Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 311 (всего у книги 348 страниц)

– Не знаю покамест, Платоша, не складывается у меня правильно. Сколько смотрю, а все не так, не то… не знаю!

Платон шаг назад сделал. И то, сказал он все, что надобно, уходить пора.

– Понимаю, Любавушка. Не тороплю я тебя, сама знаешь. Как сложится, так и ладно будет.

– Иди, Платоша, подумать дай. А уж я сложить все постараюсь.

Платон Раенский кивнул, поклонился почтительно, да и прочь пошел.

То-то и оно.

Сделать – можно.

Хоть завтра помрет в корчах дурочка черноволосая, коя царицей стать возмечтала. Хоть послезавтра женится Фёдор.

Да вот беда – не та жена ему надобна.

А и Росса тоже… перехватить власть над ней можно, да вот удержать покамест не сможет ее Любава. Не пришла ей весточка от Руди.

Остается только ждать.

* * *

Михайла на подворье Ижорских своим хоть и не был, а псы все одно на него брехать не стали.

Знакомый.

Не составило труда ему на подворье пройти да вплотную к стене терема подойти с той стороны, где не было никого. Забор только.

А там…

Поплескать из кувшина на стену да огнивом чиркнуть – дело несложное. Минута – и пламя поползло, занялось, медленно, ровно нехотя, промороженные бревна гореть не хотели. Но земляное масло осечек не дает.

Занялось постепенно…

Закричали люди, побежал кто-то, забились, заржали кони на конюшне, залились лаем промахавшие все собаки…

Михайла за суетой наблюдал с насмешкой. Ему только ждать оставалось, совсем немного еще подождать.

Он и подождет, тут, рядом… кто там его в темноте ночной увидит? Да еще когда пожар рядом…

– Горим, православныи-и-и-и!!! – завизжал кто-то.

– Ратуйте!!!

– АИ-И-И-И-И-И-И-И!!!

Пожар разгорался все сильнее, шум и гам тоже нарастали, никем не замеченный Михайла скользнул в двери терема боярского. Понимал он, все сразу не прогорит, холопья да слуги тушить кинутся, а боярин…

А боярин о самом ценном как раз и позаботится. А Михайла ему и поможет. С радостью.

* * *

Кого не ждала увидеть царица Марина, так это боярышню Устинью. На локтях приподнялась на кровати, змеей зашипел:

– Ты-ы-ы-ы-ы!

– Я, Марина. – Устя ее более не титуловала царицей. Ни к чему. Поняла это рунайка, еще злее оскалилась:

– Пролезла, гадина? Под Борьку метишь?!

– Ты мне и так должна, дрянь. – Устя тоже церемониться не стала. – Сама знаешь, за кого.

– За братца твоего малахольного? Пусть спасибо скажет, что дочиста его не высосала!

– Я тебе сейчас спасибо скажу. – Устя руку подняла и к Марине развернула. – Так скажу, что тебя не в монастырь – на погост понесут. Думаешь, не справлюсь?

Устя знала: на ее ладони сейчас разворачивается зеленая веточка, шевелит листиками… Марина передернулась, под себя ноги подобрала.

– Волхва!

– Смотри-ка, узнала. А что ты хотела, на нашей-то территории?

– Вашей?! Недолго ей вашей-то быть осталось! Нас жрецы потеснили – и вас потеснят!

– Потеснили. – Устя прямо в глаза Марине поглядела. – Ответь прямо – ламия ты? Верно? От них ваш род пошел?

Марина так зашипела, что у Устиньи и сомнений не осталось.

– Догадалась?

Устя только плечами пожала.

Монастырская библиотека много чего хранит. И про женщин-ламий в том числе[80]80
  Автор слегка вольно обращается с мифами.


[Закрыть].

Устя, когда о них читала, и не думала, что так-то бывает. Ан – вот? Живое, не вымершее…

– Говорят, ваши предки жили на склонах горы Парнас. Давно. Полулюди – полузмеи. Это уже неправда, так?

– Жили. Да, змеями не были. – Марина прищурилась. Убила б она ту волхву! Но… когда она сама все знает? Ведь просто для подтверждения спрашивает, это хорошо видно! А так Устинья уж все для себя решила.

– Но жизнь и кровь высасывали.

– И это было. Могли понемногу с человека брать, тогда надолго хватало, могли сразу выпить.

– Крови вам для этого не надо было.

– Нет, только первый раз – попробовать, привязать.

– Бориса не ты привязывала.

– Нет, не я.

– У ламий есть хозяин?

– Он не хозяин. Имя не назову, иначе смерть. А так… могу сказать, что он не хозяин. Это сотрудничество. И ему что-то, и мне…

– Что ему – вряд ли тебе ведомо. Власть… так или иначе. А вот что тебе, я догадываюсь… трон, корона… Только как ты хотела все получить, если ребенка нет? Даже и девка родилась бы, никогда б бояре не согласились на такое. Бунт полыхнул бы!

– Да.

– Тогда – как?!

Марина зубами заскрипела.

Устя руку ближе к ней протянула.

– Как ты думаешь, если я просто до тебя дотронусь? Я ведь сейчас очень хочу так поступить! Я проводница ЕЁ силы! Богиня через меня этого хочет… чтобы и следа тебя, погани, на земле росской не осталось!

– Не надо!

– И мне того хочется… Говори, гадина! Чтобы себе подобную зачать, вы людей до дна осушаете! Думаешь, не поняла я, к чему ты стрельцов набирала? Ты бы их до дна в нужный момент выпила!

– Догадливая.

– Читала я о вас, и рассказывали мне. А вот чтобы мальчишку родить, что ты сделать хотела? Вы ведь и такое можете! Я знаю! Говори!

– Узнать хочешь?

– Хочу.

– Не пожалей потом! Чтобы мальчишку родить, мы ищем! Вот такую, как ты! Одаренную!

– Только чтобы она пользоваться своей силой не умела, верно?

Марина оскалилась, глядя, как белеет соперница.

– Именно. Ищем, потом ждем, чтобы затяжелела она. И ритуал проводим. Цена жизни моего сына – смерть твоего ребенка в материнском чреве.

– И бесплодие. Мое, потом, верно?

– Если ритуал правильно пройдет. И твоя смерть – в конце. Через пару лет.

– А если неправильно пройдет?

– Тогда у меня девка будет. Но девку я и так получить могу, просто выпить побольше жизней – и зачать.

Устя кулачки сжала покрепче.

Не кинуться, не вцепиться, не взвыть раненой волчицей…

– Одаренные потом и не помнят о таком, верно?

– Там и не надобно многое. Или ты себе навоображала чего? Там два рисунка нужно сделать, на твоем животе и на моем, это на пять минут дел. Остальное все сила дополнит.

– Не только. Недоговариваешь.

– Не только. Силы много влить надобно, мне бы снова все эти мужики понадобились…

– А может так быть, что ничего не получится?

– Может. Хочешь, скажу, что для этого надобно?

– Что?

– Чтобы не я, а ты своего ребенка убила. Так его возненавидела, что нерожденному смерти пожелала. Убила б своего, а умер – мой! Ваша-то сила от нашей недалеко ушла, тот же клинок, то же копье…

Устя лицо руками закрыла.

– Гадина… что б ты сдохла в монастыре!

– Сама такая…

Сил у Устиньи больше не было на разговор. Развернулась да и вышла.

* * *

Не прогадал Михайла.

Когда снаружи заорали вовсе уж дико, что не удается терем потушить, не вытерпел боярин.

Пока еще можно, за самым ценным ринулся.

И Михайла за ним.

Риск большой, конечно, да ведь и выигрыш какой! Опять же, сразу не займется такая громада, это дыма больше… Михайла и сам тому помог, пару горстей серы добавил, пока не видел никто. А с нее и дыму, и едкий он, и пакостный… Отравиться им легко можно.

Так что Михайла лицо тканью мокрой замотал.

Заодно и не узнает его никто лишний.

А вот у боярина такой защиты не было. Ровно кабан в камыши, вломился Роман Ижорский в одну из горниц, к половице кинулся, на себя потянул.

Открыть успел.

А вот достать содержимое – нет.

Михайла его за волосы схватил да горло ножом и перехватил, ровно овце какой. А как иначе-то?

Нельзя боярина в живых оставлять, он за добро свое такой розыск учинит, небо с овчинку покажется.

А так и боярина нет, и захоронки его тоже нет, а была ли она тут?

Поди сыщи потом.

Кровь потоком хлынула, и в ухоронку, и на ларец… не рассчитал Михайла чуточку. Да что та кровь?

Тело неподъемное в сторону спихнуть ногой, руки в тайник запустить и выдернуть на себя небольшой ларчик. Пусть в крови… скользкий, зараза! Ну так кольцо на крышке есть, за него подцепим. Тяжелый, сволочь.

Плащ на него накинуть да и ходу отсюда! Чего он тут забыл?

Через окно, конечно, не через дверь. Покамест все позади терема суетятся, и вроде как не затухает пока огонь. Хорошо хоть на другие дома не перекидывается… Потушат ли?

А Михайлу то и не волновало. Не его беда!

Уже в трактире, в комнате, которую снимал он, сгрузил Михайла свою добычу на стол.

Ларчик небольшой, пожалуй что пол-аршина в длину будет, да и в ширину таков же[81]81
  Аршин – примерно 0,711 м.


[Закрыть].

В глубину чуть поболее, может, еще пядь добавилась. Крышка плоская, замок…

Замок есть!

Михайла зубами скрипнул, да чего тот замок открывать? Не умеет он с ними, не дано! А вот к петлям подобраться куда как проще.

Часа не прошло – сдались петельки, а там и замок поддался за ними.

И Михайла выдохнул.

Стоило оно того!

И убитого боярина стоило, и поджога, и прочего! Трижды, четырежды стоило!

Ижорский деньги свои не в серебре хранил – в каменьях самоцветных. А и верно оно. Камни и легче, и перенести их проще, и стоят они дорого. И все Михайле достались.

Парень заметил на одном из смарагдов капельку крови, нахмурился, рукавом ее стер.

Фу.

Да и не беда оно. Камни отмоются. А бояре… много бояр у государя, одним больше, одним меньше – не страшно. Михайле свою жизнь устраивать надобно, а не о чужих думать.

Камни – это хорошо, их и спрятать легко, и продать проще. Только продавать надобно в столице, в других местах и треть цены не возьмешь. И продавать-то не абы кому… пойти на лембергскую улицу заглянуть? Есть там пара человек… Михайле-то все и не надобно сбывать – к чему?

Камней пять, много – десять. Остальное лежать останется.

Мало ли что?

Мало ли как жизнь повернется?

Пусть полежат. А те, что на продажу, он сейчас отберет. Похуже какие.

Ежели они с Устиньюшкой уедут, денег им много на первое время понадобится. Пока обзаведение, пока то да се…

Ради такого и десяток Ижорских прирезать не жалко.

* * *

– Устёна, что с тобой, солнышко?

Борис как смог, так и из-за стены вылетел. Разговор он слышал, а вот Устю не понял. Странные они, бабы эти.

Вот чего она расстроилась? Из-за слов Маринкиных? Так не сбудется это уже, не принесет никогда ламия никого в жертву… ишь ты! Он и не знал, на ком женат.

И ведь самое-то что ужасное? Не почуешь таких тварей, не проведаешь никак, Марина сама сказала…

А что ему теперь делать? Понятно, еще раз он на такой гнилой крючок не попадется, любую невесту свою на капище притащит! А ежели ребенок будет? Сыну о таком как расскажешь?

А надобно.

И рассказать, и записать…

И в рощу Живы еще раз съездить. Обязательно.

Устя ему в плечи так вцепилась, что, наверное, синяки останутся.

– Она… она и правда могла такое сделать! Могла и тебя выпить, и других тоже…

Борис кое-что вспомнил из услышанного, нахмурился.

– Погоди… Брат твой?

Устя глаза опустила.

– Прости. Не знала я, как о таком сказать.

– Ты с него аркан снимала? Удавку эту?

– С него. Не я, Добряна, я и не умела такого, смотрела только. Илья меня из рощи забирал, а подойти и не смог, дурно ему стало, вот как тебе. Добряна помогла, она и мне объяснила, что к чему.

– А ты потом и сама смогла.

– Я не умею ничего. Сила есть, а знаний не дали.

Борис девушку по голове погладил. Коса у нее роскошная, так под ладонью и стелется мягким шелком.

– Устёна, а что ты в роще делаешь? Тебя как волхву учат?

Почему-то важно ему было ответ услышать. Очень важно.

– Нет, конечно. Какая из меня волхва? У тех вся жизнь в служении, а я… Мне просто сила досталась. Что могу, я сделаю, но роща – не для меня. Добряна так и сказала.

– А… – Борис руки коснулся. Той самой, с зеленой веточкой на ладони.

– Просто знак Живы. Благословение.

– Но не обязательство.

– Нет. – Устя наконец слезы вытерла, выдохнула, успокоилась. – Ты весь разговор слышал?

– Да. Устя, а как такое быть может… неужто ламий крестить можно? Маринка при мне крестик носила и в церковь шла, не боялась.

Устя только плечами пожала:

– Крестить – нельзя, наверное. А остальное ей сильного вреда не нанесет. Она ведь по крови старше Христа. Ее род на земле задолго до него жил. Потому и в церковь она придет, и до иконы дотронется без опаски… Истинные святые и праведники для нее опасны, да где ж таких взять?

– Старше Христа?

– Да. Может, тысяча лет, может, три… не знаю. Прорва веков.

– Но тебя она боялась.

– Я силой волхвы одарена. Это другое.

– Волхвы старше этой нечисти?

– Ламия не то чтобы нечисть. Другое существо, чуждое, жестокое, равнодушное. Паразит на роде человеческом. Но не нечисть.

– Разницы не вижу. Убивать таких – и все.

– Монастырь для нее и есть смерть. Только медленная.

Жалости Борис не испытал. Не после всего пережитого.

– Вот и ладно. Лишь бы не выползла.

– Нет, не должна она.

– А я еще проверю и добавлю. Не расстраивайся, Устёна. Она просто шипела со злости, а укусить не дам я ей. Обещаю.

Устя голову подняла, в глаза ему посмотрела – и кивнула медленно.

– Верю.

Почему-то это слово для Бориса оказалось драгоценней любых клятв.

А еще…

Даже себе признаваться не хотелось, но… хорошо, что Устинья – не волхва. Сила – это ж не страшно, правда? Это даже хорошо.

Будь она волхвой, она бы никогда замуж не пошла. А сейчас – может.

За… него?

Глава 8

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Вот что со мной было…

Жизнь моего ребенка обменяли на жизнь ребенка этой… ламии!

Вот для чего она меня тогда привечала, приваживала, разговоры разговаривала… приручила, присмотрелась… Когда она могла такое сделать?

Да когда угодно! Не стереглась я вовсе! Да и кто ж знать-то мог о таком? Мне двадцать лет понадобилось, чтобы поумнеть хоть немножечко!

Тогда и не предполагала я…

А ведь получается…

Моего ребенка эта гадина убила, а вот родила ли своего? В монастырь она уезжала – признаков беременности и не было! И повитухи ее осматривали, это я точно помню!

Не нашли ничего?

Или… помогли им не заметить?

Нет, не второе, это уж точно. Свекровушка проклятая, царица Любава, будь она неладна, такой секрет никому б не доверила. Никогда.

А повитухи потом живы остались, это я точно помню. Одна еще меня потом осматривала, перед моим отъездом в монастырь.

Не была Марина беременна. Иначе б ее свекровка не отпустила никогда. При себе бы продержала, ребенка забрала… или отравила б ламию прямо там, в тереме. Это уж точно!

Не получилось что-то?

Глаза отвела?

Нет, глаза отвести она может, но не многолюдью. Одному или двум – ладно еще! А когда десяток человек, кто-то неладное да заметил бы. Нет, не было у нее ребенка.

Почему?

Что-то не так пошло?

Борис погиб, ребенок не получился… то есть не Марина в его смерти виноватая? Получается, что так. Ей то невыгодно было.

Ей бы и еще раз попробовать… я же не умерла! А и умерла бы – Аксинья под рукой! Кровь та же, а глупости… хотя чего мне-то кивать? Я и еще дурее была!

Так что не Марина то.

А кто?

Хозяин ее? Но ему тем более какой смысл? Один раз не получилось, так можно второй попробовать, и достаточно быстро.

Только вот… почему не получилось?

Могла я своего ребенка возненавидеть? Тогда? В той, черной жизни?

Нет, не могла. И не могла я тогда ненавидеть, сил ни на что не было, и… радовалась я малышу.

Это Фёдора я ненавидела, а ребенок – моя кровиночка. Мое сердце, мое солнышко ясное… как себя саму ненавидеть? Нелепо даже…

Нет, в этом я себя не упрекну. Ребеночка я любила, а плод погиб…

А могли меня отравить чем?

Опять – могли.

Но кто?! Кто еще стоит за всеми несчастными случаями, какой кукловод?! Кто?!

Двое их.

Один стоит за Мариной. Второй… уж самой себе признаться пора. Есть человек, который мог, еще как мог все это натворить.

Царица Любава.

Моя свекровка из черной жизни.

Доступ к черным книгам есть у нее… Ладно! Был! Есть ли сейчас – не ведаю, но ежели Борис из дворца выйти может, то и Любава? Вот где покопать надобно…

Что ж там за Захарьины такие с Раенскими?

Черные книги не каждый в руки возьмет, а и возьмет, так они его душу раньше сожрут. А тут что?

И читают, и пользуются… ох, нечисто что-то там! Бабушку попрошу! Пусть покопает. И Бореньку.

Ежели искать, кому что выгодно, так свекровка моя в первых рядах стоит! Боря бездетным умер, Федька на трон сел, меня она давила… смерти только своей не рассчитала, а та пришла и взяла! Фёдор рыдал, а я радовалась! Чудом свое счастье скрыла!

Хоть одну гадину, но пережила я!

А вот боярин Данила оставался тогда. И жив, и здоров, не женат, правда.

Почему он так и не женился?

Почему наследника не оставил?!

Я ведь точно помню, в черной моей жизни, когда боярин Данила умер, Фёдор хотел хоть кого из его внебрачных детей найти, чтобы род не прервался.

Не нашел.

Не смог? Или… или просто не было никого? Фёдор еще так уверен был, что детей у его дяди не оставалось. Почему?

Надо спросить.

Надо, мне кажется, что тут лежит кусочек разгадки. Обязательно надобно…

* * *

Марина на кровати лежала, о своем, о ведьмачьем, думала.

Не так уж ей и плохо было, как она то показывала. Больше десяти лет прожила она в палатах царских, больше десяти лет чужие силы и жизни пила безнаказанно, потеря талисмана своего по ней ударила, но оправлялась она достаточно быстро.

Сильный удар, болезненный, а все ж не смертельный.

Главное в другом, и о том думать страшно.

Волхвы о ней узнали.

Устинья? Боярышня эта?

Марина ее и не воспринимала всерьез, подумаешь, девка молодая, непуганая. Не сталкивалась она еще с ведьмой, не знает, на что Марина способна. Так-то и порчу навести, и уничтожить ее любым способом Марина и сейчас могла. Сил приложить поболее понадобится, да не смертельно это, трудно, тяжко, а все же справиться можно.

Другое дело, что нельзя, ПОКА нельзя.

Когда сейчас она ворожить примется – и не просто так это делается. На кровати лежа многое не сотворишь, тут и огонь надобен, и, опять же, молча порчу не наведешь. А хорошо бы и новолуния дождаться.

А еще – надобно ли?

Глупой Марина не была, какой угодно, да не дурочкой, не выживают во дворце дурачки лопоухие, доверчивые. И те не выживают, кто волю дает своим порывам душевным.

Вот ежели б Устя за царевича замуж вышла, тут Марине прямая дорога поворожить была. Федька с Борисом общей крови, Маринин ребенок тоже общую с ним кровь имел бы. По-хорошему, надо бы, чтобы Устя эта от Бориса понесла, но и так сойдет.

Сошло бы.

Когда б смогла Марина смертью ее сына за жизнь своего заплатить, сильное б дитя народилось. Настоящий колдун черный, ламия мужского рода. При таком и она спокойно жила бы, и почет ей был бы от других ламий, и страну он в свои руки взять смог бы. Но не получилось. Не сложилось, не срослось.

Жаль, конечно, очень жаль.

Уж какое-то время Марина продержаться смогла бы. Подари она государю сына, стала бы матерью наследника.

Нет.

Не получилось, даже дочери нет у нее.

Что остается?

Монастырь.

Тот самый, куда ее обещал заточить Борис. Только вот Марина туда отправляться и рядом не собиралась. Есть у нее еще верные люди, и время еще есть… что делать будем?

Ей надобно умереть.

Допустим, поедет она в монастырь, а на обоз тати нападут, всех убьют, ограбят… Царица?

А там на дороге и останется. Есть у нее несколько чернавок, на нее похожих, специально для такой надобности и держала. У одной волосы такие же, да и фигура схожа, правда, полнее немного, ну да в полумраке сойдет.

У второй тоже коса роскошная, черная… Лицо?

Это решаемо.

Тело?

Да и тело тоже… следы пыток оставить на нем, и хватит всем. Кто там что думать да разглядывать будет? Борис?

Так ведь зима сейчас, а все равно – надобно просто нападение подальше от Ладоги устроить, скажем, дней десять пути, да и довольно того. И в лесу каком, чтобы нашли не сразу. А потом… зима – это зверье. Обязательно кто-то к телам да выйдет, еще б осталось от них что-то к тому моменту, как найдут. И сами тела не святых людей, грешники на дороге останутся.

И протухают, и гниют, не мощи, чай, к моменту, как Борьке их покажут, там уж и не ясно ничего будет. И не видно, и не слышно, и спросить не у кого. Никто не разберется.

А Марина начнет жизнь заново.

Деньги?

Есть у нее и серебра достаточно, и камни самоцветные отложены, жадным Борис никогда не был. Конечно, драгоценности царские не отдадут ей – к чему оно в монастыре? Но… когда б Марина только на это полагалась!

Еще мать ее учила – хоть ей и повезло выйти замуж за князя рунайского, и Марину родить, и мужа пережить, и даже в могилу сойти спокойно, почти своей смертью умереть, силу дочери передав, а все равно памятны матери были костры франконские да джерманские. Охотники на ведьм памятны.

И дочери она постоянно говорила: ни на кого не надеяться, а лисой жить. По три, четыре запасных выхода в норе иметь! Лучше – пять или шесть. Один завалят, так другие останутся. И с захоронками то же самое. И побольше, побольше.

Марина ее заветам свято следовала. Она хоть и жила спокойно, в безопасности, да мало ли что в жизни будет? Хотя когда Борис приехал, надо ей было подальше от него держаться, понимала она, что возле большой власти – возле смерти. А посмотрела на государя росского – и не удержалась, соблазнилась… или правильнее сказать – соблазнила?

Ах, какой он был глупый!

Какой наивный!

Марина и не делала почти ничего. Просто Борис хотел присоединить ее княжество к Россе. Отец его из полных тюфяков был, а вот Боря не в него пошел. То там землицы прихватит, то здесь, где договаривался, где интриговал, больших войн избегал, старался, но Росса потихоньку землями прирастала. Дошла очередь и до Рунайи.

Марина тогда едва на трон села, сколько ж ей было? Да, лет восемнадцать, и хороша она была необыкновенно, Борис и влюбился. Предложил ей союз, а потом руку и сердце, она и согласилась. Хотя где та Рунайя, которую на карте искать сутки надобно, и где Росса! Считай, союз блохи с собакой.

Марина тогда довольна была.

Хотелось ей пожить спокойно, уютно, радостно, в палатах царских – почему нет? Даже ведьмам такого хочется! Да и что она забыла в той Рунайе?

Могилку материнскую? Ведьмам оно и без надобности. Они-то знают, куда сила уходит, куда душа… А над телом – чего сидеть? Плоть и есть плоть. Тлен безобразный.

Матушка последние годы болела сильно… Марина знала, годам к пятидесяти и у нее такое начнется.

Да, такова плата за все хорошее.

За силу, за красоту, за притягательность для всех мужчин, за ведьмовство. Хочешь – отказывайся.

Нет?

Тогда плати. Здоровьем, годами жизни… хотя матери меньше повезло, а вот для Марины она паука нашла. Паучиху.

Теперь-то у нее такого нет, разве нового заказывать и ждать?

Это дело будущего. Но сильно Марина ни на что не надеялась. С такими вещами, как ее хранилище, срастаются один раз и на всю жизнь. И серьезный кусок жизни у нее отняли, именно тот, который она рассчитывала проживать после полувека. Спокойно и радостно, не теряя красоты и здоровья, пользуясь запасенной силой и смягчая свои недуги.

Да, возможность была.

Теперь ее нет, так что мстить она будет сначала за это. Только надобно решить: и кому мстить, и в какой очередности, и как именно.

Борису?

Не так уж ему мстить и хотелось. Понятно, ведьмы зло творят по призванию души, но ведь не сдурьма же! Надобно ж не только напакостить, а и ноги потом унести! Вот ежели Борису гадить, то можно потом и самой в гроб улечься. Это когда не знал он ни о чем, можно было многое. И привороты делать, и отвороты, и порчу наводить, и волю свою диктовать – можно!

А когда узнал, тут уже все. Он уже знать будет, откуда вред идет, уже защититься сможет. Не перевелись волхвы на земле росской, да еще какие! Марину в узел согнут, в порошок сотрут и с кашей сожрут. Очень даже запросто.

Устинья силы своей не знает, Марина-то ее в полной мере почуяла.

Не испугалась она! Вот не надо, нечего и некого ей бояться! Сильная она, умная и жестокая! А еще самая хитрая! Может она с Устиньей справиться! Даже сейчас, когда в той кровь проснулась, может. Но… ведь и сама она пострадать может.

Устинья если сразу не сляжет, потом не спустит. И рядом с ней кто из волхвов оказаться может… Марина понимала, ежели у нее в роду ведьмы, то у Устиньи волхвы были. Наверняка. А тогда что?

Найдется с ней рядом кто знающий, чтобы и с Марининой ворожбой справился, и с самой ведьмой? Ой, найдется, и легко, тогда от Марины только пух и перья полетят.

Хочется такого Марине?

Не хочется, ничуточки, жить ей больше охота, чем мстить.

И вообще…

Чего ей вот прямо сейчас бежать и мстить?

Она подождет. Она год подождет, пять лет подождет, десять… а потом ударит. И никто никогда не поймет, откуда пришла смерть, и удар отразить не успеет.

Так она и сделает.

* * *

Только сейчас, на богатыря глядючи, Добряна дух перевести смогла, только сейчас выдохнула спокойнее. Теперь-то под защитой она, теперь легче ей будет.

Божедар поклонился, как и положено:

– Поздорову ли, Добряна-матушка?

– Поздорову, Божедар. А ты что?

– Род ко мне милостив: жена ребеночка ждет летом.

Добряна руки сложила.

– Живу-матушку попрошу за вас, глядишь, и еще четырех ро2дит.

Всех Род по-разному одаривает. Кому с мечом быть, кому силу хранить, кому знания… у каждого свое предназначение на земле. Когда поймешь его, все у тебя будет хорошо да ладно. А когда не на свою дорогу встанешь, так намаешься, что хоть ноги поломай. И ломают же, и себе ноги, и другим – шеи. Божедар хоть и в роду волхвов свет увидел, а силу принять не мог. Так тоже случается.

Не волхв.

Зато богатырь, как о них и сказывают. С клинком чудеса творит, стрелу в кольцо уложит, не задумается, ножи как рукой вкладывает. И собой хорош.

Как о былинных богатырях рассказывают, так и о нем можно бы. Хоть ты парсуну рисуй с него. Кудри золотые, глаза голубые, лицо – погибель девическая.

Кому бы сказать, что с детства он любил и любит только одну девушку – конопатую девчонку соседскую, на ней и женился. Стоят они рядом – ровно павлин с воробушком, а все ж не улыбается никто. Потому что смотрит Божедар на супругу свою с нежностью и любовью. И сразу даже самым тупым ясно становится: других женщин для него на земле нет.

И она на него не нарадуется. Четверых сыновей родили, трех дочек и еще детей миру подарят. Покамест из четырех сыновей один силу сможет воспринять, волхвом будет. А остальные трое воины. Такие-то вещи Божедару видны, для того силы не надо, крови хватит. А где сам не увидит, так родные подскажут.

У него, почитай, вся семья такая.

Да не о том речь сейчас, об их беде общей.

– Благодарствую, волхва. Но о делах моих говорить не время сейчас, ты лучше сказывай, для чего меня Велигнев к тебе послал. Что я сделать должен?

Подалась Добряна вперед, зашептала, ровно даже от ветра таилась.

– Беда у нас, Божедарушка, пришла она, откуда и не ждали. На Ладоге неспокойно сейчас, волхвы угрозу чуют, и не колдовская та угроза, человеческая. Вижу, может клинок понадобиться, да не один. С дружиной ты пришел?

– С дружиной, волхва.

– Вот и ладно. Сюда всех зови, кого надобно, и встречу, и обогрею, и разместиться помогу, и от чужого взгляда укрою. Многое волхвам на своей земле позволено, сам знаешь.

Божедар про то хорошо знал.

Бывало. Всякое бывало, и из рощи небольшой полки на битву выходили, и люди в таких рощах бесследно исчезали, хоть и на просвет деревья иногда видно, и всякое в них творилось… разное.

Одним словом – заповедное место.

И людям там – заповедано.

С волхвой-то понятно, не страшно.

– Много ль народу надобно? Я бы часть сюда привел, остальных в Ладоге оставил.

Добряна только руками развела.

– Не знаю, Божедарушка. Ведомо мне, что тучи надвигаются, что молнии из них проблескивают… сначала одна туча, потом еще четыре за ней, а вот что да как… сам знаешь, не провидица я, мне все это кровью да болью дается, и то поди пойми, что там покажется.

Божедар кивнул сочувственно.

– Ты, Добряна, сказала, я услышал. Двадцать человек здесь оставлю и сам тут побуду, от греха. А к весне по друзьям клич кину – пусть тоже на Ладогу придут.

– Сам понимаешь, осторожно надо будет…

Божедар понимал то, о чем пыталась вежливо намекнуть Добряна. Очень вежливо, очень аккуратно…

Времена собственных дружин боярских прошли безвозвратно, в Лету канули. Сейчас боярину не больше двадцати боевых холопов дозволено, и то не каждому их содержание по карману. Это ж не просто так себе холоп, его одеть, вооружить, обучить надобно, коня ему купить, опять же, военный человек тренироваться должен постоянно, сложно это. Так что иные бояре старались, а большинство вид делало, не воины у них, а так, ряженые на конях.

А у Божедара своя дружина – сто пятьдесят человек, да и позвать он может три раза по столько. Немного? Так у государя Сокола пять сотен было – и ему хватило, с того и Росса началась.

Правда, Божедару власть не надобна. Ему земли новые осваивать интересно, с чужими племенами где воевать, где торговать, по горам ползать – и есть ведь где развернуться и ему, и дру́гам его. Весь Урал для них, хоть горы, хоть тайга, хоть племена дикие – воюй не хочу!

Вот и сейчас, пока добрался он на зов Велигнева, а потом и к Добряне – сколько времени прошло! А могло и больше пройти! Еще как могло! И в пути он задержаться мог легко, всякое быть могло.

Но – не случилось.

Вот роща, вот волхва, вот сам Божедар. И охранять он Добряну станет, покамест она опасность чувствует, а далее видно будет. Велигнев просто так ничего не говорил, позволит Род – так и клинками позвенеть придется, но покамест ждать только.

Ничего, подождут. И такое бывало. Плоха́ та дружина, которая от ожидания ржавчиной зарастает. Найдет Божедар чем их занять.

Лучше время потерять, чем волхву или рощу священную.

Велигнев зря не скажет.

* * *

– Государь, беда!

– Что случилось?

Борис, только недавно от Устиньи вернувшийся, уснуть еще не успел. Оно и хорошо, просыпаться не придется.

– Государь, пожар случился. И боярина Ижорского убили.

– Боярина Ижорского? Романа? Рассказывай.

Боярин Репьев, глава приказа Разбойного, голову опустил да и заговорил. По словам его, сегодня ночью кто-то терем боярский поджег. А боярина в горнице его прирезал, рядом с тайником.

Борис слушал, гневом наливался.

– А куда дворня смотрела?

– Так пожар тушили, государь. Я с боярыней уж поговорил, сколько смог, рыдает она, но пару слов удалось вырвать. Говорит, была у мужа ухоронка, а что в ней – не ведает. За ней боярин в огонь и кинулся.

– А тать и подвернулся.

– Это кто-то свой, государь. Чтобы вот так пройти через заслоны все незамеченным, и псы цепные его не порвали, и терем поджег негодяй, и дождался, пока боярин за добром своим побежит, не выдержит… не способен на такое никто чужой, слишком многое знать надобно о боярине.

Борис выдохнул медленно, кулаки разжал.

– Вот что, боярин. Веди-ка ты следствие и татя мне представь, хоть землю носом рой, а только сыщи эту погань!

Василий Репьев поклонился:

– Воля твоя, государь. Всех расспрошу, а только татя сыщу.

Борис кивнул.

Предупреждать боярина не стал. За то и ценил он Репьева, что неглуп был боярин. И знал – под пыткой каждый сознается. Да хоть бы в чем! И в злоумышлении, и в убийстве – как пытать будут, так и сознается. А только татю от этого ни жарко, ни холодно, он на свободе как гулял, так гулять и будет. Потому пытки боярин Репьев не уважал, а вот розыск вести умел, и люди его недаром хлеб свой ели. И доносчики, и слухачи у него везде, кажись, были.