Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 331 (всего у книги 348 страниц)

– Может быть.

– Но ежели чуешь ты недоброе, схожу я, с Божедаром поговорю, пусть в готовности будут. И рощу защищать готовятся, и… может, кого сюда, в палаты провести?

– Бабушка! Ты что?!

– А что не так, Устенька? Что я такого страшного предлагаю?

– Ну…

– Илюшка пусть в роще побудет, я же тебя знаю. Когда случится что непредвиденное, ты между мужем и братом разрываться будешь. А там за ним Добряна приглядит.

– Бабушка, и ты бы…

– Я свое уж отжила, Устенька, может, лет десять мне осталось. А может, и того не будет… Думаешь, сложно мне их ради тебя отдать? Ради семьи своей?

Устинья молча бабушку обняла. Скатилась слезинка, капнула, побежала за ней вторая… Агафья отстранилась, лицо Устинье вытерла, пальцем погрозила:

– А ну, не смей! Мне еще праправнука на руках подержать надобно, потом уж уходить буду!

Устя слезы стерла, улыбнулась поспешно:

– Да, бабушка.

– То-то и да. Пойдем подумаем, сколько человек нам надобно и откуда враг прийти может.

Глава 6

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Ночь на дворе, а я сижу и вспомнить пытаюсь.

Малейшие детали из той, черной жизни! Следы, разговоры, взгляды… ведь не в подземелье я жила, что-то видела, слышала…

Вспоминается нехотя, ровно сквозь мутное, грязное стекло, но кое-что…

Вот Федор садится на трон первый раз. И я присутствую в той же палате, Любава меня всегда за собой таскала на такие торжества, а я их ненавидела.

Почему таскала?

А вот на этот вопрос я ответ нашла. Федор, получив мою девственность, мою кровь, от меня просто силой подпитывался. Потому и в припадке не падал, не бился, я его уравновешивала, не давала в безумие скатиться. И видела я достаточно многое, просто не размышляла, не понимала, сейчас и за это себя не виню. Для сравнения – как Федор ко мне присосался, это получилось вроде кровопотери. Постоянной, непрерывной, а заодно еще и болезненной. Конечно, мне не до жизни было, из меня постоянно силы высасывали, самоё жизнь, я и не думала ни о чем. Жила, ровно кукла механическая, марионетка с ярмарки.

Потом уж, в монастыре, в себя приходить начала.

Оказывается, нельзя человека досуха высосать… хотя, может, и можно, мне повезло просто. Свекровка моя умерла, а Федор без ее руки вовсе берега потерял, ну и… меня, словно шкурку от винограда, выкинул, себе новую девку нашел. Ее, наверное, тоже выпил до дна.

Сейчас уж не так важно это. Другое важно.

Вот коронация…

Вот дума Боярская…

А вот… иноземцы.

Головы коротко стриженные, морды бритые, оружие непривычное, но на коронации именно они – почетный караул. Вроде бы и одеты они по-нашему, но сейчас, воспоминания вызывая, – нет, не наши это. Оружие у них привычное, потому как… боялись?

Опасались чего?

Случись бунт какой или беда, непривычным оружием воевать тяжелее, потому оружие взяли привычное. А вот одежда… Я пытаюсь картины из памяти вытащить, понимаю, что все верно.

Плохо она на них сидит, не привыкли они к такому. И морды бритые, кое-какая щетина на них есть, но видно, что недавняя, неопрятная такая…

И волосья стриженые, они под париками все такие, у них и волосы плохие, и стригут они их как можно короче, чтобы вшей видать было. Фу, одним словом.

То есть иноземцы были у нас. И Федор их сам в Россу привел, и полагался на них… Вот Истерман стоит неподалеку от трона, почти рядом, сразу за Любавой, руку ей на плечо кладет, царица к нему оборачивается, слова выслушивает, обратно поворачивается, Федору их передает.

Федор на чужих клинках на трон уселся.

Могло быть такое?

За власть Любава кого хочешь убила бы, а уж помощью иноземцев воспользоваться – и задумываться нечего! Скорее, она надеялась воспользоваться да и выкинуть их. А они?

А они такие же.

За власть и убьют, и продадут, и предадут – чего тут размышлять? Вот и предали.

И то, как-то резко свекровка заболела и померла подозрительно быстро. Пару дней и понадобилось… а ведь мы не в Ладоге были тогда! Как раз в монастырь на богомолье поехали – зачем?

Там она и слегла, там и преставилась, пары дней не прошло. Федор прилетел, да поздно было, куда уж тут! Попрощаться и то не успел!

На меня орал, весь бешеный был, ударил даже, а мне и все равно было. Я так радовалась, что померла эта гадина! Безумно радовалась!

А ведь ежели подумать – могли ее выманить подальше от столицы да и удар нанести?

Могли.

Именно потому и выманили, чтобы Черная Книга не помогла, чтобы не успели ею воспользоваться. На Ладоге-то Любава мигом бы брата позвала, а не то ведьму, родственницу свою. А в монастыре? Да еще в десяти днях пути от столицы?

Кого там позовешь, что применить сумеешь?

Видать, так оно и получилось, то ли Федор, то ли сама Любава иноземцев в Россу позвали, надеялись их в своих интересах использовать, а оказались сами в дураках. И то… судя по тому, что я слышала в монастыре, Федора иноземцы подмяли. Истерман им правил, как хотел, поворачивал то направо, то налево, а за ним, наверное, и остальные?

То земли Федор уступит, то вольности какие даст, то иноземцам землю покупать разрешит, чинов назначит… много чего было! Слишком много…

Могло случиться.

Когда Бориса не стало, не все Федора поддержали. Вот он чужими силами и попользовался, на чужих клинках на троне сидел, да неустойчиво.

Детей не было у него… до самой последней моей минуты не было. Бабушка так и сказала, что детей он иметь не может.

Видимо, в той жизни для меня ритуал провели, а потом не хватило у меня на двоих клещей сил, скинула я ребеночка и боли не ощутила даже.

Но речь не о ребенке том сейчас. Другое интересно – пришли в Россу иноземцы. Вот и сейчас… могут. Не просто так они ведь шли, Любава с ними договаривалась, вот и сейчас явятся, не задумаются. И в тот раз…

А ведь когда Борю убили, они сразу во дворце оказались. То есть… могли государя по заказу убить? Все рассчитали, подгадали, удар нанесли, тут же чужаки во дворец вошли, кое-кого вырезали… Да, умерло тогда несколько бояр, было такое, помню. У боярина Репьева дом загорелся, выскочить не успел никто…

Сам ли загорелся? Или помогли?

Боярина Пущина удар хватил. Вроде как и возраст у него, но… это я в той жизни не ведала, что он к вдове одной похаживает, на тридцать лет моложе, и что ребеночка ей сделал… Какой уж там удар!

Тоже могли поспособствовать.

Значит, пришли, потом убивают Бориса, убивают тех, кто к нему близок, тут явно Любава подсказала, гадина, Федор на трон садится, и первое время его иноземцы стерегут. А когда подумать…

Не с неба ж они в Ладогу упали?! Как они могли в город попасть?

Караваном? За купцов себя выдать?

Да нет, кораблями. Легко и просто, по воде прийти, оружие с собой привезти. И… Ладога вскрылась. Сейчас и могут прибыть, и ударить могут.

Кстати, в той, черной жизни Макарий Любаву поддержал. Но тогда выбора не было у него, а сейчас Борис здоров, женат, я непраздна… Мог патриарх отказать родственнице?

За что и поплатиться мог.

Ох, что-то уж вовсе я в размышления ударилась. Это ни к чему.

А вот что стоит сделать, ежели все, что могла, я припомнила?

А несколько вещей.

Первое – в порту дозор поставить. Может и так быть, что корабли не в город придут, рядом остановятся. Может быть.

Но в порту на всякий случай пусть кто-нибудь подежурит.

Второе – своих людей на заставах разместить. Ежели враги не в городе остановятся, а сюда просто придут, кто-то должен дать о них весточку остальным.

Третье – рощу защитить и Добряну.

Четвертое – на всякий случай и правда человек десять чтобы во дворце были. Воинов. Лично мне и Борису преданных.

Ладно, дело не в преданности, а в том, чтобы нас они защитили, ежели нападет кто. Чтобы дали нам пару минут в подземный ход уйти… ох!

А ведь Любава их тоже наперечет знает!

Ей супруг тоже наверняка и ходы показывал, и выходы, и знает она их, и провести кого-то в палаты может, не задумается. Даже и сама не пойдет, Федору прикажет.

То есть туда убегать нельзя будет?

Нет, нельзя.

А что делать тогда?

Надобно придумать что-то, только вот что? С Борисом посоветоваться надо.

Я посмотрела на мужа.

Борис спал, подложив под голову обе руки, челка ему на лоб падала, и таким он сейчас выглядел спокойным, открытым, домашним… сердце защемило.

Не отдам!

Никому не позволю его тронуть, вред причинить!

НИКОГДА!!!

Сама костьми лягу, но Боря жить будет и дальше!

Словно мой взгляд почуяв, муж шевельнулся, недовольно рукой рядом с собой провел, глаза приоткрыл:

– Устёнушка?

Я тут же к нему скользнула, рядом вытянулась, за шею обняла.

– Боренька, здесь я.

– Не спится, радость моя?

– Луна, наверное…

– А я сейчас женушку свою убаюкаю, вот так, ко мне иди…

Боря шептал ласковые слова, гладил меня, и я млела, купаясь в тихом, невероятном счастье.

И знала, что буду защищать его до последнего.

Под сердцем мягко горел черный огонь.

Он ждал своего часа…

* * *

– Стой! Кто идет?

Велигнев остановился послушно. Ну, коли спрашивают? Языки он хорошо знал, в том числе и лембергский, выучил за века жизни.

– Человек божий.

– Монах, что ли, странствующий? Или этот… паломник? – задумался один из стражников.

– Какая разница! Смотри, хоть и седой, но жилистый, сгодится в рудник, породу откатывать!

– Да ты что, он там сдохнет за два дня.

– В отвал сбросят. Мейр сказал – грести всех, кого не хватятся, руду добывать надобно, а с магистратом он не договорился, те цену большую заломили за каторжников…

Велигнев спокойно стоял, слушал разговор.

Рудники?

Ой как интересно… И туда всех с дороги заворачивают? А там – в отвалы?

Очень даже любопытно.

Стражники тем временем пришли к соглашению.

– А ну, монах, скидывай котомку, а сам руки протягивай, свяжем, чтобы не сбежал.

– Да я и так не сбегу, сынки, куда уж мне, стар я, и ноги у меня не те, что прежде…

Стражники явно не поверили.

– А ну, дед…

Острие ржавой пики недвусмысленно было направлено в живот волхва. Ну, когда так… Велигнев людям не мешал совершать ошибки. Вот послушали б его эти двое, спокойно, без веревок и суеты, до рудника проводили скромного волхва – и не пострадали бы. Почти…

Может, животами помаялись бы с годик или два. А теперь – не обессудьте.

– Слепота.

Велигнев ладонь в воздух поднял, словно что-то толкнул к стражникам. И спустя секунду те завыли, за глаза схватились, такие выражения полились, что у волхва возникло желание им еще и немоту добавить.

Сдержался.

– Ноги…

Когда тебя ноги держать перестают – страшно. Вот стражники и выли от страха, и корчились, но на вопросы Велигнева ответили.

Где рудники?

Да недалеко тут, может, день ходьбы. На север, там холмы угольные, вот в шахтах люди и работают, уголь рубят, и работы там много. Нанимать людей дорого, с магистратом не сговорился мейр, так что заключенных не получит, остается вот так… ловить на большой дороге, кого не хватятся, а и хватятся – сильно не поищут. И в рудник.

Велигнев долго не думал.

Отойдет он ненадолго с дороги, вот сюда, на север. Чай, не беда на день задержаться, поздороваться с местным хозяином. И волхв решительно свернул на север.

А стражники?

Так и остались.

Надолго приказа Велигнева не хватит, может, на сутки, не более, но сколько и чего за это время переживут и передумают стражники?

То-то же… наука им будет и урок впредь. Если вообще живы останутся и не прибьет их никто.

Впрочем, их жизни более волхва не интересовали.

Прогуляется он к шахте, посмотрит, как уголь добывают. А потом – в Орден. Там его точно заждались.

* * *

– Дикое место!

Магистр де Тур с отвращением оглядывал небольшую бухточку. Четыре галеры в ней как раз уместились. Впритык, конечно, без удобства, ну да ладно, зато не в городе, не в порту. Там бы их сразу заметили, опять же, таможня…

Руди чуточку удивленно посмотрел на магистра.

Какое же это дикое место?

Есть место, чтобы причалить, есть дорога, по ней даже телега проедет спокойно… Дикое место – это то, до которого вообще добраться нельзя. Или выбраться из него.

– Магистр, это Росса, тут везде леса.

– И так безумно холодно.

Руди и этого не понимал. Какой холод?

Река вскрылась! Весна уже, он даже шапку не надевал, а магистр кутался в тяжелый плащ и поеживался.

– Магистр, я завтра с утра отправлюсь в столицу, узнаю, все ли готово.

Руди-то голубя выпустил, но сам весточку таким образом получить не мог. А как?

Голубю надобно лететь в определенное место, он человека по всей Россе искать не будет.

– Хорошо. Мы как раз день отдохнем, устроимся тут удобнее и будем готовы выступить в любой момент.

– Хорошо, магистр. Отсюда очень удобно, ежели верхом, тут до Ладоги почти полдня, а если пешком, напрямик через лес, то часа два.

Лошадь – создание хрупкое и благородное, она не везде пройдет по местным буеракам и оврагам, а человек… Человек где не пройдет, там пролезет. Просочится.

Так что магистр кивнул Рудольфусу и принялся смотреть на берег Россы.

Окружающий мир не радовал, хотя, безусловно, он был красив.

Берег реки, снег, который еще не потаял, высокие деревья – сосны и какие-то другие, в естественных науках магистр был не силен и дуб от осины отличил бы только по желудям, – черные голые ветки и синие прогалины снега.

Как это все… неуютно для человека культурного и образованного! То ли дело родной Лемберг!

Там-то лесов и не найти, поди… Может, два или три на всю страну! Надо же знатным людям где-то охотиться?

Выезжать, лис травить… Волков или медведей? Да их в Лемберге, поди, и не видели сто лет! А тут смотришь на эти чащобы, и дрожь пробирает! Страшно же!

Дикая земля, дикие люди…

Но магистр Эваринол приказал, и Леон повинуется. Он готов и приплыть в эти страшные места, и оставаться здесь, пока они не станут более цивилизованными, и убивать по приказу.

Ах, как тут тяжко без привычных развлечений! Без балов, без охот, без изящного обхождения…

Придется немного потерпеть.

Во имя Ордена!

* * *

После покушения Добряна сторожиться стала. Страшно ей было, все ж не мужчина она, не воин, пусть и два десятка воинов при ней постоянно, а только не упредили б тогда нападение – и легли бы все. И рощу б подожгли, хватило бы у татей силы.

А Добряне покамест умирать нельзя, она себе еще преемницу не подготовила. Никак нельзя…

Что волхва может?

А многое. До Велигнева далеко ей, недра земные не сможет пошевелить она, да и ветрами не повелевает, к примеру. Разве что в роще своей попробовать может, и то получится ли? А вот звери да птицы ей завсегда помощниками были. Про то и в сказках сказывается, просто мало кто о том задумывается. А тем не менее призывает волхва, или Баба-яга, кого уж там сказочник приплетет, зверей да птиц разных, расспрашивать начинает…[113]113
  См. русские народные сказки.


[Закрыть]

Как водится, самый последний зверь, коий долго отсутствует, и знает то, что герою надобно.

Вот это Добряна и могла сделать, даже и усилий прилагать не требовалось ей. Разве что не сказка это, и не станут птицы да звери лесные человеческими голосами говорить, мыслить, ровно люди. А вот ежели что новое, недоброе в лесу появится, обязательно они о том скажут.

Волка этого знала Добряна, сама ж ему две зимы назад лапу лечила, когда попался он в силок еще сеголетком… Вот и шрам приметный… Идет, смотрит серьезно. И не голод его сюда привел, шерсть вон лоснится, и знает Добряна, что у него логово есть и волчата… не ради еды он в роще. А зачем?

Подошел зверь лесной так близко, что Добряна запах его почуяла, звериный, дикий, морозный, нос ей в руку вложил, в глаза заглянул.

А у волка глаза умные, желтые, ровно вино драгоценное замерзло… Смотрит зверь, и волхва в его глаза смотрит. И видит то, что он видел.

Бегал волк за пропитанием, а как мимо Ладоги-реки бежал вниз по течению, там корабли стоят. Конечно, не думал о них волк, как о галерах, да и людей признать не мог, просто видел – лодки большие, деревянные, весла торчат, людей в них много, люди металлом пахнут остро, и не только железом каленым, а еще и опасностью.

Хищник хищника завсегда распознает.

Вечор дело было…

Поблагодарила Добряна зверя за службу, кусок мяса парного дала, тот в логово свое потащил добычу, а Добряна руки подняла, птиц к себе кликнула… Часа не прошло, метнулись птичьи стаи туда, где волк людей видел. А еще через три часа смотрела волхва и птичьими глазами. Кое-кто из птиц у кораблей остался, наблюдал за людьми незаметно, а остальные к ней вернулись.

Рассматривала Добряна галеры то с одного бока, то со второго, а потом одна из птах приметливых на щите у парня отметку заметила. Коричневый крест на алом фоне.

Герб Орденский.

– Вот к нам кто пожаловал…

Вроде и тихо волхва говорила, а роща отозвалась гневу ее, листвами зашумела, ровно волна по деревьям прошла. Долго волхва размышлять не стала, Божедара она сразу же позвать попросила, как только о чужаках услышала. Вот и сидел богатырь, сок березовый попивал, о своем думал…

– Орден Чистоты Веры к нам пожаловал.

Божедар сок допил, рука не дрогнула. И кубок в снег поставил спокойно, ровно…

– Вот даже как. И много их, волхва?

– Птицы считать не умеют. Четыре корабля, галеры, а уж сколько на них… и не идут они в Ладогу. Остановились в бухте по течению пониже города.

– Интересно как!

– Да и мне интересно, не сюда ли они ладятся?

– Разузнаем. Человека пошлю. – Божедар линию речную нарисовал, примерился… – Где они, хозяюшка? Не подскажешь ли?

– Будь ласков. Здесь гости незваные расположились, волк сказал, – Добряна носочком сапожка показала.

– И людей позову, и встретим негодяев как положено, – успокоил ее Божедар. И ушел, какого-то Юрку окликая.

Добряна ему мешать не стала. Когда так… неужто она не найдет, чем гостей встретить да приветить? Широка река Ладога, много кто в ней водится… а и лес широк. Не хотелось волхве зверей да птиц губить, а только когда выбор между ней и диким зверем стоит… Надобно бы волков попросить, чай, не откажут ей несколько стай, пришлют сюда пару десятков хищников серых. И медведей посмотреть, голодные они по весне, злые, а тут столько мяса, да сами придут.

Птицы, опять же…

Думаете, птички – это так, крылышки и лапки? Ой, зря вы так думаете! Даже обычный ворон может человека серьезно ранить. А есть и беркуты, и сарычи, и филины с совами… Не надо брать в расчет дроздов и зеленушек, синиц и крапивников, те человека не убьют. А вот сова – может. Планирует она тихо, совершенно неслышно, а когти у нее острые. И клюв…

И беркут может человека убить, и даже ворон может, а уж про соколов и вовсе молчим[114]114
  Автор не врет, бывали разные случаи. И я не про орнитоз, у названных птиц действительно сильные крылья, а клюв и когти позволяют наносить кровавые раны. Выбить глаз, разорвать сосуды… вполне. С соколами и на волков охотились.


[Закрыть].

Божедар своими делами займется, а Добряна и свое воинство на подмогу позовет. Пока соберутся звери-птицы, время и пройдет помаленьку. Опять же, кораблями заняться надо бы…

Думаете, неразумны рыбы?

И такие есть, а есть и те, кто волхву поймет и выслушает. Несколько сомов, к примеру. Они звери большие, старые, Добряна им найдет чего предложить. Корабль они не потопят, конечно, но ежели враги куда на лодках отправятся – не все лодки до земли доберутся.

А люди…

Кто доберется, а кто и нет. И вода покамест ледяная, Ладога только вскрылась, и рыцари на себе железа много носят, и сом зверюга сильная, человека может в воду утянуть запросто. И утянут, и под корягой оставят, сомы тухлятину любят. Им пропитание, а Божедару меньше заботы.

Рыцарей жалеть?

Не сделает Добряна такой глупости!

Они сюда не грибы собирать приплыли, вот и она милосердия не проявит, не хватало еще! Это по новой вере, христианской, врага простить да пожалеть можно, а Добряна – волхва.

Может она врага простить, еще как может, когда станет он лесным перегноем, и не ранее, когда вреда никому причинить не успеет. Так-то она и прочих простила…

И рыцарям Ордена поделом будет! Не стихи читать они на Россу пришли, тут навек и останутся.

* * *

– Михайла? Чего тебе?

Устя по саду гуляла, воздухом дышала. Прабабушка с утра убежала, Борис с Боярской думой заседал, а Устя погулять решила. Воздуха хотелось.

Казалось ей, что стены давят, что воздух вокруг сгущается, что тяжело ей… Понимала Устя, что просто предчувствие у нее дурное, да отвлечься не могла. Хоть по саду пройтись, подышать, все легче будет. Тут ее Михайла и нашел, кашлянул, подходя.

Устя не испугалась.

Убить она его может в любую секунду, это понимала она. И сила ее послушается, только рада будет. Михайла и Федор – двое людей, которые у нее крик ярости вызывают.

До… до обморока.

Так бы и кричала, и билась, и убила – не жалко! До сих пор!

За себя и за Верею, за две жизни, которые серым прахом осыпались на пол темницы.

– Устя… поговори со мной. Пожалуйста.

И таким потерянным выглядел сейчас зеленоглазый наглец, что Устя… нет, не пожалела его, а, скорее, решила сразу не гнать. А вдруг что полезное скажет?

Не сказал.

Рядом пошел, смотрит, ровно собака побитая.

– О чем с тобой поговорить, Ижорский?

– Да хоть о чем… мне твой голос слышать в радость. Скажи, счастлива ты?

На этот вопрос легко ответить было, Устя и не задумалась.

– Да. Счастлива.

– И мужа любишь…

Михайла не спрашивал, утверждал.

– Люблю. Боря – жизнь моя и дыхание, его не будет, и я умру.

– Умрешь… Устя, ведь старше он, и собой нехорош, и…

Устинья только головой покачала:

– Михайла, ведь молода я и собой нехороша…

– Устя!!!

– То-то и оно, Михайла. Тебе одно кажется, мне другое. Но когда слышишь ты меня – пойми. Не ты плох, не я хороша, а просто так вот сложилось. Люблю я другого человека, всю жизнь свою люблю, даже убьют меня – все равно это во мне останется, на костер взойду с его именем на губах.

– Бориса? И никак иначе не получится?

И так Михайла это спрашивал, невольно Устя глаза подняла, посмотрела на него.

Глаза в глаза.

Что изменилось в зеленых омутах? Что в них дрогнуло?

А ведь ничего удивительного, в подземелье Устя с другим Михайлой говорила, взрослым, избалованным, пресыщенным, огни и воду прошедшим. И, безусловно, жестоким. Ни с кем и ни с чем не считающимся.

А сейчас…

Многое этот Михайла видел и сам убивал, а все ж таки человеческое еще было живо в нем. И любил он искренне, не стала еще любовь безумием, одержимостью, и взаимности хотел добиться искренне.

– Да, Миша. Прости, не могу я иначе, сердцу не прикажешь.

И так это было сказано… Не было в словах Устиньи жалости, от нее бы попросту взбесился парень. А было смирение перед судьбой.

Вышло так.

Жива-матушка дорогу проложила, узелки завязала на кружеве судьбы, и никак их не обойти, не избежать. Люблю – и все тем сказано.

И тем больше была ее уверенность, что пронесла уже эту любовь Устинья через всю свою жизнь несчастливую, что не лишилась ее ни в палатах, ни в монастыре, и на плахе бы только о нем думала. Знала она, о чем говорила, и Михайла услышал ее. Может, в первый раз и услышал.

Что хотелось сказать Михайле? Что сделать? Или просто на колени пасть, волком лютым взвыть от безнадежности? Любит, любит он эту женщину, а она другого любит и, судя по словам ее, по глазам, по сиянию мягкому, с той же силой. Не будет Бориса, и ее не будет. Может, жить она и останется, ребенка ради, да только оболочка пустая получится, кукла с глазами, которая только что существовать будет. Не жить даже.

Существовать, дни свои проклинать, а может, и с моста головой кинется, в глазах Живы-матушки то не грех. Это у христиан самоубийство не дозволяется, а по старой-то вере просто все. Род тебе жизнь дал, ты в ней и властен. И ежели считаешь, что нет другого выхода…

А для Усти его и нет, по глазам видно.

Но почему не он?!

Почему другой?!

ЗА ЧТО?!

Такая боль Михайлу скрутила, что он и ответить ничего не смог, махнул рукой да и пошел себе прочь по дорожке, ногами ровно столетний старик загребая. Злое дело – любовь.

* * *

Пауль Данаэльс хорошо утро проводил, кофе попивал у окошка. Местные его не понимают, говорят, пакость горькая – дикие люди! Хотя и сам Пауль кофе не слишком любил, но и горький напиток, и полупрозрачные чашечки из дорогого чиньского фарфора, и сам ритуал – это все было ниточкой, коя его с родиной связывала. На Россу Пауль зарабатывать приехал, а сердце его в Лемберге как было, так и осталось. Когда Господь милосерден будет, Пауль старость в Лемберге встретит. В своем домике, с садиком яблоневым, со служаночкой симпатичной. А Россу, страну эту дикую, даже и во сне вспоминать не будет он.

В дверь стукнули грубо, поморщился Пауль. Говорил он Марте, в приличных домах скребутся слуги, не ломятся, ровно медведи росские, а все не впрок наука!

– Чего тебе?

Только вместо Марты в комнату мужчина вошел, в маске коричневого бархата, в таком же плаще со шнурами золотыми, стройный, темноволосый, шляпу на стул бросил не глядя… знакомым жестом.

– Мне? Поговорить…

Пауль кофе поперхнулся, закашлялся, коричневые струйки на белую скатерть потекли.

– Р-руди?!

– Все верно, Данаэльс, я это. Поговорим?

– Ты же в Лемберге сейчас быть должен, государь приказал, ты сам говорил?

Руди плащ размотал, небрежно на стул кинул. А вот маску, которая лицо его прикрывала, оставил. На улице на него небось и внимания не обратили, так многие ходят, кто недавно на Россу приехал. Пауль и сам ходил, пока не привыкло лицо, не перестало шелушиться, а модницы и посейчас так делают. Ну и модники некоторые.

– Государь приказал, а магистр повелел.

Пауль тут же выпрямился за столом, напрягся, чашку отставил подальше. Знал он, о ком Руди говорит, сам из его рук время от времени деньги получал.

– Что повелел магистр?

– Вернуться, да не просто так, а с людьми.

– Руди?

– Время пришло, Пауль. Пора.

Ох, как же Данаэльсу слова эти слышать не хотелось.

Пришло оно… что б ему лет на десять позднее появиться! Пауль уже успел бы домой уехать, а теперь… оно понятно: Орден, Лемберг… Только вот когда рядом исторические события происходят, нормальным людям куда бы спрятаться поглубже?

С царей короны летят, с людей – головы.

– Руди…

– Ты учти, Пауль, я помиловать могу, а вот магистр Родаль…

Пауль и сам это знал, а потому помолчал пару минут и с обреченным тоном спросил:

– Что я могу для тебя сделать, Руди? Для святого дела Ордена?

– Другой вопрос, Пауль. Ты можешь достать мне лодки? Мне надо как-то доставить людей в город, а потому нам надо доплыть, нас надо встретить. Местную одежду тоже неплохо бы, хоть накинуть чего, нам по городу пройти придется, не хотелось бы, чтобы шум подняли. И несколько проводников…

Пауль по столу побарабанил кончиками пальцев, подумал пару минут.

– Обсудим? Как, что, сколько, это возможно, но мне надо точно знать, сколько и чего вам надобно.

Руди довольно улыбнулся.

Вот это уже на серьезный разговор походило. А то ломаться Данаэльс будет, как девка на сеновале! Там уж весь зад в сене, а он из себя невесть что строит!

Ничего, после победы Руди о нем не забудет! И магистр Эваринол тоже. Оценят Пауля по достоинству, но не совсем так, как ему желается.

* * *

Велигнев на шахту смотрел, прищурившись. Как она выглядит?

Да обычно. Была тут балка, видимо, потом пересохла, а потом в ней уголь нашли. Балку укрепили как могли, ну и начали разрабатывать. Люди копошатся, кто-то уголь рубит, кто-то откатывает, кто-то…

А вот это уже волхв очень не любил.

Когда надсмотрщики, когда кнуты… было в его жизни и такое, когда он молодым был, горячим.

Тогда он сделать не смог ничего, потом уж отплатил по справедливости. А сейчас может.

Повезло еще, место очень удачное, тут сил ему прилагать и не требуется, считай, вся земля тут рыхлая, дряблая, водой да подземными трещинами пронизанная – хорошо! Но сначала люди, потом уж земля.

Велигнев только пальцами прищелкнул, даже говорить не стал ничего.

Волхв же.

Не родилось еще то существо, которое волхву откажет, в том числе и змеи. Ползут, шипят, кусаются… отлично кусаются! Вот один надсмотрщик вскрикнул, за ногу схватился, вот второй, третий… Велигнев за этим наблюдал спокойно. На него никто внимания не обращал, ну так и не надобно.

Там уж и люди заинтересовались, переглядываться начали, а потом поднял один из рабочих кайло да и опустил на голову надсмотрщика. Чтобы тот точно не встал.

И второй.

И третий…

Часа не прошло, а надсмотрщиков добили уже. А люди цепи с ног сбивали, из шахты выбирались, вот и нет уж там никого! Понятно, все и сразу отсюда не уйдут, кто пить будет, кто еще что, кому и просто идти некуда. Но Велигнев их жизни учить не собирался.

Вместо этого встал он так, чтобы балку видеть хорошо, и медленно-медленно, ровно груз неподъемный перед собой толкая, ладони сводить начал.

Тут-то и затряслось. И понеслось.

Балка начала сдвигаться. Берега принялись сжиматься, двигаться один к другому, хороня под слоями земли и пласты угля, и тела надсмотрщиков, и брошенные инструменты… Люди мигом протрезвели, заорали и так побежали, небось их и волк голодный не догонит.

Бегут, орут…

Велигнев людям мешать не стал, может, нравится им так-то побегать по солнышку. Вместо этого ладони вовсе уж плотно сомкнул, зашептал…

Что могут волхвы?

А это уж кому как повезет. Есть и слабые, есть и сильные, есть и с мирным даром, есть с воинским, вот Велигнев был из сильнейших. Только дар у него был не так чтобы воинский, не смог бы он войско остановить, а вот стихии его хорошо слушались. Вода, к примеру, из которой и состоит тело человеческое. Воздух – хоть завтра ураган он позовет. Мать сыра земля та и вовсе рада была просьбу сына своего выполнить, а просил Велигнев многое.

Содрогались земные недра, пласт угольный внутрь уходил, ни к чему он на этих землях. Когда не понимает их хозяин, что другие – тоже люди, что больно им бывает, что плохо, что с ними тоже считаться надобно, а не грести с дороги всех подряд, когда нет у человека порядочности…

Вот и уголь ему ни к чему. Песок теперь сверху будет. И родник пробьется, иссохший. А уголь просто глубже уйдет… Может, и докопаются, а может, и плюнут, не смогут они его так-то добыть.

И Велигнев коварно улыбнулся.

А ведь хорошо получилось! Ровно и не было тут никакой балки, и не нужна она, и ни к чему.

Теперь и присесть можно, отдохнуть, перекусить, может, и местечко себе поуютнее выбрать, поспать, да возраст! Вот лет сто тому назад он бы и не запыхался, а лет двести… Да, старость – не радость. Вот и одышка появилась…

Решено!

Поесть, поспать, пойти дальше.

Его тут Орден Чистоты Веры заждался, почистить надобно самую чуточку.

* * *

Аникита Репьев через забор махнуть как раз собирался.

Не подобает бояричу?

Ну-у…

Не понимаете вы всей тонкости ситуации. Там Анфиса!

А свадьба осенью, а сейчас покамест весна еще, и видеться с невестой хочется. И не только видеться… Понятно, что самого сладкого до свадьбы не будет, но и то, что будет, – уже приятно. И поцелуи, и рука, которая по округлостям и пышностям спускается…

Каково это – молодым людям только в присутствии мамок-нянек видеться? Как есть, жуть кошмарная, сидят они вокруг курятником и трещат, трещат, кудахчут, шкворчат, ровно жир на сковородке, и ко всем твоим словам прислушиваются, и глазами тебя так и полосуют… Ух!