Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 329 (всего у книги 348 страниц)

– Боренька, когда дозволишь, я б и правда к Аксинье сходила.

– Прикажешь, да и приведут ее к тебе.

– С Федором, с няньками-мамками, с прислугой верной Любаве… Сразу ведь не выгонишь всех, да половину и не за что. И не разберешься так-то, в один миг. Мне бы с ней один на один поговорить, подумаю я, как это устроить, когда не против ты будешь?

И с этим Борис согласен был.

– Делай, Устёна, как пожелаешь, твоя сестра, тебе и решать.

– Кажется мне, Боренька, что плохо Аксинье. И у меня душа за нее болит.

– Она сама того хотела, сама Федьке радовалась.

– Глупенькая она. Маленькая еще…

– Ты ненамного старше, Устёна.

– А иногда кажется – на целую жизнь.

Боря жену обнял, к себе притянул, руку на животик положил. Покамест плоский, ничего не ощущается, но точно знал он – их уже трое. И так тепло на сердце становилось! Так радостно!

Его жена.

Его ребенок.

Есть ли большее для человека счастье? Для него – нету. Лучше он сам костьми ляжет, а их в обиду никому не даст! Никогда!

Устёнушка, счастье мое нежданное-негаданное, сердце мое, жизнь моя…

* * *

– Магистр Леон де Тур?

Здоровяк, сильно похожий на быка, в алом плаще с коричневым крестом на нем, повернулся к мужчине, который его окликнул:

– Чего тебе?

– Магистр, прошу уделить мне время. Великий Магистр меня знает.

Эти слова мгновенно решили дело в пользу незнакомца. А может, перстень с черным камнем, который тот с поклоном протянул магистру. Леон тут же приложил его к своему – и совпали камни точка в точку. Добро пожаловать, посланец.

Ежели ему доверяет САМ Великий Магистр – перед Эваринолом Леон преклонялся. Силу он уважал. Умом он восхищался, не понимая, как может хлипкий человек держать в повиновении столько рыцарей, как это вообще происходит, почему все прогнозы Великого Магистра, все его слова, все расчеты оказываются верными… Сам Леон мог предсказывать только на обычном, бытовом уровне.

К примеру, если он шел напиваться, то точно был уверен, что не остановится, и мог выложить заранее часть денег. Или заплатить вперед трактирщику, чтобы тот его с утра рассолом отпоил. Но так-то каждый может!

А предсказать, что в других странах случится?

Леон просто преклонялся перед умными людьми, понимая, что есть вершины, до которых ему, увы, не дотянуться.

Если этот человек может быть полезен Магистру Эваринолу – его стоит выслушать.

Если нет, он поплатится за свою дерзость.

Впрочем, Рудольфус Истерман мог ничего не опасаться, покамест он был полезен Ордену.

– Кто ты?

– Меня зовут Рудольфус Истерман. Мейр Истерман. Магистр не говорил обо мне?

– Говорил, – Леон уже с большим интересом поглядел на мужчину. – Он описывал тебя иначе, мейр.

– Это краска и другая одежда. Меня знают в Россе, к чему нам привлекать лишнее внимание? В таком виде проще.

– Ты состоишь в нашем Ордене, мейр?

Руди пожал плечами:

– Как терциарий[111]111
  Терциарии – это явление есть в католичестве: человек, который обеты принял, а мир не покидает.


[Закрыть]. Мир слишком крепко держит меня.

Леон кивнул:

– Это случается. Есть ли у тебя знак нашего Ордена, мейр?

– Знака магистра недостаточно?

– Более чем достаточно. Но я спрашивал о другом.

– Есть у меня и другое кольцо, но я не ношу его на виду, эта тайна не для всех.

– Покажи.

– Прошу.

Перстень был знаком Леону, магистр упоминал о нем и выдавал такие перстни тем, кто выполнял для него задания в миру. Алый рубин, на нем коричневый крест из бронзы. У Леона тоже такой был, и где находятся секретные зарубки, он знал. Проверил пальцами, вернул перстень хозяину.

Протянул руку:

– Рад знакомству, мейр Истерман.

– И я, магистр. Прошу показать мне мое место на корабле, я готов отплыть в любую минуту.

– Вещи?

– У меня все с собой. Надеюсь, провизией меня обеспечат?

– Кусок мяса найдем, кубком вина не попрекнем, – ухмыльнулся Леон, которому это понравилось.

Дело, дело, все для дела, все для Ордена.

– Пойдем, мейр, я устрою тебя в каюте. Придется делить ее со мной и моим оруженосцем. Надеюсь, ты не против?

– На борту – ты закон и право, магистр.

Леон хохотнул и хлопнул мейра по плечу:

– Идем.

Каюта оказалась крохотной, гамак жутко неудобным, а оруженосец… Руди порадовался, что перекрасил волосы и кожу. Оруженосец магистра донельзя походил на девушку. Тоненький, светловолосый, с нежным румянцем… Тут все понятно: еще двое с особой дружбой.

Не то чтобы Руди был против, он и сам тоже… Вспомнить только его любовь несбыточную, боярина Данилу. Но – по доброй воле.

А с таким, как этот магистр… нет уж, увольте! Руди на такое не соглашался! Ему тоже блондины нравятся, и вообще…

Руди засунул свой рюкзак под койку и кивнул юноше:

– Рудольфус Истерман. А ты, юный рыцарь?

– Я пока не рыцарь – оруженосец.

– Я не сомневаюсь, что говорю с будущей гордостью и славой Ордена. – Руди и не особенно врал. Вот так, в особых друзьях, многие начинали. Там и в рыцари выбивались, и Ордену служили, и что? Магистру Родалю такое нравится, пальцами не тычут, а пробиваться так-то… сзади наперед, все же легче.

– Дэннис Линн, мейр.

– Рад знакомству, Дэннис.

– И я тоже. – Взгляд оруженосца явно был… заинтересованным.

Руди только зубами скрипнул, еще ему приступов ревности у магистра де Тура не хватало, а то и драки на борту. Нет, пожалуй, этот Дэннис далеко не пойдет, когда таких простых вещей не понимает. Ни к чему вызывать в своем покровителе ревность!

Вслух Руди не сказал ничего, сунул свои вещи под койку, да и завалился передохнуть.

Наверху разворачивалась подготовка к отплытию, снимали флаг с коричневым крестом на алом фоне, снимали такой же парус, меняли на простой, белый – в Россе ни к чему такие символы. Что-то уже успели убрать и закрасить, что-то, как всегда, осталось…

Не самое сейчас лучшее время для путешествий по воде, Ладога – река коварная, и туманы там жуткие, но да ладно. Лоцмана им Руди найдет, знает он, к кому обратиться. А дальше…

Все в воле Божьей. Но Руди сомневался, что Бог на стороне Россы. Не может ведь Он поддерживать этих варваров? Не может, правда?

Бог привычно молчал, не отзываясь на молитвы заговорщиков.

* * *

– Аксинья, постой, поговорить нам надобно!

И не хотела Устя сказать такого, а вот… не выдержала душа ее. Просто – не смогла она мимо пройти.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Пропал с месяц назад тому боярин Платон Раенский. Да так хорошо пропал, что никто его найти не может. Борис искать приказал, царица Любава ногами топала, да кричать-то кричала она, а толку не было никакого. Устинья эти дни все побаивалась, что найдут боярина, но Божедар если уж делал что, так ни единой оплошности не допустил. Не нашли.

Ни боярина, ни следов его, коней и тех увели, вниз по течению Ладоги продали.

Аксинья в тягости оказалась, это было Устинье очень подозрительно. Ритуал-то не удался, стало быть, и ребенка взять неоткуда! А Любава-то хороша, умолила пасынка оставить ее в столице до рождения внука.

Какого внука-то?!

Откуда он возьмется? Или… первого попавшегося ребенка возьмут да и за Аськиного выдадут? Но чтоб сестра пошла на такое? Хотя Любава эта все может. Она еще и не такое придумает.

Хоть и тихо ведет себя царица бывшая, а все равно неуютно. Это как с гадюкой на груди спать, может, пригрелась она, и вообще змея благодарная, так ведь все одно – гадина!

Ладога как раз вскрылась на днях, ледоход начался, скоро корабли по ней пойдут, скоро купцы приплывут с товарами. Борис уж с женой заговаривал, что на лето бы Устинье переехать куда, грязно в городе будет, душно, нечистотно. Хоть и старается государь, а все одно – случается.

Устинья только отмахивалась.

Чтобы волхву свалить? Ее и оспа не одолеет, и чума ей не преграда! Кому беда, а ей так, вдохнуть да выдохнуть, и ребеночка она выносит, и сама выдержит, а от Бори далеко не отойдет. Чуяло сердце недоброе, пусть далеко пока, а только движется оно все ближе, идет…

Борис с женой и спорить не стал. И ему, поди, жену далеко от себя отпускать не хотелось.

А вот Аксинья сестру волновала сильно, выглядела она очень уж плохо, и глаза у нее больные были. И двигалась она так… Устя по своей жизни знала, по монастырю, так-то двигаются, когда болит все у тебя. Когда… избили.

Или того хуже – попросту силой взяли.

Но… она же ребеночка носит! Или?..

В том-то и беда дара Устиньиного, не мог он такие вещи ей показать. Беду она чуяла, зло чуяла, а вот новую жизнь, зарождающуюся… Добряна могла б помочь. Агафья?

Да, и прабабушка могла бы, да она сейчас из рощи не выходила, так им с Добряной обеим спокойнее было. А еще они себе учениц ожидали.

Верея…

Устинья и ее часто вспоминала. Измученную девочку с отчаянными глазами, которая все отдала, через себя перешагнула, но смогла, душой и посмертием оплатила для них обеих второй шанс.

Будет ли он для Вереи?

Не знала Устинья, но еще и ради той, неродившейся покамест, протянула руку Аксинье. Только вот Аксинье та рука была хуже крапивы.

– Ты!!! Чего тебе?!

– Никто о нашем разговоре не проведает.

Сколько Устинье сил пришлось приложить, чтобы Аксинья одна в коридоре оказалась? Чтобы Федор о том не узнал, да что Федор – Любава, змеища гнусная!

– Не узнает?..

– Асенька, много я говорить не могу, пара минут у меня есть. Помощь тебе надобна?

– Чем ты помочь мне сможешь? Муж во мне властен!

– Я тебя могу от него забрать, увезем далеко – не найдет тебя никто.

Аксинья дернулась, словно от удара хлыстом. А потом…

Ох и сладок же яд власти. С одной стороны – муж, нелюбимый, постылый, да, и грубый, и руки распускающий. С другой же…

Когда ребенок появится, совсем другое отношение будет к ней от людей окружающих! И в монастырь ее не отправят как бесплодную, и… и своего ро́дить получится, и наладится все со временем! Обязательно, так Любава говорила.

Это Устя свекровушке не верила, а Аксинья еще наивной была, не думала, что обманывают ее так нагло и подло.

А еще деньги, еще власть, еще терем царский… А когда убежит она, что у нее будет? Замуж не хочется ей, еще одного мужика грубого терпеть? Нет, ни к чему такое. Михайла один, а… он тут останется. С Устиньей рядом.

Ревность всколыхнулась, разум гневом залила:

– Близко ко мне не подходи, дрянь! Не сестра ты мне, видеть тебя не хочу! Ты во всем виновата, ТЫ!!!

А кто ж еще-то? Вот когда б Устя за царя замуж не вышла, Федор бы ее и взял себе. В постель, понятно, взял, не женой – полюбовницей! Ей бы все мучения доставались, Аксинье все почести, а как Борис помер бы, Федор царем стал, Аксинья – царицей, и всему этому Устинья свершиться помешала. Не врагиня ли?

Отшатнулась Устинья, ровно от удара, и Аксинья гордой лебедью мимо проплыла. Вот еще!

Не надобна ей от сестры никакая помощь! НЕ НАДОБНА!!!

И сестра ей такая тоже не нужна! Все у нее есть!

Устинья только головой покачала. А чем тут поможешь, что сделаешь?

Ничего…

Глава 5

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Мой ребенок.

Наш ребенок.

Я и Борис, мы оба соединились в этом крохотном существе. Ночью я просыпаюсь и кладу руку на живот и чувствую, как бьется сердечко нашего малыша. Или малышки – неважно. Я уже люблю свое дитя, так люблю, что даже страшно становится. В той черной жизни я месяца до третьего доходила, а такого не чуяла. Вообще не было ничего, ровно туман серый, и я в тумане, тону беспомощно. А сейчас все остро, ярко. Я знаю, Бог дал, и Бог взял, но я также понимаю, что, если меня лишат моего малыша, я сойду с ума.

Может, и в той, черной жизни я тоже была полубезумна?

Не знаю, не могу сказать точно. Если меня не лечили, не обливали ледяной водой, не пытались отпоить настоями, значит, я вела себя так, что казалась людям нормальной? Говорила, что ожидали, делала, что от меня требовалось?

Не знаю.

Наверное, тогда я не сошла с ума, потому что ничего-то у меня и не было. Только мечты, только взгляды и страдания. А в этой жизни я не просто счастлива, я так безумно и дико счастлива, что понимаю – ежели я сейчас очнусь в подвале, рядом с Вереей, я и на костер пойду, улыбаясь. Потому что это счастье есть в моей жизни.

И точно так же знаю: случись что с Боренькой или с ребенком нашим, я этого пережить не смогу. За ними последую, не задумаюсь. Может, даже сама с собой ничего делать не стану, полыхнет огонь и сожжет меня, вот и все, да и зачем мне жить без них?

Что я без них?

Пустота, вот и все. Бездонная черная пустота, и черный огонь в ней, огонь боли и мести, зажженный в той жизни. Пусть сейчас он не столь сильно обжигает, он есть, он горит, он тянет меня во тьму, и я послушно иду за ним. Ушла бы… Это Боря наполняет мою жизнь смыслом и светом.

Это он и наш ребенок дают мне возможность жить – и радоваться жизни. Не скалить зубы, ровно волчица раненая, не ненавидеть, а быть счастливой. По-настоящему счастливой, от того, что просыпаюсь рядом с любимым и вижу улыбку в его глазах. Или просто просыпаюсь – и он лежит рядом, и спит, тихо-тихо, и темные волосы его разметались по подушке.

Я плачу по ночам.

Плачу от счастья, плачу от страха, что оно может закончиться, плачу от ярости – еще живы те, кто может отнять у меня все и всех. Кажется, Боря это замечает, но молчит.

Он умный. Он отлично понимает, что не все так легко и просто, но не спрашивает. Знает: если бы это было возможно, я бы все сказала. Все-все.

Я молчу и плачу. Он тоже молчит. Просто утешает меня, если застает грустной, обнимает по ночам, шепчет всякую ерунду, старается порадовать, приносит цветы и сладости, украшения и всякие милые мелочи…

Боренька…

Не переживу, ежели его потеряю еще раз или ребеночка… Не смогу, нет у меня сил таких, я просто женщина, не волхва, сердце у меня не каменное…

Страшно.

Как же мне страшно…

Я знаю, ничего покамест не кончилось, но откуда придет беда?

Жива-матушка, помоги нам!!!

* * *

Михайла за Устиньей так следить и продолжал. Смотрел, ровно ястреб, малейшие изменения в ней подмечал, взгляды ловил, жесты…

Не радовало его увиденное, ой не радовало.

Когда б Устя просто по приказу замуж вышла – был бы у него шанс.

Когда б она на власть да золото позарилась – и тогда мог бы он свою красавицу получить.

Но…

Чем дольше Михайла на Устинью смотрел, тем отчетливее понимал – она своего мужа любит. Вот просто любит, и не потому, что государь он, а потому, что сердце ее так приказало. Пусть государь старше ее в два раза, пусть волосы его сединой тронуло, а все одно, так, как она на него смотрит…

Так сам Михайла на Устинью смотрел.

А может, и не так, в его взгляде голод и жадность были, он Устинью себе получить хотел, а Устя на мужа иначе глядела, всю себя ему отдавала, до капельки. И была в ее взгляде такая беспредельная нежность, что Михайлу аж передергивало.

Как так-то? Почему так вышло, почему она царя полюбила? Ведь не подделаешь, и не за корону она продалась, глаза у нее сияют, и улыбается она невольно, когда мужа видит… Это Федор не понимает, не сможет никогда понять в себялюбии своем. А Михайле такие вещи объяснять не надобно, за время странствий своих он и такое видывал. Только один раз.

В деревню его занесло тогда, шли они мимо, Михайлу и послали молока купить на пастбище. Пришел он, с пастухом поговорил, старик уж, дряхлый, молока продать согласился, сказал, в обед жена придет, так подоит корову да и молочка Михайле продаст.

Ждать недолго было, Михайла остался. Так и увиделось – идет по полю женщина, обед несет и мужу своему улыбается. Смотрит на него, ровно он – ее солнышко светлое, и улыбается, и нет для нее никого другого. И ведь не бояре какие, не купцы, крестьяне обычные, а и пастух на нее так смотрел…

Видно было, давно эта пара вместе, уж и внуки выросли, и правнуков небось на руки взять успели, а смотрят друг на друга, и глаза у них светятся. И Михайла позавидовал впервые – люто, безудержно, мог бы – убил бы! И мог, да ведь людей-то убить легко, а такую любовь не убьешь, не продашь, не купишь, ни угрозами, ни посулами не получишь… Тело получить можно, а свет этот – нет. Вот и сейчас только завидовать оставалось.

Федька, дурак малахольный, об Устинье мечтает. А Михайла точно знал: не будет у нее любви – и свет в глазах потухнет, и Устиньи не будет. А Федор мечтал и хотел, и не об Аксинье были мысли его. Михайла много чего подмечал, видел, слышал… молчал. И снова молчал.

Аксинья не беременна. Это он видит; ежели и плохо ей, то только от близости с мужем.

Царица ждет чего-то.

Варвара Раенская тоже ждет. А еще отомстить за мужа хочет, только вот почему государю? Непонятно сие…

Впрочем, не просто так Михайла ждал и раздумывал. Он уже и коней купил, и выходы из города разузнал, и из дворца, и знал наперечет, кто Любаве служит, кто Борису…

Была у него еще одна задумка.

Когда начнется… вот не сойти ему с этого места, желает царица власти для сыночка своего, идиота бессчастного! Ради власти на все она пойдет, в том числе и на бунт, и на убийство государя… А коли так, неуж она Устинью пощадит?

Никогда!

Так, может, Устинья его как спасителя своего полюбит? Когда Михайла ее от смерти верной увезет? Бабы такое ценят, должна и Устинья оценить по достоинству. Надобно только момент не пропустить верный, а для того смотреть и ждать, смотреть и готовиться…

Устенька, моя будешь! Все одно – моя!

* * *

Сама не ждала, не гадала Устинья, что так-то получится. Борис на троне сидел, людей принимал, выслушивал, а Устя рядом на стульчике маленьком сидела, вышивку на коленях держала. Так сидела, чтобы до Бориса вроде и не дотрагиваться, а тепло его чувствовать.

Народ и смирился уж, даже улыбались бояре. Мол, вот у нас какая государыня, куда иголочка, туда и ниточка, всюду она с мужем рядом, хоть и не по обычаю оно, да пусть уж. Только что поженились, можно молодым простить вольности маленькие. Опять же, государыня себя ведет прилично, выступает чинно, глаза лишний раз не поднимает, разве что на супруга смотрит, в разговоры мужские не встревает, советов государю не дает, в дела мужские не лезет. Знает она свое место, а когда так – можно и потерпеть чуточку. Чай, надоест государыне или государю, так и вернется все на свои места: государь на троне, государыня в тереме, с девками сенными, няньками да мамками.

И все хорошо было, покамест не ударил перед царем челом купец иноземный:

– Государь, когда дозволишь мне лавку открыть? Привез я ароматные масла и воду из Франконии, из Джермана, из Рома самого, надеюсь, будут они и среди ладожских модниц спросом пользоваться.

Борис кивнул, несколько вопросов задал да и разрешил купцу торговать.

Тот поклонился:

– Государь, а это, когда позволишь, скромный дар мой. Не побрезгуй, прими…

Хлопнул в ладоши, да и внесли слуги ларец небольшой, слоновой кости, изукрашенный хитро́. Купец сам его на пол поставил, сам открыл, показывая, что нет в нем вреда, флаконы одни. Открыл флакон, потом другой… запахи по палате Рубиновой пошли…

– Серая амбра, мускус…

Устинье бы хоть нос зажать – не сообразила. А потом желудок враз взбунтовался, да так, что она и охнуть не успела. Не бывало с ней такого ранее-то… волхва ж!

Ан нет, нашлась и на нее управа, кошка мяукнуть не успела бы, а Устинью на колени бросило, наизнанку вывернуло, едва вышивку успела подставить… теперь только выкинуть ее. Да и не жалко, все одно не умеет она вышивать, держала просто потому, что прилично сие.

Купец побледнел, попятился.

Борис с трона вскочил, жену подхватил:

– Устёнушка! Что ты…

– Все хорошо, любый мой, бывает так…

Не только Борис все понял, ра́вно и остальные сообразили, в улыбках расплываться начали. Один боярин, второй, там уж и купец сообразил что-то, заулыбался робко, боярин Пущин тишину нарушил:

– Государь, никак, радость у нас?

Устя лицо на плече у Бориса спрятала от смущения, ресницы опустила, да уши-то не заткнешь.

– Непраздна государыня, все верно, боярин.

– Радость-то какая, государь!

И то… с Маринкой, стервой сухобрюхой, поди, десять лет прожил, как бы не больше, – и никого, а с Устиньей и полугода нет еще, и непраздна уже государыня. И сомнений нет ни у кого, чай, она от царя лишний раз на шаг не отходит, какие уж тут любовники, все напоказ, и ночью вместе они…

Радость?

Еще какая радость-то! Всем, окромя Устиньи самой, надеялась она до шестого месяца помолчать, пока живот на нос не полезет, так нет ведь! Привезли тут… вонючек!

Впрочем, Борис виду не показал, купцу рукой махнул:

– Ладно… за весть такую… торгуй беспошлинно год!

Купец в благодарностях рассыпался, а Борис жену подхватил поудобнее да и понес в покои свои. Поговорить им надобно было. Шел он по коридору, а за спиной их шум нарастал, по палатам царским словно волна приливная расходилась: непраздна государыня… наследника ждет… царевича.

* * *

– Устёна, хорошо все с тобой?

– Да, Боренька. Не ждала я, что так получится, но все не предугадаешь, чай, не боги мы, люди…

– Что ж, Устёна, теперь, когда знают все о тайне нашей, что делать будем?

– Прабабушку я попрошу ко мне переехать. Когда не знал никто, мне опасность и не угрожала, а теперь стеречься придется. От клинков ты меня оградишь, а от яда да порчи мы с ней уберечься постараемся.

– Словно в осаде, в доме своем!

Устя мужа по руке погладила, приобняла легонько.

– Боренька, всяко в жизни бывает, потерпеть надобно. Просто потерпеть…

Борис и сам понимал, что выхода другого нет, Федора отослать – и то не дело. Друзей надобно близко держать, врагов еще ближе… Сейчас хоть на глазах все, а что они без пригляда начнут делать – Бог весть!

– Хорошо, Устёнушка, будь по-твоему.

– Боренька, чуть переждать надобно, беда близится, чую, злом по Ладоге тянет, вода о плохом шепчет… Скоро все устроится, а покамест стеречься будем.

Борис кивнул мрачно.

Все они понимали, только выбора покамест не было, ждать придется. Ждать, наблюдать, врагу зубы ядовитые вырывать, уж части нет, а что-то и осталось. Ничего, с Божьей помощью дело и сладится, ребенок еще родиться не успеет.

И Устя понимала, и Борис: сейчас зашевелятся гадины, на свет выползут, им ребенок этот что нож острый. И когда получится все… должно получиться.

А иначе… Борис о том и не знал, и не узнает, а Устя себе поклялась: ежели Любава до рождения ее малыша не денется никуда, она сама ее убьет! Возьмет грех на душу…

Нельзя так-то?

Но и Любава ее не помилует. Потому и Устя не дрогнет. Трудное лето впереди будет…

* * *

– МАТЬ!!!

Федор орал, что тот лось в гоне. И до него новость дошла, ровно топором ударила.

– Чего ты кричишь, шальной? – Любава сыну вольности спускать не собиралась. – Что тебе не ладно, что не складно?

Федор глазами так вращал – сейчас приступ очередной, кажись, начнется. Ан нет, на что-то и Аксинья сгодилась, не сорвался, заорал только:

– Мать! Беременна моя Устя!!!

– Не твоя покамест!

– БЕРЕМЕННА!!!

– Так замужем она, чего ж удивительного?!

Федор слюной так брызнул – царица поморщилась, утерлась даже. Сынок на то и внимания не обратил.

– Ты ее мне обещала!

– И слово свое сдержу.

– А ребенок?!

Любава усмехнулась хищно, зло…

– А что тебе тот ребенок? Устинья, когда не захочет его лишиться, все для тебя сделает. Любить будет, пятки целовать.

Федор ровно на стену налетел, так и остановился.

– Че-го?!

– А ты что думал, Феденька?

– Не понимаю я тебя, мать…

– Так сядь да объяснить мне все дай. Садись-садись, разговор серьезный будет.

Федор сел, послушался и не ведал, что их Варвара Раенская слышит. Любава знала, но от наперсницы тайн не было у нее. А вот о Михайле никто не знал. А Михайла опрометью вниз кинулся, в чулан с дымоходом, приник к нему, в слух превратился.

– Феденька, то, что Устинья непраздна, для нас ровно подарок. Вот представь себе: умирает Борис от удара, так, к примеру. Что Устинья сделает, чтобы ребеночка своего сберечь?

Федор и не колебался даже:

– Все сделает.

– Так и смотри. Когда Бориса не станет, мы можем Устиньиного ребеночка за твоего выдать.

– Почему тогда попросту мне на ней не жениться?

– Потому как не поймет никто. Сам посуди, ежели Аксинья умрет, а ты сразу на вдове брата своего женишься, даст ли патриарх согласие?

– Ты попросишь – даст.

– Народ все одно не поймет. Слишком уж быстро это будет. А ежели добром… Пойдет за тебя Устинья?

Федор и задумываться не стал:

– Пойдет.

Любава так расхохоталась, что фырканья заглушила, и Варвара не сдержалась, и Михайла чуть головой о дымоход не ударился. Вот же болван самоуверенный!

Какое – замуж?!

Да Устинья до него по доброй воле палкой не дотронется, не прикоснется! Не то что не люб ей Федор – отвращение вызывает! Все это видят, кажется, кроме самого Федора!

А ведь… и Михайлу не любит она. И так на минуту мерзко Михайле стало, передернуло даже. Такой он себя мразью почувствовал, и этим на все плевать – и ему тоже? Он такой же, как они? Но думать некогда было, слушать надобно!

– Не льсти себе, сынок, один ты не видишь, что Устинья мужа своего любит до беспамятства!

Федор напрягся, кулаки сжал:

– Нет! Приневолил ее Борька, родители приказали! Моя она!

Поняла Любава, что не переубедит сына, рукой махнула.

– Ты мне всегда верил, Феденька, вот и в этот раз поверь. Хочешь ты Устинью, так сделай, как я говорю, тебе еще страной править, нельзя законы нарушать.

– Я новые напишу!

– Покамест не напишешь. Не тревожь болото прежде времени, меня послушай!

– Слушал уже – и что?! Устя от другого дитя носит! Это мой ребенок должен быть! МОЙ!!!

– Не ори на меня! – Когда хотела, Любава и медведя бы одним голосом остановила, куда там бедолаге Федору? – Мал еще голос на мать повышать! Сядь и слушай! Выбора нет у меня: когда не сделаем, что задумано, я в монастырь отправлюсь, а ты за Урал-камень! Нравится тебе это?!

– Нет.

– А все к тому идет! Не знаю, как так получилось, а все же! Устинью пришлось Борису отдать, Аксинья не затяжелела, брата моего убили, дядю твоего, Платона…

– Так ведь просто…

– Убили. И еще нескольких людей моих, о которых тебе неведомо. Постепенно от меня кусочки отрывают, не знаю кто, а только на том не остановятся. Как меня свалят, так и тебя из палат царских попросят, и будешь ты с Аксиньей век вековать в тайге, на горе!

– Не хочу.

– И я не хочу. А Борька к тому ведет…

– И что ты предлагаешь, матушка?

– Убить его. Вот и все.

Федора предложение не ужаснуло, не вскинулся он с криком: «Братоубийство!», не ощутил себя Каином. Он и Бориса-то братом не видел, скорее соперником за наследство отцовское.

– Как, матушка?

– Уже пробовали. – Любава поморщилась: признаваться неохота было. – Не вышло ничего.

И про Данилу не созналась она, хоть и догадывалась о причине смерти его. Когда Данила узнал, что собираются в Россе на волю заразу выпустить, он и возмутился. Отказался, тем и приговор себе подписал.

Кто б его опосля такого в живых оставил? Уж точно не Орден! В таких вещах либо ты со всеми общей тайной, общей грязью повязан, либо тебя под камушком положат, потому как одно слово, и… узнай люди росские, кто на них заразу напустил, они же в клочья порвут! И кто хочешь порвет…

Отказался?

Тут тебе и конец пришел, боярин…

Любава на все согласилась, ей плевать было, сколько черни помрет, когда она за то на престол сядет. Ладно, Федор, да разве важно это?

Данила порядочнее оказался. Она про то догадывалась, но точно не знала, да и не хотела. К чему? Она ведь брата любила, как могла, а мстить за него ей сейчас не надобно.

– Не вышло?

– Неважно это сейчас, – остановила Любава сыночка. – О другом подумай. Сейчас по Ладоге в город корабли поднимаются, на них верные нам люди, их Руди привел.

– Так…

– Как придут они, дадут мне знак, тогда мы помочь должны будем магистру де Туру. Его надобно будет в палаты царские впустить… чтобы Бориса убили.

– Я и сам могу.

– Можешь, да ни к чему тебе такое.

Федор глазами сверкнул:

– К чему! Сам хочу! На ее глазах, чтобы видела, чтобы помнила…

– Ребенка потеряла, сама от кровопотери умерла, так, что ли?

Федор как стоял, так рот и открыл, сильно окуня напоминая. И глаза глупые хлопают.

– А… и так бывает?

– Еще как будет. От такого и здоровому поплохеет, а Устинья все ж ребенка носит. Вот и скинет его на руках у тебя…

– Моего ро́дит, я ей сделаю.

Любава только глаза закатила. И продолжила далее в разум к Федору, как в стену глухую, стучаться. Хоть как…

Хоть что…

На том и сговорились.

В названное время отвлечет Федор Устинью, к сестре ее позовет, скажет, Аксинье плохо. Борис один останется, к нему убийцы придут. Спервоначала государя убьют, потом тех вырежут, кто ему особо верен, а с рассветом объявлено будет, что государь ночью от приступа сердечного умер, жена его от горя ребеночка скинула, в монастырь собирается, а Федора – на царство.

На одну Ладогу пришедших рыцарей хватит, а остальная Росса… Да кому какая разница, кто там на троне? Не давили б налогами да пошлинами, а как царя зовут, то-то крестьянам разница! Росла бы репа лучше…

Федор слушал, кивал, соглашался – и думать не думал, что подслушивают их разговор… Впрочем, только Варвара одна. Михайла самое важное для себя услышал, ухмыльнулся, рукой махнул:

Когда так…

Получит он свою красавицу! Свою любимую, радость свою… обязательно получит. Скоро уже.

А ребенок… так и что? Михайла, чай, не Федор, подождет он немного, зато потом Устинья и благодарна будет, что спасет их обоих Михайла, и щенком ее хорошо держать можно будет. Бабы – они детей своих любят, пригрози, что на воспитание кому отдаст, – все сделает, чтобы чадушка не лишиться. Осталось момент угадать, ну так…

Говорите, магистр де Тур?

Корабли вверх по Ладоге поднимутся?

Благодарствую, дальше я и сам все узнаю.

А еще…

Недооценил Михайла силу желания Федькиного, да и как оценить такое-то? Это ж безумие, одержимость, иначе и не назвать! А потом им с Устей нельзя будет в Россе оставаться, надобно будет в другую страну уезжать. А для того и еще кое-чего предпринять надобно.

Подумал Михайла еще немного, да и отправился к иноземцам. И среди них честные люди есть, только мало их. Ничего, он и не такую редкость разыскать может!

* * *

Рудольфус Истерман на Россу смотрел едва ли не с умилением. Вот не думал, не гадал, а соскучился. Действительно соскучился.

Сам не понял как, а страна эта ему в сердце вросла. Вроде и не такая она, как родной Лемберг, слишком вольная, дикая, сильная, а все ж везде без нее плохо. Приспособиться можно, стерпеть, пережить – любить так уж не получится. Понял Руди, что любит эту страну, и за то ее еще больше возненавидел.

Как так-то?! Как ему эти ели и березы в сердце влезли, как снежные поляны ему милы стали? Рыцари морщатся, в плащи теплые кутаются, Руди на палубе стоит, на берега, мимо проплывающие, смотрит, радуется. Холод?

Да какой это холод, вот зимой, когда птицы на лету замерзают и падают, – то холод.

Еще и магистр с дружком своим… Дэни все же попробовал Руди глазки построить, магистр его за этим занятием застал, и они вначале шумно ссорились, а потом каждую ночь мирились… днем не могли! А Руди как спать?