Текст книги ""Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Михаил Атаманов

Соавторы: Анна и Сергей Литвиновы,Александр Сухов,Игорь Конычев,Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 282 (всего у книги 341 страниц)

Все оказалось несколько сложнее, чем думал Петренко. Никаких точных текстуальных совпадений с тем, что произошло в реальности. Все опосредованно, по касательной, легким пунктиром… Хотя и горящее дерево, и срывающаяся в пропасть машина, и лошадиная доза снотворного – все это в романе Данилова присутствовало. Имелся также – доложила великая компьютерщица Варвара – в числе последних писаний парнишки странный, не связанный пока с сюжетной линией и стоящий особняком файл под именем DREAM. Причем существовал он в двух разновидностях: один, написанный по-русски, находился в той же директории, где и прочие файлы Данилова, относящиеся к роману. Другой же DREAM помещался внутри даниловского компьютера в «корзине», среди уничтоженных файлов. Варвара его восстановила – он состоял из странного набора латинских, греческих, еврейских и русских букв, а также цифр и непонятных знаков. Дешифровке пока не поддавался.

Главным же, по словам лейтенантши Кононовой, оказалось то, что невероятные приключения из романа Данилова (как-то: загоревшееся дерево, летящая в пропасть машина и подмешанное в чай снотворное…) были описаны раньше, нежели они произошли в действительности.

– Даниловский компьютер на правильную дату выставлен? Сейчас – сегодняшнее число показывает? – недоверчивым шепотом спросил Петренко.

– Обижаете, – прошептала заядлая компьютерщица Варвара.

«Раньше, – подумал подполковник. – Значит, все ж таки раньше…»

– Спасибо, Варя, – отозвался Петренко в полный голос и обратился к Данилову: – Вы извините, что мы секретничаем в вашем присутствии. Речь идет о другом – совсем другом! – деле. Текучка, знаете ли… – Петренко развел руками.

Когда Варвара вышла, подполковник попросил подозреваемого продолжать. Слушал, как тот рассказывает о своей поездке в Тель-Авив и Иерусалим: «Переводил переговоры… Ездил на экскурсию… Пляжи… Кафе…» – и чувствовал, что парнишка чего-то недоговаривает. Однако давить, настаивать, чтобы тот рассказывал все и во всех подробностях, не стал. Будет еще время.

Часть сознания подполковника отмечала и запоминала каждую деталь в рассказе Данилова, а параллельно он думал о том, как дальше поступать с мальчишкой: «Парень он, конечно, славный… Чистый, честный, неглупый… Но выпускать его ни в коем случае нельзя… Надо сделать вот что: поселить его в конспиративной квартире под охраной. И передать исследовательскому отделу… Пусть обследуют его по полной программе: с томограммами, тестами и прочими глупостями… Данилов в Москве один, родственников нет, никто его не хватится… А хватится – впаяем ему какую-нибудь легкую статью… Но главное – главное, чтобы парень, не дай бог, не возомнил себя мессией, пророком или, на худой конец, каким-нибудь экстрасенсом… Вот тут надо с ним поработать. Внушить ему, что все происходящее происходит только внутри его самого. В его мозгах. И больше нигде… Вот на это надо нацелить ребят из исследовательского отдела и отдела «Д» – дезинформации… Значит, решено: подберем квартиру и перевезем его… Сегодня же. А пока – пока пусть посидит здесь…»

Петренко украдкой посмотрел на часы: шесть ноль пять утра.

То же самое время. Алексей Данилов.

Я рассказал подполковнику все то, что счел нужным рассказать: о Козлове и его местопребывании, о странном исчезновении его офиса и о его звонке, немедленно прозвучавшем после моего туда визита, о поездке в Израиль… Я умолчал, разумеется, и о непонятном файле DREAM, и о своем обмороке рядом с Храмом Гроба Господня и ни словом не обмолвился о Наташе – ее-то зачем впутывать?!

Мой собеседник устало потер глаза, встал, прошелся по комнате.

– Скажите, вам фамилия Греков что-нибудь говорит? – вдруг спросил он.

– Н-нет, – припомнил я.

– А кличка Грек?

– Грек? Греком звали одного моего героя… В рассказе… Я его давно написал, еще в детстве…

– Я читал.

– Как вы глубоко знаете мое творчество, товарищ литературовед в штатском! – попытался усмехнуться я.

– Да уж, изучил, – коротко проговорил чекист.

– Польщен.

– А скажите, – осторожно спросил подполковник, – вам о том случае – ну, о том, что описан в вашем рассказе, он назывался «Мусорщик», если я не ошибаюсь – вам о нем кто-нибудь рассказывал?.. О том самом преступлении?

– Нет, – удивленно ответил я. И усмехнулся: – Так ведь того преступления не было. Я его придумал. Это, видите ли, товарищ подполковник, чистая игра воображения. Художественный вымысел.

– Я так и думал… – в задумчивости проговорил особист. – Так и думал…

«Странный он какой-то, – подумалось мне. – Право, странный…»

Он подошел и снова сел со мной рядом, глаза в глаза.

– Знаете что, Данилов… – словно бы в раздумье проговорил он. – Я, конечно, ни в чем не обязан перед вами отчитываться, но вы мне, не скрою, симпатичны, и потому я хотел бы поделиться с вами своими предположениями… Подчеркну: это лично мои, и весьма предварительные, предположения…

Он остановился и поглядел на меня. От допроса, от бессонной ночи, от стресса, долгого рассказа, от сидения на жестком стуле – от всего этого меня охватило странное, тупое равнодушие.

– Я думаю, – продолжил подполковник, – что мы с вами – точнее, вы! – столкнулись со странным, жестоким, коварным и необычным преступником… Я имею в виду вашего так называемого издателя, господина Козлова… Мотивы его поступков пока неочевидны… Почему он именно вас избрал своей жертвой, не очень понятно… Но факт остается фактом… Итак, каким-то образом, дорогой Алеша, этот господин во время первой и единственной встречи с вами глубочайшим и сильнейшим образом воздействовал на вас… На ваше сознание… И подсознание… Не знаю, зачем он это сделал и почему. Пока не знаю… – подчеркнул он.

Я с интересом слушал господина-товарища подполковника.

– Не знаю также, – продолжил он, – как и чем конкретно он на вас повлиял. Может быть, наркотиком, подмешанным в воду… Или внушением на основе нейролингвистического программирования – допустим, особой словесной формулой… Или особо изощренным гипнозом… Но после этого воздействия вы, дорогой Алеша, впали в особенное состояние… Насколько я понимаю, оно похоже на состояние гипнотического транса, в которое умеют вводить и себя, и свою публику шаманы… Находясь в нем, в этом состоянии, люди начинают путать последовательность событий… Мешать местами причину и следствие… Смешивают и не умеют различать вымысел и реальность… Конечно, данный случай – ваш случай! – нуждается в дополнительных исследованиях, но мне представляется, что именно в такое состояние вас ввел этот ваш господин Козлов… Только… Только вот длится оно необычно долго… Слишком долго – уже почти две недели…

Подполковник жестко поглядел мне прямо в глаза. Его взгляд и его слова обладали, надо признать, даром убеждать.

– Вы, дорогой Алеша, увидели дерево, сгоревшее под окном вашего собственного дома (мы, кстати, поймали подростков-хулиганов, что его подожгли)… – развивал свою мысль, расхаживая по комнате, господин Петренко. – Увидели и вставили это событие – разумеется, художественно переосмыслив – в свой роман… Но самому вам, под воздействием гипноза (назовем это так), возможно, кажется, что последовательность событий была иною: сперва вы описали дерево, а потом оно загорелось… Это неправда, дорогой Алеша, так не бывает!.. Или же вас глубоко потрясает вдруг поехавшая сама по себе автомашина в вашем дворе (что ж, случается и такое, автомобили порой срываются с передачи!). Потрясает – и вы описываете случившееся в вашем произведении… Вам самому, быть может, кажется, что это вы, силой вашего воображения и таланта, способны пускать под откос автомобили, поджигать деревья, усыплять людей…

– Нет! – выкрикнул я.

– Да, – мягко молвил мой собеседник. – Да, дорогой Алеша. Да… Вы, конечно, большой талант – а я читал ваши произведения, – да, большой! Но думать, что вы силой собственного воображения способны изменять действительность – это, извините меня, настоящая мания величия… Безумие чистой воды…

Он вперился прямо мне в глаза – я отвел взгляд.

– Вы очень утомлены, Алеша, – продолжил особист. – И я не ручаюсь за вашу безопасность, когда вы выйдете за эти стены. Ведь господин Козлов – человек, подвергнувший вас жестокому и беспринципному эксперименту, находится на свободе. И пока он разгуливает на свободе – а его намерения нам неясны, – вам лучше побыть пока здесь…

– Что?!

– Да, здесь.

Чекист ловко сгреб со стола все мои пожитки – ключи, часы, бумажник, монеты, документы – в невесть откуда взявшийся у него в руках бумажный пакет, а затем объявил сухим, полуофициальным тоном:

– Можете по-прежнему считать себя, гражданин Данилов, задержанным – в соответствии со статьей сто двадцать два УПК РСФСР. – И более фамильярно добавил: – Я скоро вернусь, у нас с вами еще полно дел…

И не успел я вымолвить и слова, как он, схватив пакет с моими вещичками, стремительно вышел из кабинета.

Хлопнула дверь. Я вскочил со стула и бросился к ней.

Дверь оказалась запертой.

Петренко. То же самое время.

Хоть и жаль парнишку, Петренко не позволил себе рефлексировать по поводу его задержания. И тем более по поводу той дезы, что он начал внедрять в сознание Данилова.

Его, подполковника, служебная, а значит, и человеческая обязанность: поддерживать порядок. Порядок в государстве. Порядок – на вверенном ему участке и в меру его полномочий. Когда бы все люди на своих местах поступали так же, как он, Петренко, – беззакония, дезорганизации и хаоса в державе стало бы куда меньше. Система действовала бы без сбоев, и, стало быть, порядка в России было бы больше.

Но такие люди, как Данилов, – пусть сколь угодно симпатичные! – вносили в установленную систему хаос. Дезорганизовывали ее. Поэтому Петренко безо всяких колебаний задержал его. И знал, что продержит его взаперти ровно столько, сколько нужно для того, чтобы парень перестал представлять собой угрозу. А если тот своей жизнью и своими способностями по-прежнему будет угрожать, то… То тогда Петренко и этот вопрос решит без колебаний. Он устранит всякую угрозу, какую Данилов может нанести упорядоченности и нашей худо-бедно налаженной жизни.

Однако вполне возможно, что еще большую опасность, чем парнишка, мог представлять таинственный господин Козлов. И сейчас, временно изолировав Данилова, надо сосредоточить все усилия, свои и подчиненных, на поиске этого самого полумифического издателя.

Петренко прошагал по служебному коридору и вошел во вторую комнату – из числа тех, что им предоставили аэропортовские чекисты.

Варвара колдовала над даниловским ноутбуком. Буслаев просматривал записную книжку – похоже, также Данилова. Оба оторвались от своих занятий и вопросительно поглядели на подполковника.

– Товарищ лейтенант, – сухо обратился Петренко к Варваре. – Быстро подберите для задержанного конспиративную квартиру. Вызывайте туда ребят из исследовательского отдела: психолога, психиатра, компьютерщика… Да!.. Еще – художника-криминалиста. Пусть составит с парнем субъективное изображение одной личности… Потом займитесь перевозкой туда, на квартиру, задержанного. Пусть с ним начинают работать. Первым – художник. Субъективный портрет мне нужен, – подполковник взглянул на часы, – к полудню.

Голос подполковника звучал отрывисто, четко. После каждого его указания Варя кивала.

– И еще, – продолжил Петренко, обращаясь к ней. – Перепрограммируй все даниловские файлы таким образом, чтобы то время, когда каждый был создан, оказалось бы позже, чем то, когда соответствующие события произошли в действительности. Пусть сначала горит дерево в жизни, а уже потом он его описывает. А не наоборот!.. Все ясно?

– Так точно.

– Действуй, Варя.

Подполковник повернулся к Буслаеву.

– Теперь ты. Записывай… Пробей мне адрес: Большая Дмитровка, восемь, пятый подъезд, четвертый этаж. Что за фирма снимает этот офис? Кто в этой конторе служит? Ориентировку дай мне на всех в ней работающих. Ясно?

– Так точно.

– Далее… Пробей мне название: компания «Первая печать». Это издательство. Если таковое имеется – список учредителей, юридический адрес… Ну, а я займусь господином Козловым, Иваном Степановичем…

Петренко хотел еще добавить, что имеется у него предчувствие: найти этого господина Козлова окажется не слишком просто – однако говорить об этом вслух не стал. Зачем расхолаживать ребят.

Алексей Данилов. То же самое время.

Мерзавцы! Мерзавцы! Я подергал дверь – бесполезно. Биться в нее, кричать? Глупо. Все равно не откроют. Или откроют, обиходят дубинкой – и опять захлопнут.

Какая же тварь этот подполковник! Настоящий гэбэшник. Сначала в душу влез без мыла, сочувствовал, уговаривал… Расколол… Выдоил из меня все, что ему надо, потом собрал мои вещички – и привет! «Вы, гражданин Данилов, являетесь задержанным». Что за гадкий человек!

Когда мы говорили с этим ласковым Петренко, я на пару минут поверил ему. Что меня загипнотизировал или опоил Козлов. Поверил, что странности происходят не вокруг меня, а вовне. И что ничего удивительного вокруг меня не случалось. А даже если и случалось – это имеет вполне рациональное объяснение. И что в самом деле я писал о событиях не до, а после того, как они происходили.

Но теперь, когда «товарищ подполковник» по-подлому смылся, я уже не верил ни одному его слову. Все – фальшивка. Гадкий фальшак. Я нисколечки не чувствовал себя ни загипнотизированным, ни под кайфом, ни под действием какого-либо словесно-шаманского заговора, о коих талдычил господин гэбэшник. И выглядел я нормально, морда еще вчера была румяная, а подполковник утверждает, что на мне лица нет. Никак мое сознание за последние две недели не менялось – а если и менялось, то только от любви к Наташе. И правду от вымысла, а также сон от яви я, извините, отличаю.

А даже если представим на минуту, что я этого не отличаю, живу в мире грез и фантазий, то какое, спрашивается, до этого дело аналитическому управлению ФСБ (или откуда там выплыл этот самый Петренко)? Может, какому-нибудь психоаналитику до этого и было бы дело – когда бы я сам обратился к нему и заплатил за визит. Но с чего это вдруг моим сознанием, подсознанием – и моим романом! – обеспокоились ребята с Лубянки? Делать им, что ли, больше нечего?

Стало быть, решил я, все, что сгружал мне господин подполковник о моем наркотическом отравлении и загипнотизированности, – сакс, отстой, туфта и лажа[29]29
  Все слова – синонимы, на молодежном сленге означают нечто плохое, ерунду, глупость.


[Закрыть]. Полное дерьмо.

Я прошелся по комнате. Железная дверь плотно закрыта. На окне толстые решетки. Стекло замазано белым. За ним темным-темно. Старый канцелярский стол. Три стула. Сейф.

Содержат меня пока, надо признать, в тепличных условиях. В камере изолятора временного содержания или где-нибудь в Бутырках мне было бы плоше. Так что, можно признать, повезло. Скоты!

Искусствоведы в штатском уже лет десять в нашей стране не вмешиваются в творческий процесс. (Я продолжал думать, расхаживая по своей комфортабельной, привилегированной темнице.) А с чего это они вдруг сейчас, в случае со мной, решили вмешаться? Тем более что я пишу легкий приключенческий роман. Не антиправительственные листовки. Не оскорбляю святыни: флаг, герб, президента… Не подрываю основы строя.

«А может, – вдруг пришло мне в голову, – как раз подрываю? Каким-то таинственным, неведомым мне самому образом – подрываю? Иначе с чего бы вокруг меня затеялся весь этот сыр-бор? Выловить мирного человека на таможне. Допрашивать – причем вдвоем, затем запирать? Значит, чем-то я им все ж таки опасен? Стало быть, что-то во мне действительно имеется? Что-то необычное и дляних опасное?»

Эта вдруг пришедшая мне мысль одновременно и пугала, и захватывала – как захватывает дух, когда летишь на американских горках.

«А вот сейчас мы и проверим, – сказал я сам себе. – Есть ли во мне что-то… Или же, как утверждал господин гэбэшник, имеется один только гипноз или наркотический кайф… Сейчас проверим…»

Я, казалось, позабыл о том, что уже проверял свои якобы способности и получал шиш да кумыш вместо заказанных раков и вице-премьера по социальным вопросам. В сложившейся ситуации что мне еще оставалось делать, как не попробовать еще раз? Не сидеть же без дела в этой гадкой запертой комнате!

Я сел за стол и сосредоточился. Думал о том, как мне выбраться отсюда, из этой запертой комнаты с белыми решетками на окнах. Убежать. Свалить. Оказаться рядом с Наташей. (Интересно, ждет ли она меня еще? Хорошо бы, ждала. Если до сих пор ждет – значит, любит.) Я думал, как я хочу выбраться отсюда. Я представил себе: я, свободный, беззаботный человек, иду по залу аэропорта. Иду, высоко подняв голову. Издалека вижу Наташу. И она замечает меня. Радостно улыбается, и бежит ко мне, и кидается на шею… Это видение и то чувство любви и свободы, что я испытывал, мысленно увидев Наташу, оказалось столь ярким, что я постарался изо всех сил удержать его в себе. Удержать, не расплескать, не растратить…

Теперь бы найти карандаш и бумагу… Я начал лихорадочно отодвигать ящики старого, советских еще времен, «гэбэшного» стола. Он оказался пуст. Почти пуст.

Однако в нижнем ящике отыскалась газета «Спорт-Экспресс» со следами засохшей закуски.

А в верхнем – ворох обгорелых спичек.

Наташа. То же самое время.

Наталья сидела, скорчившись, свернувшись в клубочек, в зябкой Алешиной машине и смотрела сон. Ей снились зима, лес, метель. Она с родителями – в зимнем доме отдыха. Скоро Новый год… Она чувствует это… А папа утащил ее на долгую прогулку. Пошел мокрый снег, снежинки завихрились в метель. «Давай вернемся!» – просит она, перекрикивая свист колкого ветра. А папа все идет и идет впереди нее, и она уже стала отставать от его приметной красной куртки. «Пап! Стой! Я за тобой не успеваю!» Но его фигура все удалялась и удалялась, и Наташа в страхе думала, что скоро она окажется одна. Одна в хмуром лесу, под мокрым снегом и ледяным ветром. Она уже чувствовала, как ноги схватывает морозным холодом, как немеют пальцы. Накатила волна озноба, накрыла ее, оглушила. «Надо идти, идти, несмотря ни на что!» И она двинулась наперерез ветру, назло пронизывающей пурге. Но поскользнулась и почувствовала, что летит куда-то вниз, в глубокую ледяную пещеру…

Наташа в ужасе открыла глаза и увидела Алексея. Он наклонился над ней, быстро чмокнул в губы, сказал:

– Перескочи на пассажирское. Быстрей, ладно?

Она неуклюже, еще не проснувшись, пересела с водительского сиденья. Мог бы и еще раз ее поцеловать. И сказать, что рад, что она его ждала.

Алексей полез под приборную доску. Наташа недоуменно смотрела, как он разломал щиток и принялся вырывать разноцветные провода.

– Что ты делаешь? – прошептала она.

Леша нетерпеливо ответил:

– Соединяю напрямую.

– Зачем?

– Ключи отобрали.

Подчинившись колдовству его рук, взревел мотор. Алексей даже не дал машине прогреться. Резко нажал на газ, прошептав при этом: «Извини, малышка». Наташа поняла, что последняя реплика относится не к ней… Двигатель грозно взревел, и машина с визгом вылетела со стоянки.

В молчании они выехали на трассу. Данилов, кажется, начинать разговор не собирался. Он что, опять с ума спятил? Она ждет его в ледяной машине, волнуется, видит кошмарные сны, а он даже не считает нужным рассказать ей, что с ним произошло?

Наташа сказала холодно:

– Может, ты объяснишь мне, что случилось?

Он на секунду оторвал глаза от дороги, взглянул на нее, улыбнулся. Улыбка вышла слабой. Наташа с трудом узнавала в нем того расслабленного и юморного Лешку, к которому она успела привыкнуть за последние два дня.

Алексей скороговоркой сказал:

– Наташ, спасибо, что дождалась… Сейчас я отвезу тебя. Только не до дома, а до метро, ладно?

– Чего-чего? – Она опешила от его деловитого тона. Он что там, на таможне, любовь новую встретил?!

– Наташа, это ради тебя. Нам нужно расстаться, и как можно скорей.

Вот она, награда за преданность! Наташа постаралась, чтобы ее голос звучал холодно и высокомерно:

– Можешь не трудиться. Остановись тут, я поймаю такси.

– Наталья, посмотри на меня, – приказал он.

Она одарила его презрительным взглядом:

– Давай останавливай.

Алексей резко нажал на тормоз, остановился на обочине. Она быстро распахнула дверцу. Бежать, бежать от него, из его машины!

Данилов удержал ее в салоне.

– Одна минута – и ты свободна. Я только объясню тебе, почему прошу тебя уйти.

Он глубоко вздохнул и выпалил:

– Наташа, меня ищут. Я убежал. Смотри!

Он приподнял футболку. Наталья увидела, что в его джинсах нет ремня.

– И кроссовки без шнурков, – добавил он. – Я убежал. У меня ни документов, ни денег, ни ключей. И, наверное, меня, ищут. Точнее – скоро будут искать.

– За что?.. За что тебя взяли? – в ужасе спросила она.

– Сначала сказали, что из-за браслета.

– Какого браслета?

Он нетерпеливо пояснил:

– Золотой браслет. Я его вчера днем купил, пока ты спала. Хотел тебе подарить, сразу как прилетим.

– И за это тебя посадили?

– Я же говорю – сначала за это. Но таможенники быстро ушли, и меня стали допрашивать два мужика. Из ФСБ или что-то типа того. И знаешь, о чем спрашивали?.. О моем романе. И о моей жизни за последние две недели – не бойся, я о тебе ничего не сказал…

– Я и не боюсь, – фыркнула Наташа.

– Так вот: они уверяли, что мне все чудится. Типа, снится. Или что я – под кайфом. Или загипнотизирован.

– То есть я, например, – это твоя галлюцинация?

– Вроде того… – усмехнулся Алексей. – Но это сейчас не важно. Я в общем-то сбежал. Понимаешь, сбежал. И у меня нет ни денег, ни документов. И меня – сто пудов! – будут искать… Понимаешь? – Он чуть повысил голос. – Тебе нельзя со мной оставаться. Все, выходи. Мне нужно ехать, пока въезд в Москву не перекрыли.

Она посмотрела ему в глаза. И увидела прежнюю его любовь, которую он упорно прятал под резкими словами. На языке вертелось: «А как тебе удалось сбежать?» Но она прочитала нетерпение в его взгляде. И еще – страх. Она очень надеялась, что этот страх – не только за себя, но и за нее.

Наташа решилась. И поцеловала его. Нежно поцеловала. Сама. В губы.

Потом сказала:

– Поехали. Я из машины не выйду. Хочешь – попробуй выкинь меня. Ты же, кажется, беглый каторжник?.. Давай, выкидывай…

Он помедлил.

– Тогда трогайся, – уверенно сказала она, – а то нас заметут прямо здесь.

И процитировала сквозь смех и слезы любимую книжку:

– Ты не бойся, я буду молчаливой галлюцинацией…

Петренко. Час спустя – 27 апреля, воскресенье, 8.30.

– Его там нет!

Буслаев, запыхавшись, вбежал во вторую комнату, предоставленную для Комиссии в Шереметьево-один. Здесь временно размещался летучий штаб оперативников во главе с Петренко.

Подполковник вскинул голову от своего ноутбука.

– Что?!

– Комната пуста, – коротко отдышавшись, доложил Буслаев. – Дверь не взломана. Замок цел. Решетки на окнах – тоже. И стекла целы. А он – ушел.

Чтобы осознать, что произошло, и понять, как действовать, Петренко понадобилось четыре секунды.

– Варвара, – резко скомандовал он, – вызывай себе подмогу, одного из наших оперов, бери ментов – езжай на квартиру к этому Данилову. Если его там нет, делайте засаду. И еще – обыск.

– Что искать? – деловито спросила лейтенант Кононова.

– Откуда я знаю!.. – отмахнулся сосредоточенный Петренко. – Нет, впрочем, знаю: отберите все его записи. Черновики, клочки, вырезки… Просмотрите все книги! Все до единой! Вплоть до пометок на полях!.. Давай, Варя, действуй!..

Кононова встала, подобралась и улыбнулась:

– Даю. Действую.

– А ты, – обратился подполковник к Буслаеву, – быстро объявляй в розыск машину Данилова… И еще. Установи: Данилов в одиночку в Израиль летал? Или с кем-то? Он брал один билет на самолет? Или два? Или десять?..

– Есть, товарищ подполковник!

Буслаев хотел было пошутить: а вы, мол, гражданин начальник, чем займетесь? – но осекся. Редко ему приходилось видеть Петренко столь озабоченным.

Да что там – редко!

Никогда раньше, почитай, не приходилось.

В то же самое время. Наташа.

Шоссе от Шереметьева до Москвы оказалось почти пустым. Алеша гнал под сто тридцать. Машина тряслась и ревела. Столица встречала путешественников неласково. По небу неслись низкие тучи. Срывались капли дождя. Немногочисленные прохожие, жмущиеся к автобусным остановкам, кутались в кофты, плащи и даже пальто.

В Алешиной машине, впрочем, было тепло. Гудела печка, добросовестно гнала теплый воздух. Наташа быстро согрелась. Искоса взглядывала на Алешу. Он казался сосредоточенным и бесстрастным.

– Когда въедем в Москву, останови у телефона. – Наташа перекричала рев машины.

– Зачем?

– Позвоню домой. Хочу убедиться, что мои действительно свалили на дачу.

– И что?

– Если они смылись, поедем ко мне. Машину поставим в папин гараж… Ну а если предки вдруг не слиняли, остались дома – тогда поедем на дачу. Я предупрежу их, чтоб они туда не совались…

Алеша ничего не ответил – о чем-то думал, не сводя глаз с дороги. Потом спросил:

– Ты уверена?.. Ты уверена, что тебе это надо?.. Связываться со мной?..

Алексей повернул голову и внимательно посмотрел на нее.

– Следи за дорогой, – сказала она, не глядя на него.

– Неприятностей не оберешься.

– Плевать.

Она хотела добавить: «Лучше неприятности с тобой, чем тоска без тебя», но постеснялась.

Данилов резко снизил скорость. Они подъезжали к посту ГИБДД перед Кольцевой дорогой. Вдруг Алеша снова повернулся к ней, улыбнулся и сказал:

– Я люблю тебя, Наташа.

Гаишник, скучающе помахивая палочкой, вскользь глянул на старую «копейку». Карточка техосмотра на месте, в кабине парень с девчонкой, красивые, влюбленные… Пусть себе едут, все ж таки праздник…

…Ориентировка на даниловскую «копейку» поступит на пост через десять минут.

Алексей Данилов. То же самое время.

Когда я подруливал к Наташиному дому, эйфория, охватившая меня в первые минуты после того, как я выбрался на волю, схлынула. Я начал отчетливо понимать, во что вляпался. Иметь нелады с «гэбухой» в нашей стране опасно. Оставлять ее с носом – опасней вдвойне. Об этом говорило – да что там говорило, кричало! – все мое знание отечественной истории, а также личный генетический опыт. И если раньше я, быть может, интересовал чекистов постольку-поскольку, то теперь, когда я выскользнул из отвратительных лап власти, они уж точно не оставят меня в покое. Из чувства уязвленного самолюбия достанут. Из спортивного интереса. Наконец, из соображений личной неприязни – так это, кажется, у них, с понтом – юристов, формулируется?

Скрыться в доме у Наташи казалось неплохой идеей. «И не боится ведь, – подумал я. – Не боится – оттого что непугана. Вон как упоенно играет в казаки-разбойники. Вся разрозовелась, словно в любви… А она, оказывается, азартна…»

«Идея-то хороша, даже прелестна, но только на время. – Я продолжал думать, заруливая в глубины бескудниковских кварталов. – Причем спрятаться у Наташи можно только на очень короткий срок. Рано или поздно они ее все ж таки вычислят. Когда конкретно? Кто их знает! Все зависит от их рвения и упрямства. Но задел я чекистов, похоже, крепко. Значит, они будут рыть землю… А связать меня с Наташей легче легкого. Слишком во многих местах мы с нею засветились вместе. Она бродила вокруг нашего дурацкого дома на Металлозаводской. Она бывала у меня там в гостях… Наконец, мы с нею летели на одном рейсе до аэропорта Бен-Гурион и обратно, наши кресла в самолете были рядом, авиабилеты туда и назад нам обоим приобретали вместе, в одно и то же время. Так что сообразить, что я могу скрываться у нее, чекисты могут запросто. Одна надежда: сегодня воскресенье, да еще главный христианский праздник, и вдобавок – преддверие долгих майских выходных. Многие службы (я не «гэбуху», конечно, имею в виду) вовсе не работают – или если даже работают, то через пень-колоду.

Если я правильно оцениваю ситуацию, времени на то, чтобы отдышаться дома у Наташи, имеется всего ничего. Наверное, пара-тройка часов. В лучшем случае – половина суток. До вечера.

Но лучше, конечно, съехать из Наташиного дома пораньше. И не только потому, чтобы меня не повязали. Главное – не подставлять ее. Чтобы она не попала ЧК под горячую руку. Пусть спокойно уезжает на дачу под мамино-папино крылышко. А они у нее люди немаленькие, в обиду единственную дочку не дадут».

В уме я наметил себе крайний срок, когда мне следует по-любому испариться из Наташиного дома (и из ее жизни вообще): двенадцать часов дня.

А лучше еще раньше.

Наташа. То же самое время.

Впервые порог Наташиного дома переступил любимый мужчина. Ее мужчина. Всякие-разные Костики, разумеется, не в счет.

Наташе очень хотелось, чтобы он остался у нее. Если не навсегда, то хотя бы на эти праздники. Какое это было бы блаженство: «шнурки» на даче, а они вдвоем в пустой квартире – целых четыре дня напролет! «Леша варил бы мне кофе и утром подавал в постель, а я бы готовила ему еду. Все время что-нибудь вкусненькое. И мы бы никуда не выходили. Все четверо суток! Разговаривали бы. Узнавали больше друг друга. И занимались любовью. Вдвоем, только вдвоем, одни в целом свете…»

Но так, наверное, не получится. Вон какой Алеша сосредоточенный, упрямый. Как сжатая пружина. И думает, похоже, совсем не о любви.

Он не захотел ставить машину в папин гараж. Бросил за пару кварталов от дома. Коротко сказал в ответ на Наташино предложение воспользоваться гаражом: «Мне скоро ехать». Сердце ее сжалось. Хотелось выкрикнуть: «Куда же ты – один, без документов?!» Но она сдержала себя.

Мама будто знала, что Наталья в ее отсутствие кого-то приведет: успела помыть посуду, навела идеальный порядок на кухне, вытерла всюду пыль и даже, кажется, пропылесосила все комнаты. Так что за жилье перед Алешей стыдно не было.

Четыре комнатки – пусть крошечные, но зато четыре. Папин кабинет, мамин кабинет, родительская спальня плюс Наташина комната. Большая прихожая…

Однако Алеша в комнаты не пошел, сразу устремился на кухню. Спросил:

– Кофе у тебя есть?

– Есть. Настоящий – папе из Колумбии друг привез. Сваришь по своему рецепту?

– Спрашиваешь! – слабо улыбнулся Алеша.

– Ты есть хочешь?

Он отрицательно мотнул головой. Его мысли были заняты чем-то посторонним.

– Тогда давай вари.

Наташа показала ему, где кофе, сахар, кофемолка, турка, а сама отправилась в ванную. Надо принять душ и привести себя в порядок после дороги, неизвестности и тягостного ожидания в аэропорту.

Когда она вышла из ванной, в любимом халатике, на столе дымилась турка, полная кофе, по всей квартире расходился терпкий аромат. Стол был сервирован вполне соблазнительно. Алексей, похоже, чувствовал себя на ее кухне как дома. Исходили паром две подогретые в микроволновой печи булки, соблазняли тонко нарезанные сыр и телячья колбаска. «А он вдобавок и хозяйственный», – радостно мелькнуло у Наташи.

Алеша глядел в телевизор. В новостях что-то бубнили о визите президента в Санкт-Петербург, об открытии чемпионата мира по хоккею. Ни слова ни о розыске Данилова, ни о доме на Металлозаводской не говорилось.