книжицу. Гаишник первым делом схватился за удостоверение, увидел сверкнувшие золотом буквы Федеральная Служба Безопасности, едва открыл его и тут же вернул. В лице не поменялся, но вытянулся, козырнул и членораздельно пожелал счастливого пути.

Документы ФСБ являлись одним из многих прикрытий подполковника и, признаться, самым действенным!

Петренко врубил первую передачу и с визгом, с пробуксовочкой тронулся – мальчишество, конечно. В зеркало заднего вида заметил, что дорожный страж столь же невозмутимо останавливает следующую жертву.

Через десять минут подполковник подъехал к месту службы. Неприметный особнячок за высоким зеленым забором помещался на самой окраине столицы. Никто, кроме немногих допущенных сюда, даже представить себе не мог, что на самом деле расположено за этими стенами – точнее, под ними.

Петренко подрулил к воротам. Поставил «девятку» так, чтобы луч инфракрасного сторожа попал на невидимый невооруженным глазом пропуск, нанесенный на лобовое стекло. Мигнул красный луч – мигнул и погас. Ворота стали сами собой открываться. Петренко заехал во двор.

Во дворике стояла только дежурная разъездная «Волга». Въезд на территорию объекта на личном автотранспорте являлся привилегией начальников отделов и высшего руководства. Судя по пустоте на парковке, высшее руководство, равно как руководители прочих отделов, на службе отсутствовали. Все понятно: суббота, вечер, и солнце жарит по-летнему…

Петренко закрыл машину и через асфальтированный дворик подошел к одноэтажному особняку сталинской постройки. Здесь на дверях имелся кодовый замок. Петренко набрал свой личный код. На него уставился «глазок» телекамеры. Дверь щелкнула и пропустила подполковника. За дверью стоял часовой в форме лейтенанта госбезопасности. «Здравия желаю!» – проговорил тот. «Привет, Витек», – отозвался Петренко. Несмотря на то, что охранник прекрасно знал Петренко в лицо, он тщательно осмотрел его пропуск. Вгляделся в три ежемесячно меняющихся чернильных штампа во вкладыше: на этот раз символами-паролями являлись голубь, керосиновая лампа и кленовый лист. Витек вернул пропуск, козырнул и пожелал счастливой работы.

Ни охранники, ни кто бы то ни было еще – за исключением нескольких человек в самом высшем руководстве страны – знать не знали, чем в действительности занимаются здесь подполковник Петренко и его коллеги. Объект за зеленым забором являлся не просто секретным, но легендированным. Охране, шоферам, а также членам семей сотрудники время от времени, под большим секретом (обычно для правдоподобия подвыпив) подбрасывали дезинформацию. Рассказывали («Только ты – никому ни слова!»), что, дескать, здесь, на объекте, ведутся работы по созданию и совершенствованию отечественного психотронного оружия.

Такая легенда являлась полезной потому, что убивала двух зайцев: она, во-первых, отводила внимание спецслужб вероятного противника от истинного предназначения объекта; а во-вторых, внушала обывателям весьма полезный миф о том, что психотронное оружие в России имеется, работы в этом направлении ведутся… Однако Петренко в силу своей должности знал, что эти исследования никогда особо успешными не являлись и были законсервированы в СССР еще в 1990 году.

Да и кому, скажите на милость, нужны психотронные бомбы, когда существует телевидение?

Подполковник пересек пустынный холл учреждения и подошел к лифту. Положил ладонь на считывающее устройство. Автомат сличил дактилоскопический узор с имеющимся в базе данных. Все сошлось – дверцы лифта разъехались. Петренко вошел, нажал одну-единственную кнопку. Лифт ухнул вниз. Когда-то, в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, когда объект проектировался и создавался, он мог выдерживать прямое попадание ядерной бомбы. Тогдашней бомбы. От сегодняшнего оружия глубина не спасала, но Петренко, равно как его коллеги, не очень-то верил, что американцы примутся бомбить именно его рабочее место. В случае чего найдут более привлекательные цели.

На глубине примерно двадцать пятого этажа под землей подполковник вышел из лифта, пересек унылый бетонный холл с аварийными шахтерскими лампочками. Набрал цифры личного кода еще на одной двери. Стальная дверь с натугой разъехалась. Наконец-то с глубоко эшелонированной (кому она нужна-то?) секретностью было покончено, и Петренко оказался в помещении Комиссии.

Коридоры здесь выдержаны в стиле державного уюта – как это понималось в начале шестидесятых. Красноковровые дорожки, деревянные панели на стенах, матовые светильники на потолке. По обе стороны – двери, двери. На них – ни номеров, ни названий, ни фамилий. Подполковник дошел до кабинета, в котором помещался оперативный дежурный. Открыл без стука.

Кабинет оперативного дежурного был раза в три попросторней, чем собственный петренковский, – метров, наверное, сорок. Обставлен в стиле а-ля Комиссариат внутренних дел. Кожаные кресла. Диван. Два стола-монстра, покрытые зеленым сукном. На каждом – по зеленой лампе, сработанной по дизайну полувековой давности.

На одном столе – нагромождение телефонов. Пять – прямой связи: с директором ФСБ, начальником Службы внешней разведки, министром обороны, начальником Генерального штаба и лично президентом – теми пятью людьми, кто знал о существовании и предназначении Комиссии. Кроме того, на столике находились телефоны двух «кремлевок»: ВЧ-1 и ВЧ-2. И наконец, два обычных: городской и местный.

На другом столе размещался компьютер, выглядевший здесь, среди утюгообразной мебели, пришельцем из будущего.

За компьютером сидел оперативный дежурный. Это капитан-эксперт из отдела «И» – исследовательского. Петренко едва знал его. Тот, казалось, даже не заметил появления подполковника. На мониторе у капитана раскладывалась очередная сдача преферансной пульки. «Сейчас доиграю», – буркнул капитан, мельком глянув затуманенным взором на Петренко. И это вместо того, чтобы поприветствовать, как положено, старшего по званию!

Ребята из исследовательского отдела, недавние выпускники физтеха, МИФИ или биофака с психфаком МГУ, в массе своей отличались пренебрежением к воинской субординации.

– Здравия желаю, капитан, – иронически проговорил Петренко.

– Здравствуйте, здравствуйте, товарищ подполковник, – нетерпеливо пробормотал капитан, не отрываясь от монитора.

Воспитывать разгильдяя не хотелось – да и, пожалуй, бесполезно. Подполковнику нравилось высказывание Ленина: если вы не можете добиться выполнения лозунга – снимите его.

Когда бы все по тому ленинскому принципу поступали – глядишь, нервы свои сохранили бы в порядке. И Советский Союз – тоже.

А может быть, как раз наоборот, вдруг подумалось Петренко. Дисциплинку у нас расшатали изрядно. И глупо думать, что бардак, который творится за этими стенами (точнее, над этими стенами), не влияет на положение дел даже в самой суперзасекреченной Комиссии.

Петренко со вздохом опустился в кресло за телефонным столиком. До начала его дежурства оставалось пять минут.

Наконец капитан оторвался от экрана, удовлетворенно проговорил:

– Личный рекорд! Девятьсот сорок вистов! – А затем без перехода отрапортовал, даже не привстав: – Товарищ подполковник, за время моего дежурства никаких происшествий не случилось, оперативный дежурный капитан Чартков! – И снова без перехода: – Как там, на воле, погодка?

– Жарко, – односложно проговорил Петренко.

– Эх, весна пришла! – потянулся в кресле капитан. – Ладно, в ЖБД[10]10
  Журнал боевых дежурств.


[Закрыть] я уже все записал. И я поскакал, ладно?

Подполковник встал. Внезапная злость вдруг охватила его. «Вот из-за таких раздолбаев, – подумалось ему, – мы все в стране и прос…аем! «Поскакал» он, видите ли! Тоже мне – зайчик! Ишь, развели демократию!»

– Товарищ капитан, – тихим ледяным голосом проговорил Петренко. – Потрудитесь встать и передать дежурство по уставу.

Капитан вздохнул, но, взглянув на сдерживающего гнев Петренко, понял: шутки кончились. Встал и отрапортовал как положено.

– Распишитесь в журнале, – сухо сказал подполковник, – передайте ключи и можете быть свободным.

– Есть! – молодцевато проговорил капитан. Он стоял навытяжку, даже чересчур навытяжку: видать, понял, что хватил через край со своим панибратством по отношению к старшему по званию. – Вот ключи от всех помещений и компьютеров. – Он достал две связки из верхнего ящика стола. – Капитан Чартков дежурство сдал! Разрешите убыть?

– Подполковник Петренко дежурство принял, – сухо сказал подполковник. – Убывайте.

Капитан покинул помещение ОШ[11]11
  Оперативного штаба.


[Закрыть] чуть ли не строевым шагом. Петренко остался в подземном кабинете один.

Прошелся туда-сюда по ковровой дорожке, затем со вздохом опустился в кресло у компьютерного стола.

Отличительной чертой всех прежних петренковских дежурств по Комиссии являлось то, что во время них никогда ничего не случалось. Впрочем, уже давно ничего не случалось и во время дежурств других офицеров. В стране и в мире происходили серийные убийства и террористические акты, восстания, дерзкие кражи, вероломные нападения… Но в компетенцию КОМКОНа расследование этих «человеческих» ужасов не входило. Комиссия была создана для совсем другой работы. Но этой работы не было.

Подполковник приготовился к суточному ничегонеделанию.

Наталья Нарышкина. То же самое время. Москва.

Наташа осторожно распечатала пакетик с кунжутом и высыпала семена в пиалу. Прикинула на глаз: маловато. Надо было на вес покупать, а то не напасешься этих пакетиков. Ну ничего, добавим побольше сухарей…

На сегодня она запланировала жареную рыбу с кунжутом. Ничего особенного, обычное филе окуня с оптового рынка. Если просто швырнуть его на сковородку – выйдет грустный столовский ужин. Но если над перемороженной рыбой слегка поколдовать… Сначала обвалять рыбные пластины в муке с перцем, потом – в яйце с молоком, а напоследок – в кунжутном семени с сухариками… Возни не слишком надолго, зато получится почти ресторанное блюдо.

Наташа мимоходом взглянула в зеркало. Зеркало висело над разделочным столом. Наталья любила крошить-резать и между делом поглядывать на себя. Глубокие зеленые глаза, жаркий румянец и светлые пряди, выбившиеся из-под черной банданки. Рядом с зеркалом стояла коробка из-под бельгийского печенья. Девушка, нарисованная на крышке, – точь-в-точь она, Наташа. Только у той волосы длиннее и миниатюрный зонтик над головой.

Наталья в очередной раз сравнивала себя с бельгийской моделью, когда в кухню вихрем заскочила мама. Халат развевается на весеннем сквозняке, лицо скрыто под косметической маской. «Секрет Клеопатры, – мгновенно определила Наталья. – Молотый горох вперемешку с теплым молоком».

Мамино лицо цвета хаки выглядело грозно. Зато – Наташа знала – кожа молодеет сразу лет на десять. Она себе тоже иногда такую маску делала. Ну а уж маме – сам бог велел, в ее-то годы. Сорок лет, ужас!..

Наталья лично намолола для мамули целую банку гороха. И всегда следила, чтобы молоко было в доме. Пусть украшается.

Елена Витальевна заглянула в пиалушку с кунжутом, хмыкнула:

– Биг-маки готовишь?

– До бутербродов не унижаемся, – с достоинством ответила Наталья. – Рыба будет. Очень вкусная.

Мама повела носом:

– Запахов не чую… давай быстрей, а то я опоздаю…

Елена Витальевна вкусно поесть любила. «Особенно после этой собачьей работы». Но кулинарию не жаловала, готовкой занималась мало и только по крайней необходимости. Любила повторять, что каждый должен тратить драгоценное время на свое дело. Дело и участь домохозяйки – хоронить себя на кухне. А она, Елена Витальевна, будучи доктором наук, врачом-гинекологом, лучше примет еще парочку платных больных, чем станет тратить часы на всяческое «отварить – обжарить – припустить». Ну а Наташе (мама обычно с трудом удерживалась от снисходительных ноток в голосе) сам бог велел жарить биг-маки. Или что там она готовит…

Прошлым летом Наталья Нарышкина закончила школу и провалилась при поступлении на журфак в МГУ. Провалилась без особого треска – недобрала один балл. Со страху, дрожа над сочинением в гулкой и нервной аудитории, написала риализм. И получила четверку за грамотность. И «четыре» – за содержание. Она до последнего надеялась, что ей хватит полупроходного балла, ждала, что таки зачислят – хотя бы на известную фамилию (кто не знает ее папу, журналиста Нарышкина!) внимание обратят… Но чуда не случилось. В списке поступивших ее не оказалось. Наташа долго ревела в кабинке туалета, тупо уставившись в игривую надпись на двери: «Крошки, я вас хочу!»

Ее, Наташу, журфак не захотел.

Она вытащила ручку, приписала наискось двери: «Я никогда не буду здесь учиться! »

Забрала документы и, ссутулившись, прошла сквозь строй сияющих поступивших. Новоиспеченные студенты сбивались в группки и отправлялись за праздничным пивом.

Наташа поехала домой.

– Я не прошла, – скупо доложила она маме.

Елена Витальевна отчего-то смутилась. Молча прошла в кабинет, принялась накручивать телефон. «Макс, что за дела!» – удалось расслышать Наташе.

«Папе звонит, в Америку».

Мама сделала еще несколько звонков. Решительно вышла из кабинета:

– Значит, слушай. Есть два варианта. Вечерка. Или платное отделение… В смысле денег они хорошо загнули, почти как в Гарварде… Что выбираешь?

– Ничего, – пожала плечами Наталья.

– Это как понимать? – удивилась мама. От неожиданности даже брови приподняла, хотя обычно не хмурилась – боролась с морщинами.

Наташа молча вошла в ее кабинет. Привычно оглядела книжные полки, уставленные медицинскими томами. Вздохнула. Сегодня в переполненном поезде метро по пути с факультета она приняла решение. И сказала маме. С неожиданной решимостью в голосе:

– Да так и понимай. На следующий год поступлю. Если не передумаю. А пока на работу устроюсь.

– Ты… это, случайно, не?..

Мама, работавшая в гинекологии, класса с седьмого волновалась, не попадет ли Наталья в число ее пациенток. Сначала дочь смущалась, потом обижалась, а сейчас просто перестала обращать внимание на мамины расспросы.

– Да не «это», успокойся. Просто… просто я правда еще не уверена… хочу ли я там учиться.

– Так на курсы же ходила! Статейки пишешь!

– Ну, статейки мои папа все переписывал. А на курсах… Понимаешь, там все учатся или по инерции, или по призванию. Я по инерции, чтобы просто династию продолжить, не хочу. Сомневаюсь до сих пор – мое ли это? Может, мне лучше твою, медицинскую линию продолжить?

Мама не растерялась:

– Нет проблем. Могу санитаркой к нам устроить.

– Ой, нет. Только не в гинекологию.

Наталья не боялась ни ран, ни крови. И в морг маму упросила сводить – ничего особенного. А вот животастые женщины ее пугали. Страх с детства еще остался, когда мама принимала на дому. «Натусик, отопри!» – кричала Елена Витальевна из комнаты-кабинета. Наташа, метр без кепки, открывала входную дверь и утыкалась лицом в огромные животы пациенток. Казалось, что ее сейчас сметут, размажут по крошечному темному коридору. Беременные улыбались девчушке с косичками, называли ее ласточкой и деточкой, но она все равно боялась. И остатки детских страхов до сих пор прятались где-то в глубине подсознания…

– Мам, можно я годик подумаю, а? Папа ведь тоже не сразу журналистом стал… Искал себя… Понимаешь, я до сих пор не уверена, куда мне поступать…

– Может, в кулинарный техникум? – улыбнулась мама.

– Может, и в кулинарный…

Мама продолжала улыбаться. Наташа чмокнула ее в щеку:

– Вижу-вижу, к чему ты. Мол, повар из меня никакой. Согласна. Пока дома буду практиковаться. Ужины вам с папой готовить.

На том и порешили.

Наташу отец пристроил секретаршей к своему приятелю в мебельную фирмочку. График был удобный – с девяти утра до девяти вечера, но всего два раза в неделю. Платили мало – зато и обязанностей негусто. Только-то делов: радостно голосить в телефон: «Гарнитур-люкс, добрый день!» – да печатать разные платежки-гарантийки.

Наташа искренне наслаждалась взрослой жизнью и свободой. Свободой от школьного занудства и жесткого графика. У нее впервые появилось личное время. Никаких факультативов, репетиторов и подготовительных курсов. Хочешь – зубри, как пишется реализм и почему Базаров считается «типичным представителем». А хочешь – пиши статьи и заметки. Или кулинарничай. Или встречайся с поклонниками без оглядки на то, что ночью потом придется заниматься, наверстывать…

Наташа принялась баловать родителей кулинарными шедеврами. Не каждый день, конечно, а под настроение. Она скупала у кавказцев на рынке всевозможные приправы. Тратилась на авокадо и лаймы. Изучила больше тридцати сортов сыра.

Родители не возражали. Подсмеивались, конечно, требовали на ужин обычных сосисок, приставали с вопросами, успеет ли она до лета еще раз прошерстить всю вступительную программу? Но, не скрывая, радовались, когда вечером их поджидал настоящий ужин, с крахмальной скатертью и салфетками к скатерти в тон.

– Мне с тобой деньгами делиться надо, – хохотала мама, – я еще полставки взяла с тех пор, как ты меня от готовки освободила!

– Эх, повезет кому-то с женой! – вздыхал папа. И добавлял вполголоса, влюбленно щурясь на супругу Елену Витальевну: – Не то, что мне, всю жизнь мучаюсь.

За что и получал от мамы. Она любила говорить, что лучшее оружие против мужа, как и против мух, – свернутая в трубочку газета.

Максим Петрович потирал ушибленное газетой ухо:

– Вот так всю жизнь! – И грохотал командирски: – Давай, Наталья, добавки подкладывай.

…Сегодня папа, слегка подшофе, пришел, когда рыба уже давно томилась в миске под грудой полотенец, а мама при полном параде вконец извелась, что они опоздают. Но с мужем она поздоровалась спокойно, ласково. Будто и не жаловалась только что дочери: «Папка твой совсем совесть потерял».

Наташа в который уж раз порадовалась за родителей. И, честно сказать, немного им позавидовала. Как у мамы только получается!.. Она, Наташа, когда ее поклонник Костик опаздывает хоть на минуту, всегда не выдерживает и принимается нудно ворчать.

– Извини, Еленочка, – сказал папа извиняющимся голосом, – я сам им позвоню, скажу, что мы задержимся… Наташенька, слышу, рыбкой пахнет? Ну-ка, положи мне! На приемы нужно приходить сытым, а то захмелеешь сразу…

Папа накинулся на рыбу с кунжутом, аппетитно захрустел салатным огурчиком. Наташа бдительно следила, чтобы хватило и хлеба и сока и чтобы добавки вовремя подложить.

– Умница, вкуснота необыкновенная, – похвалил отец. – Свежую рыбу, что ли, купила?

– Не, обычная, мороженая. С рынка, дешевая…

– Да, ты у нас специалист!.. Насчет всякой дешевки…

– Что ты хочешь сказать? – подозрительно поинтересовалась мама.

Папа лукаво прищурился. Заговорил нараспев, будто бы читал по написанному:

– «Весной всем нам хочется выглядеть по-весеннему. Чтобы глаза сияли и волосы блестели. Но красота нынче дорого стоит. Стрижка в дорогом салоне может обойтись в сто долларов, а визит к косметологу уничтожит месячную зарплату. Наш корреспондент Наталья Нарышкина рассказывает, как привести себя в порядок, если в кошельке у вас негусто…»

– Да ты что, пап! Вышла, да? – просияла Наташа.

– В коридоре газета. На полполосы тебя разверстали.

Наталья ринулась в коридор. Вот они, «Молодежные вести». На восьмой полосе рубрика «Женский клуб». Репортаж с Недели высокой моды, тест «Умеешь ли ты удержать мужчину?» и ее, Наташина, «Красота по дешевке». Как солидно смотрится! И не сократили почти!

Пока Наташа упивалась, перечитывая первую свою статью, опубликованную не в многотиражке, а в центральной – подумать только, в центральной! – газете, Елена Витальевна вполголоса спросила мужа:

– Это ты ей устроил?

Максим Петрович энергично помотал головой:

– Нет, не читал даже. Мне ли в красоте разбираться? Тем более по дешевке!..

Он не стал рассказывать жене, что с месяц назад позвонил сотруднику «Вестей» Диме Полуянову. Когда-то Дима начинал стажером, мальчиком на побегушках, у журналиста-международника Нарышкина. Нынче Полуянов повзрослел, расписался, дорос до завотделом и замахивался на стремительную карьеру. Но своего учителя, Максима Петровича Нарышкина, новоиспеченный завотделом не забыл. Обещал присмотреть за молодым поколением – чтобы и помогли, и подредактировали, и напечатали.

– И еще. Смотри мне, без этих штук, – предостерег Полуянова Максим Петрович. Он прекрасно помнил, как глупо хихикали молодайки из отдела писем, когда к ним заглядывал его юный помощник Димочка.

– Что вы, ваша дочь для меня – все равно что святая. – Полуянов мучительно пытался вспомнить, кто из многочисленных газетных практиканток носит гордую фамилию Нарышкина.

…Родители давно ушли на свой прием. Наташа перемыла посуду и тоже походила полчаса с маской Клеопатры. Потом накрасила глаза и сделала себе новую прическу – собрала волосы в хвостик, но не как обычно, а на боку. Получилось задорно и стильно.

Позвонил Костик:

– Ну че, кино – кабак – казино?

Этот вопрос он задавал ей каждый вечер. Однако в кабаки и тем более в казино они не ходили. Денег у Кости не водилось, а когда вдруг заводились, он тратил их не на Наташу, а на предмет своей подлинной любви – мотоцикл «Ямаха». О его лошадиных силах, скорости и какой-то там приемистости он мог говорить часами, до полного Наташиного изнеможения. Денежных костиковских крох, что не сжирало железное чудище, никак не могло хватить даже на самое скромное кафе. Разве что на кино – ну а фильмов интересных на этой неделе не показывают. Стало быть, единственное доступное ей сегодня с Костей развлечение – пролететь на скорости двести пятьдесят километров в час по Кольцевой дороге. Благодарю покорно. Наташе не нравились полеты за спиной у Костика. Кружилась голова, тряслись поджилки… А недавно она услышала по телевизору, что девушку, сидевшую за спиной эдакого дикого ездюка, сдуло бешеным скоростным ветром и шмякнуло об асфальт. Милое развлеченьице.

Поэтому Наташа ответила Косте неожиданно грубо:

– Знаешь что, Костик! Ты бы придумал что-нибудь новенькое!

– Да я ж шучу!

– Вот-вот, и шутки свои обнови!

Она положила трубку. Пожала плечами. Что это с ней сегодня? Не поленилась заглянуть в свой медицинский календарик. Мама научила ее связывать плохое настроение с критическими днями. Но до критических дней еще далеко.

«Просто Костик этот – дебил стоеросовый! Дебил на сто лошадиных сил!.. И мое настроение тут ни при чем».

Наталья прилегла на диван и еще раз перечитала свою статью в «Молвестях». Хорошо получилось! Надо позвонить Дмитрию Полуянову. Сказать «спасибо». И, может быть, намекнуть, что у нее сегодня – свободный вечер.

Но Диму ее свободный вечер не интересовал. В его квартире угадывалось веселье. Он вежливо выслушал ее благодарности и поспешил положить трубку. «Конечно, всех хороших мужиков уже разобрали…» – грустно подумала Наташа.

Она вздохнула. Распустила свой экспериментальный боковой хвостик и тщательно стерла макияж. Оставалось коротать вечер в обнимку с «Лекциями по русской литературе» Набокова. Наташа прошла в мамин кабинет, зажгла лампу с зеленым абажуром – под ней особенно хорошо читать – и открыла главу о Гоголе.

Наташа Нарышкина. Спустя два дня – 17 апреля, понедельник. 13.00.

Бирюзовые джинсы в обтяжку – стройные ноги позволяют. На левой коленке – вышивка, ромашка на толстом стебле. В лепестках цветка проглядывает голое тело. Ярко-зеленая футболка. Волосы треплются во все стороны – правильно, сейчас мода такая.

«Они просто обязаны заказать такой девушке пропуск», – убеждала себя Наталья. Почему-то она всегда боялась, что не закажут… Но сегодня, уверена, все будет хорошо.

Наташа бодро подошла к бюро пропусков, снисходительно взглянула на очереденку у местного телефона. Протянула паспорт неулыбчивой девушке: «Мне – в «Молодежные вести».

Хорошо, черт возьми, звучит! Гордо! Не «Пульс Тушина» – а «Молодежные вести»!

Заокошечная девица поводила пальцем по списку:

– Нарышкина? Нет такой.

– Быть не может, посмотрите еще раз!

Пропускная мамзель окрысилась:

– Я читать умею! – Ей явно не понравилась Наташа, сияющая весной и глазами. – Нет пропуска, говорю!

Ну вот, все насмарку. А она ведь с утра уверенную походку тренировала. Прижималась спиной к стенке, клала на голову том «Акушерства и гинекологии», а затем этакой шпалой дефилировала по квартире, чтобы выпрямить спину и расправить плечи. Но какая уж тут королевская походка, если тебе даже пропуск заказать забывают. А обещали ведь, что закажут. Еще в четверг обещали.