Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 306 (всего у книги 348 страниц)

Глава 5

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Сколько ж лет я об этом мечтала.

Нет!

Даже и мечтать не смела, не надеялась, не думала, все себе запретила, сама себя убивала.

А сейчас – счастье пришло, огромное, пушистое, ласковое такое. Только мое, только для меня, и тепло в груди разливается, ровно от вина хмельного.

Рядом мой любимый человек. Ря-дом!

Жив, здоров… Больше того, я ему нужна! Я ему помочь могу! Разве не счастье это?

Счастье.

Теплое, тихое, настоящее, и другого мне не надобно.

Все я понимаю: и что таиться надобно, и Боря женат, и я какое-то время буду считаться невестой Фёдора. Замуж я за него уж точно не выйду, а притворяться придется. Что ж, пусть так, не в тягость мне будет. Ради того, чтобы беду отвести, я и червяка съем, и голой по Ладоге пройдусь, а уж Фёдору в глаза лгать…

Хорошо я глаза его бешеные помню!

Помню, как приговаривал он меня, как на казни присутствовал, как Семушка умирал.

Фёдор же – наслаждался.

Не жалко мне его. Ни капельки.

Боря, Боренька, лю́бый мой, твердо знаю, уйти мне придется, оставить тебя рано или поздно. А мгновения эти со мной останутся, я их все сберегу за двоих, умирать буду – помнить буду. И в этот раз все сделаю, чтобы не были те воспоминания горечью утраты окрашены.

Украду, солгу, убью… неважно!

Одно я за эти две жизни поняла твердо.

Своих родных и любимых в обиду давать нельзя, а уж какой то ценой будет сделано?

Любой!

Я за ценой не постою. Пусть говорят, что хотят, пусть думают, пусть хоть проклянут на иконе. Зато жить будут, радоваться жизни, детей на руках подержат… а я что?

А я все, все для любимых сделаю, и возможное, и невозможное.

Хватило бы только сил! А сил не хватит – кровь по капельке отдам, жизнь, душу, как Верея для меня сделала.

Все равно мне теперь!

Ночь бессонная, и сил я много потратила, а все одно – летать готова! Потому что есть оно – счастье! Мое, родное, настоящее. И только что это счастье к себе ушло, и править будет, и на троне сидеть, и улыбаться – какая ж у него улыбка чудесная! Все бы сделала, лишь бы улыбался он чаще!

Жизнь положу, а своих отстою, а когда будет богиня милостива, еще и их счастью порадуюсь. Больше мне и не надобно ничего. Самое главное мне уже подарили сегодня – улыбку любимого человека!

* * *

– Устя, а там… а так… а тогда…

Аксинья трещала, что сотня сорок, Устя хоть и старалась терпеть, пока могла, а все одно не выдержала.

– Помолчи!

– Вот ты как?! Я для тебя стараюсь, а ты…

– Что ты стараешься? Сплетни теремные пересказываешь?

– А хоть бы и так! Вот женится на тебе царевич, наплачешься, что не знаешь, не задумываешься…

Устя только головой покачала.

Аксинья… ведь и она такая же была, дурочка маленькая. Думала, что, ежели говорят «красное», оно так красным и будет, а не зеленым в черную крапинку, не вовсе полосатым или в клеточку.

Наверняка Аксинье много чего рассказали, да вот правды там – три слова из двухсот, как бы не меньше. Понимают: ежели она все Устинье передаст (а она точно передаст), Устинью пока и в заблуждение ввести легко, не видела она ничего, не знает сама расклады придворные. А кто и подставить попробует, кто подольститься захочет… В черной своей жизни Устя о том и не задумывалась, слишком уж тихая она была, домашняя, спокойная.

Это уж потом жизнь научила, носом натыкала, потом наелась она от щедрот людских полной мерой. И читала она многое в монастыре, и рассказывали ей всякое… пожалуй, самое благо для нее Фёдор сотворил, когда в монастырь отправил.

– С чего ты взяла, что на мне он женится? Видела, какие красавицы тут? Та же боярышня Утятьева?

– Ну… красавицы. А ты все равно ему больше нравишься. Царевичу…

– Один раз подумал, еще сорок раз передумает.

– Может, и так. Только сомнительно мне это… как он на тебя смотрит, на меня бы хоть раз посмотрели.

И столько горечи в словах Аксиньи прозвучало…

Михайла?

Развернулась Устя, сестру обняла, к себе прижала.

– Не надо, Асенька, не горюй. Будет у тебя счастье, обязательно будет.

– Тебя любят. А меня…

Не такая уж она и дура, понимала разницу, видела. Устя сестру еще по голове погладила.

– Асенька, милая… не в тебе дело, в мужчине твоем, не может он любить, не дано ему такое от природы. Хоть ты какой золотой да яхонтовой будь, себя он более всего на свете любит!

– Неправда! Не таков Михайла!

Устя только промолчала.

Аксинья из ее рук вывернулась, косой тряхнула.

– Давай я тебе жемчуга вплету, да и пойдем!

Устя на нити жемчуга поглядела. Вспомнила, как голова у нее во времена оны разламывалась, как впивались они нещадно, назад тянули… вроде и невелик вес, а поди поноси его с утра до поздней ночи? А свекровушка ругалась еще, мол, не смей ходить ровно чернавка какая, без пуда золота на всех местах, не смей мужа позорить!

– Оставь. Так пойду.

– Ровно нищенка какая!

– Помолчи, Аксинья, и не только со мной, а вообще язык придержи. Кивай да улыбайся, кто бы чего ни высказал. Поняла?

Аксинья нос сморщила, фыркнула, показывая, что лучше других разберется, да и кивнула:

– Да.

– Вот и ладно. Пойдем…

Да только уйти и не успели боярышни, в дверь постучали.

* * *

Не утерпел Фёдор, да и кто б стерпел, на его-то месте. Устя стука в дверь не ожидала, но открыла. Засов отодвинула – стоит, смотрит, ровно на сокровище какое.

– Добрый день, царевич.

– Устя… Наконец-то!

Устя от рук, которые ей на плечи целили, отодвинулась.

– Ты, царевич, себя в руках держи. Я тебе не невеста даже, дочь боярская, на смотрины приглашенная, нас тут много таких!

– Будешь скоро и невестой моей, и женушкой любимой. – Фёдор только свое услышал.

– Как буду женой, так и разговор другой будет. А пока не обессудь, не могу я так.

Фёдор хоть и злился, но правоту Устиньи понимал. Может, и поддерживал, плоха та девка, которую к чему угодно двумя словами склонишь, которая за честь девичью не постоит!

– Хорошо же. Лекарь доложился уж. Теперь все на вас смотреть будут: братец мой, матушка, ну и сам я, конечно, только на тебя смотреть и буду. Я-то выбрал уже, матушка выбору моему противиться не станет, она мне счастья хочет, а Боря что бы ни сказал – не слушай. Ты не бойся брата, Устенька, не страшный он.

– А потом? – Устя спокойно говорила, а внутри дрогнуло все, в крике истошном зашлось.

Не пойдет она на такое второй раз! Овдовеет до свадьбы!

ДОВОЛЬНО!!!

– А потом честным пирком да за свадебку. Поживешь дней десять в палатах, как раз приготовить все успеют.

Устя кивнула. Потом кое-как с собой справилась, заговорить смогла, дрожь не выдала, бешенство свое усмирила.

– Хорошо, царевич. Как скажешь, так и будет.

Фёдор на боярышню посмотрел.

Стоит, глаза сверкают, щеки раскраснелись, губы кусает… он и не понял, что не от счастья то, а от гнева неистового, что мечтает она сейчас сердце его сжечь, а лучше – вырвать живое и каблуком растоптать, за все сделанное. Покамест не сделанное, так ведь маленькая гадюка в большую вырастет, яда не растеряет!

Но Фёдор-то подумал, что на Бориса Устинья гневается, а его – любит, разве ж его кто может не любить?

– Помни о том, Устиньюшка. Хорошо помни.

Развернулся да и вышел. Аксинья, которая все время на лавке просидела в углу, тише мыши, ахнула только.

– Устя… как он тебя любит-то!

И что могла ей Устинья на то ответить? Может, в другое время и не стала бы, а сейчас…

– Молчи, дура!

Обиделась Аксинья, да и дверью хлопнула.

* * *

Позавтракав, все семеро боярышень в одной горнице собирались. Задумано было так, что они свое искусство в рукоделии показывали, а заодно разговаривали, старались себя получше выставить, соперницу похуже показать. Устя это еще из той, черной жизни своей помнила.

И как травили ее остальные шесть боярышень, и как не понимала она – за что?

И как плакала потом в своей горнице…

Палаты царские сродни клетке с заморскими зверями тихрами, только покажи слабость – вмиг тебя на когти возьмут, мяукнуть не успеешь. Устя ее тогда всем показала, зато сейчас отыграться собиралась, реванш взять за обиды прошлые. Когда поведут себя боярышни иначе, может, и не станет она когти показывать, да вряд ли. Девичья-то стервозность, она от века не меняется.

Вошла, улыбнулась, поздоровалась.

Хмыкнула про себя… сидят боярышни, набеленные-нарумяненные, ровно куклы какие, все в драгоценностях, все в дорогой парче… и вышивка-то не ладится ни у одной, и пряжа не идет… куда уж тут рукодельничать, когда от вышитой ткани руки не гнутся, рукава летника на пол падают, того и гляди в рукоделии том запутаются…

Жуть жуткая.

– А ты что делать будешь, боярышня?

Степанида Андреевна тут же стоит. Замерла, от колонны и не отличишь, разве что колонну в уборы драгоценные не наряжают. Вот кому и жемчуга можно вплетать, и нити золотые, любой вес кариатида снесет, не задумается.

Устя давно уж решила, чем заниматься будет.

Еще в монастыре научилась она, хоть и давно то было, а помнится искусство, хорошо помнится. Не давалось ей рукоделие никак в те времена. Нить выходила толстая да грубая, рвалась, что ни минута, иголки ломались, вышивка пузырями шла, а вот кружево неожиданно легко у нее пошло.

Переплетаются коклюшки, постукивают… тихо так, легонько позванивают, и кружево возникает ровно само собой.

Это и мать-настоятельница оценила в той, черной жизни. Восхищалась, говорила, что такое продавать на пятикратный вес серебра надобно.

А Устя через коклюшки и к чтению пристрастилась. Сначала узоры диковинные в книгах выискивала, потом буквы в слова складывать начала, а потом и вовсе без книг жить не смогла, переписывать стала, языки учить начала. А кружево не бросила, хоть и реже плести стала.

– Найдутся ли коклюшки да подушка?

– Как не найтись. Сама нитки намотаешь али помочь позвать?

Устя плечами пожала:

– Велик ли труд – нитки намотать? Сама справлюсь, когда принесут. Белые, простые, можно даже не шелковые.

Степанида Андреевна кивнула, и через десять минут все Усте принесли.

Устя и не задумалась, руки сами все вспомнили. Намотала нитки на двенадцать пар коклюшек, иголки воткнула – и пошла плести, не видя и не слыша. И возникали перед ее глазами узоры метельные, снежные, зимние… вот дорога через лес бежит, по ней белый кот идет, хвост задрал, зиму за собой ведет-зовет, лапами подгоняет, хвостом метель заметает… Надобно потом пару бусин достать, может, кошачий глаз, да и вставить в плетение. Устя помнит, как это делается…

Боярышни пару минут просто смотрели, потом перешептываться стали.

– Ой, я уж и не помню, когда простых ниток касалась, у батюшки моего только шелковые в обиходе.

– Не боярское это дело – прясть да шить, еще б за грибами ходить приказали…[73]73
  Между прочим, по некоторым источникам, царица Мария Милославская, жена Алексея Михайловича Романова, в девичестве преотлично ходила собирать грибы и ими торговала. Боярство было, а денег – увы.


[Закрыть]

– Некоторым и то не в тягость бы. И варенье сами варят, и за слугами ходят…

Устя ровно и не слышала ничего. Кружево плела, коклюшки перезванивались между собой. Аксинья, которая рядом с ней сидела, кулачки со злости сжимала, а Устя и внимания не обращает.

Наконец поняли змейки, что так ее не пронять, иначе заговорили:

– Боярышня Устинья!

Не вытерпела душа Анфисы, пошла боярышня в прямую атаку:

– Что, боярышня Утятьева? Неладное что?

Устя даже глаз от коклюшек не подняла.

– Ничего ты нам сказать не хочешь?

– О чем бы, Анфиса Дмитриевна? Вы вопросов и не задавали, на что отвечать?

Надолго боярышню это не уняло. Ровно на секунду – дыхание перевести.

– Говорят, у вас с царевичем давно уж все слажено?

– Мне такого никто не говорил.

– А мне говорили, частый гость он в вашем доме.

– Неправду сказали.

– Да неужто? И не приезжал он к вам никогда?

– Как не приезжать. Бывал. Так он и у иноземцев бывает, и у боярина Утятьева, и у боярина Пронского, и Раенского… так что с того?

Боярышня Анфиса только зубами скрипнула.

– А еще говорят, на гуляниях вы вместе были.

– Опять-таки, там половина Ладоги великой побывала.

– И с тобой царевич не заговаривал никогда?

– Заговаривал. – Устя и спорить не подумала.

– И о чем же?

– Прости, боярышня, то между мной и им останется. Хочешь – так у него спроси.

– И спрошу. Али думаешь, ты тут умная самая?

Устя и плечами не пожала. Как плела, так и продолжала, и рука не дрогнула.

Боярыня Степанида на нее посмотрела, вздохнула незаметно.

Может, и права государыня Любава, что такого для сына не хочет. Такая Устинья его в бараний рог согнет, на оковку для каблучков пустит. Вон боярышни злятся, а она на них и внимания не обращает. Плетет себе да и плетет. И ведь красиво получается… даром, что из дешевых ниток. Боярыня и сама бы не отказалась от платка такого, красота же возникает, радость поглядеть, так и кажется, что тронешь кружево – и снегом белым оно взметнется.

А еще – ровно Устинья и не смотрит, что ее руки делают. Так только от великого мастерства можно. Сидит, голову склонила, на боярышню Утятьеву поглядывает, а та вся красная, ровно свекла.

– Не много ли ты на себя берешь, Устинья?

– Ты со мной поругаться хочешь, Анфиса Дмитриевна?

– Я… да ты…

– И я, и ты. И Фёдор, в этом все дело, так ведь? Ты не переживай, боярышня, когда он тебя выберет, я между вами не встану.

– А когда он тебя выберет?

– Можешь между нами вставать, сколько душеньке твоей угодно. Даже полежать и посидеть можешь, не жалко мне.

– Гадина!

Анфиса вышивку бросила, из горницы выскочила.

Устя мурлыкала себе под нос, коклюшки в ручках маленьких так и летали.

Сплести, перевить, еще раз перевить и наново сплести, в сторону узор повести. А вот тут гуще сделать надобно…

Устя и не заметила, как себе под нос приговаривать тихонько стала…

– Кружатся метели, белые метели, птицы полетели, сказки полетели, и стучат коклюшки, и поют девицы, кружево плетется волей мастерицы… кружево плетется, в руки не дается, зимней сказкой скажется, вьюгою завьется, кружево дорогою, кружево подмогою, ты меня не трогаешь, я тебя не трогаю…

Устя и не смотрела, как ловко сплелось все под руками ее. Пальцы коклюшки перебирали, глазом моргнуть не успела, как время обеда настало.

Кормили всех боярышень вместе, там и Анфиса Утятьева вернулась. И понятно почему. Когда ты так себя с первого дня проявишь… какое к тебе отношение будет?

Покормили девушек, потом по одной вызывать стали, с боярышни Утятьевой начали. Орлова, Семенова, потом и Устю позвали.

Куда?

А к царице Любаве.

* * *

Царица на кровати лежала. Кровать роскошная, балдахин парчовый. А сама царица…

Устя поклонилась, как положено, а сама глядела внимательно. И понимала – неладное что-то.

ТАК плохо свекровушка и после смерти своей не выглядела! Всю жизнь Любава моложавой была, стройной, пышнотелой, морщины едва заметны на лице, густые каштановые волосы с едва заметными ниточками седины, а сейчас…

Свекровка ровно высохла вся. Лежит, глаза запали, щеки ввалились, на лице морщины обозначились, и любому, на нее поглядевшему, становится ясно, что дрянь она редкостная.

Говорят, в молодости мы все хороши, а в старости – как заслужим. Вот раньше Любава молодо выглядела, никто и не замечал, насколько она злобная. А сейчас хоть ты Бабу-ягу с нее пиши.

Видно, что злая она. Что страшная. Устинье видно.

– Государыня Любава.

– Проходи, боярышня. Поговорить с тобой хочу.

Устя прошла, по жесту государыни на стульчик резной присела, ждала молча. Любава тоже ждала, и была та тишина нехорошей, давящей. Первой царица заговорила, не дождавшись от Устиньи ни взгляда, ни слова. Сидит боярышня, в окно смотрит, о своем думает, и глаза у нее равнодушные, и лицо спокойное, воробьи на ветке ее куда как более Любавы волнуют.

– Мы с тобой раз уж встречались, боярышня, поговорили, друг друга поняли, да время поменялось. Сейчас заново спросить тебя хочу – люб тебе сын мой?

– Я мужа любить буду, государыня.

– Значит, не люб тебе Фёдор.

– Не знаю я его. Мыслей не знаю, души не ведаю. Как можно того полюбить, с кем и словом не перемолвился?

– А Федя говорил, что на гуляниях виделись вы.

– Виделись, государыня, но для любви этого мало.

– Ишь ты… в мое время иначе было. Приказали замуж выйти – и пошли.

– И мужа полюбила, верно, государыня?

Устя улыбнулась чуточку насмешливо.

– Полюбила, – проворчала Любава, понимая, что обыграла ее Устинья. – Ладно же. А готова ты сыну моему повиноваться?

– Испокон веков, государыня, муж в семье всему голова.

– А жена шея.

– Как скажешь, государыня.

Устя на Любаву смотрела, пыталась понять, что с той произошло. Вот не получалось у нее разобраться. Добряну бы сюда или бабушку, а она хоть и видит, а понять не может, да и видит-то не все. У человека вокруг тела словно ореол сияет, когда посмотреть особым взглядом. У кого светлее, у кого темнее, так видится. Когда человек на другого смотрит против солнышка, оно и видно.

У царицы вдовой оно тоже есть.

Только… ощущение такое, что этот ореол собаки драли. Клыками, когтями рвали, свисает он клочьями, от того царице и тяжко.

Сшить его? Вместе склеить? Можно и такое, да только Устинье до нее даже дотрагиваться не хочется. Еще с черной жизни противно.

Может, это и есть оно?

Явись Любава в рощу к Добряне, волхва ей помогла бы, нравится не нравится, долг ее таков. А Устинья может и не помогать.

Ни к чему ей, пусть останется, как останется. Уговорит царица кого – хорошо, а не уговорит, так и пусть ее, чай, сама Любава о других не думала.

– Сказала бы я тебе… – Царица закряхтела недовольная. – Не пара ты Феденьке, понимаешь?

– Как скажешь, государыня.

– Попомни мои слова, счастливыми вам не быть. Даже когда женится мой сын на тебе, не будет вам ни счастья, ни благословения!

Устя только плечами пожала. Могла бы, так фыркнула б презрительно, вот нашла чем пугать, после брака с сыном твоим – благословением? Да там весь брак проклятьем вышел, врагов так не мучают, сразу убивают!

– Как скажешь, государыня, так и будет.

– Уйди…

Устя поднялась да и вышла. Лицо печальное держала, до самой комнаты своей не улыбнулась.

– Устя, как прошло все?

– Плохо, Асенька. Не по душе я царице Любаве.

– Ой…

– Асенька, ты сходи, попроси для нас чего сладенького, хоть яблок – тоску заесть.

– Сейчас, Устя.

И только когда дверь закрылась за Аксиньей, смогла Устя упасть на лавку и тихо, злорадно рассмеяться.

Было ли такое в черной жизни?

Было!

Только и государыня Любава в силе была, хорошо себя чувствовала, и сама Устинья глаз поднять не смела, и разговор другим оказался.

Как сейчас помнилось:

– Ты моему сыну люба. А любишь ли его?

– Не знаю, государыня…

– Верность ему хранить будешь? Детей ро2дишь?

– Д-да, государыня.

– Посмотрим, что ты за птица такая!

Как Устя догадалась о любви своей промолчать? Чудом Божьим, не иначе, не узнал никто. А потом и замуж она вышла, и все равно молчала, молчала… ненавидела!

Свекрови помогать?

Не была Устя никогда настолько доброй, даже в той, черной жизни – не была. Робкой, запуганной, безразличной, наверное… не доброй!

Не готова она для Любавы что-то делать. Тем более… а как это выглядеть должно?

Устя раскроется, силу свою покажет, уязвимой станет… для кого?

Бабушка не просто так сказала, что в доме Захарьиных черное есть. Когда продолжать мысль, то замешан в недобром боярин Данила, но чтобы он втайне от сестры черное творил? Не верила в такое Устя, скорее уж Любава начала и брата подучила. Скажут люди, царица не могла что-то такое делать, богобоязненная она?

Ой как могла. Устинья цену ее страху Божьему отлично знала, не боялась Любава, лишь вид делала, напоказ крестилась, а была б ее воля, и рукой не повела бы.

Хороша она собой была, никто не спорит, но с чего царь ее выбрал, да так полюбил, что на других не смотрел? Может, не просто так?

Что ж сама Устинья-то дурой такой была, что ж не думала, не расспрашивала? Столько всего могла увидеть, услышать и все мимо пропускала, нарочно вмешиваться да вслушиваться не хотела, от всего сторонилась.

А как бы ей сейчас все это помогло!

Ничего, она сейчас будет ушки на макушке держать, сейчас все разузнает.

Хотя… все меняется. И разговор уже другой получился, и Любава другая стала. Почему так?

Потому что сама Устинья изменилась. И другого ответа у девушки не было.

А вот КАК это повлияло и НА ЧТО?

В этом Усте еще разобраться предстояло.

* * *

Так-то в комнаты к боярышням являться не принято, но для боярина Раенского много какие законы были не писаны. Считай, царицы вдовой брат.

Потому Анфиса Утятьева его в своей комнате обнаружила и не удивилась, поклонилась молча.

Какая уж тут гордость?

Ей за Фёдора замуж выйти хочется, чай, лучший жених на всю Россу, а такое коли получится, Платон Раенский и ей дядей будет. Понимать надо, не выпячивать себя.

Покамест скромной да тихой быть надобно, потом-то она всем покажет, кто тут главный, а сейчас – сейчас потерпит она. Даже эту наглую выскочку – Устинью!

Уж опосля Анфиса с ней сквитается, ни жеста не забудет, ни взгляда насмешливого.

– Подобру ли, боярышня?

– Благодарствую, боярин. – Знать бы еще, чего ты забыл в моих покоях?

– Скажи мне, боярышня, сильно ли тебе замуж за племянника моего хочется?

Анфисе отвечать и не надо было, так глазами полыхнула, что боярин все сам понял. И усмехнулся:

– А на что бы ты пошла ради этого?

– На что угодно! – пылко Анфиса ответила. Смутилась на секунду, потом повторила уже увереннее: – На что угодно, боярин!

– И греха не побоишься?

– Какого греха, боярин?

– Сама видишь, не до тебя Фёдору. Понимать должна, когда ты парню нравишься, а когда и не смотрит он на тебя.

Анфиса понимала.

– Заболоцкая ему по нраву, вижу я.

– А меж тем она тебе и в подметки не годится. Ей до такой красоты, как твоя, семь верст ехать, не доехать.

Анфиса улыбнулась польщенно, косу через пальцы пропустила. Знала она, что красива, но услышать лишний раз все одно приятно.

– Правда, боярин.

– Не задумывалась ты, почему так-то?

Анфиса плечами пожала. Да и вообще она ни о чем таком не думала, покамест батюшка ее не позвал. Думала она про боярича Репьева, и не только думала, а еще и про запас его придержала, и когда Фёдору не приглянется, то и Аникитой воспользуется, боярыней станет. Но ведь не просто так к ней боярин Раенский пришел, не просто так разговор завел, чай, и другие дела у него есть?

Хотя царевича она б заполучить не отказалась, пусть и непригляден собой Фёдор, да не косой, не кривой, и подружки завидовать будут, когда она царевной станет, и батюшка доволен будет. А что муж ей не по нраву будет, так что же? Есть и другие мужчины на свете.

– И не таких любят, боярин. И страшнее баб я знаю, и тех мужья на руках носят.

Тут Анфиса не солгала. Перемывание косточек знакомым – оно у боярышень одно из любимых занятий. Так что… много чего она слышала, жаль, впрок не особенно шло.

– Права ты, боярышня. Неглупа ты, Анфиса Дмитриевна, это хорошо, оттого я тебе больше скажу: приворожила Заболоцкая Феденьку.

– Ой!

С кем-то поумнее Платон и заводить таких разговоров не стал бы. Кто поумнее, мигом бы спросил – почему ж боярышню не тащат в храм, а оттуда на покаяние или вообще в монастырь? Да много чего спросил бы. Но Анфиса мигом поверила.

А чего удивительного?

Если мужчина может выбирать между ней и какой-то девкой… и выбирает ту девку? Значит – точно колдовство! Черное и особо опасное! Другой мысли у Анфисы и не промелькнуло, и рядом не было.

– Вот и ой-то. Готова ты ему помочь, боярышня?

– Готова, конечно. А как?

– Я тебе воду заговоренную дам, а ты его и напои. Поняла?

– П-поняла. А зачем?

– Чтобы приворот снялся. Я б и сам царевича напоил, да вот условие такое есть. Знаешь ты, что наведенная любовь только истинной снимается?

Анфиса закивала так, что чуть кокошник не слетел.

Знала, конечно! Чтобы юные девицы да такое не знали? Во всех подробностях знают!

– Вот. Потому Фёдора ты поить должна, как невеста.

– Как в сказке о Финисте – Ясном соколе.

Боярин ту сказку уж сто лет как забыл, но головой тоже закивал прилежно.

– Именно. Напоишь ты его, заклятье и спадет, женится на тебе Федя, и всем хорошо будет.

– Да, боярин.

– Точно, не боишься ты греха?

– Да какой же грех тут, боярин? Человека от колдовства злобного избавить?

– Так ведь вода-то наговорная.

Анфиса только рукой махнула на такие мелочи. Вот еще…

– Не побоюсь, боярин. Ради счастья нашего с Феденькой я на все готовая.

Тем паче что и не требуется ничего… почти.

Водичкой царевича напоить?

Это Анфиса может, это несложно ей. Справится.

* * *

– Государыня, риск-то какой!

Марина рукой махнула на чернавку. Выпороть приказать, что ли?

Потом прикажет.

– Сказано тебе, так делай, дура негодная!

– А когда муж ваш придет?

– Не придет он! Патриарх, колода старая, Борису всю голову ерундой забил. Молитвы, покаяния, храмы построить обещал… лучше б мне убор купил заморский, с жемчугом розовым! Так на это у казны денег нет! Зато на свадьбу Федькину найдутся!

– Хозяйка…

– Иди, тебе сказано! Приготовь все да приведи кого надобно, а скоро и я буду!

Чернавка ушла, пока в нее чего тяжелого не полетело, Марина к зеркалу подошла, посмотрелась.

Вот ведь!

И хороша она собой, и умна, и мила, и красива… а муж все одно от рук отбивается. Ну и ладно, спустим ему вольность маленькую!

У него времени нет, так другие под руку подвернутся! И помоложе, и красивее, не цари, конечно, да желание утолить их хватит. Вот сейчас она сходит, посластится, а уж потом и мужем заняться можно. Марина отлично понимала, что власть ее над мужчиной вся на простынях лежит. Бери – не хочу. А когда мужчина ее избегает? Постель с ней делить не хочет?

Как его на поводке держать?

Как управлять им прикажете?

Нельзя Бориса надолго от себя отпускать, но как быть, когда муж все ночи в храме проводит, молится? Народ млеет, конечно, быдло слюнявое! Ах, какой у них царь-то православный!

А ей что делать?

Она б до мужа и в храме добралась, да патриарх там… Уж больно не любит ее Макарий, наверное, потому, что ему уж давненько бабы без надобности…

А, и пусть его!

Вот сейчас она сил наберется – и мужем можно будет вплотную заняться. Никуда от нее Боря не денется! И не таких переламывали!

Царица еще раз в зеркало погляделась, прядь волос поправила – и уверенно шагнула в ведомый ей потайной ход.

* * *

Боярин Ижорский Михайлу в коридоре встретил.

– Поздорову ли, боярин?

Михайла первым поклонился, как и положено.

– Не жалуюсь. – Боярин за смышленым парнем продолжал наблюдать. И нравилось ему увиденное.

И план был у боярина.

– Не хочешь ко мне в гости прийти, Михайла?

– Ежели пригласишь, боярин.

– Чего ж не пригласить? Приходи, обедом накормлю, с семьей познакомлю, чай, плохо в столице жить, а родни толком и не знать, не иметь?

– Плохо, Роман Феоктистович, ох плохо. Ну так что ж поделать, сам знаешь, боярского во мне только фамилия, а остальное трудом вырывать приходится.

– Понимаю, Михайла. Вот и поговорим, как бы так сделать, чтобы и труд на благо пошел. Ты хоть и при царевиче, а земельки нет у тебя. И доходов особых нет.

– Так не при царе ж, боярин.

– А это и не обязательно. Когда будешь старших слушаться, все у тебя будет.

– Чего ж и не послушать умных-то людей, боярин?

– Вот и приходи, покушаешь, послушаешь.

– Когда, боярин?

– Через недельку грамотку пришлю или сам скажу, как встретимся.

– Хорошо, боярин, благодарствую за внимание, за ласку.

Роман Феоктистович парня по плечу потрепал, кивнул да и ушел.

Была, была у боярина своя беда. Младшая дочь Гликерия.

Родилась она хоть и боярышней, да ты с нее хоть Бабу-ягу пиши! Тощая, носатая, волосенки жидкие, да и характер не ахти… избаловали девку, жалели ее за некрасивость, с рук не спускали, вот и избаловали.

Вот и вообразила Гликерия, что ей только царевич сказочный надобен. А царевич-то… нужна ему была та Ижорская! Аж четыре раза и все мимо!

А вот Михайла куда как попроще, но за сказочного царевича он Гликерье и сойдет как раз. С него хоть парсуну пиши какую, до того хорош!

Собирался боярин по-простому дочери мужа купить. Имение у него было на Урале небольшое, отослать туда молодых – и пусть живут. Лушке муж, боярину душевное спокойствие, а то ежедневные бабьи-то истерики в доме здоровья не добавляют, да и жена успокоится…

А Михайла – что его при Фёдоре ждет? Почитай, ничего хорошего. Царевич его ничем серьезным не одарит, сам от брата зависит.

Так что предложение боярин сделает, вот посмотрит еще немного на зятя будущего и сделает. Согласится Михайла, не дурак же он! Не красавица жена будет?

Так что с того?

К чему ей красота, когда приданое хорошее. А красивых и крестьянок довольно, чай, найдет Михайла, кого в стогу повалять…

Согласится он, точно…

Видел бы боярин глаза Михайлы – злые, жестокие, – он бы к нему и близко не подошел. А Михайла позволил себе на секунду маску сбросить, о другом подумать.

А ведь от Ижорского и выгоду получить можно. Им с Устиньей деньги нужны будут, много денег, Михайла любимую в черном теле держать не собирался, да и сам уж к жизни хорошей попривык. Вот и возьмет он ее за счет Ижорского.

Погоди, боярин, ужо тебе…

* * *

Долго Борис ждать не стал, тем же вечером снова к Усте заявился.

– Что, Устёна, погуляем с тобой по ходам потайным?

– Как прикажешь, так и будет, государь.

– Устя, хватит меня величать, кому другому государь, а тебе до смерти Боря.

– Прости, Боря, не привыкну я никак.

– А ты привыкай, привыкай. Люб тебе Фёдор, не люб, все одно я тебе жизнью обязан. Считай, ты мне уже родная, уже своя, ровно сестрица младшая, любимая.

Не того Устинье хотелось, не о том мечталось, да она и малым удовольствуется! В той, черной жизни, только и думалось – был бы жив! Здоров! Счастлив!!!

Пусть не с ней, а был бы! Улыбался, Россой правил, ребеночка своего на руки поднял – что еще надобно?! Любви его?

Не братской, а иной?

Заелась ты, Устинья Алексеевна. Вспомни, как в келье выла, руки кусала, пыталась от боли душевной избавиться! Не выходило!

Вспомни, как сердце твое черным огнем вспыхнуло да и в пепел рассыпалось! То-то же… помни – и каждому мигу рядом с любимым радуйся!

– Не говори о таком, Боря. Даже и слушать не хочу, ничем ты мне не обязан.

– О том мне лучше знать. Сегодня переодеваться будешь?

Устя в ответ улыбнулась:

– Не буду, государь, заранее я переоделась.

И правда, сарафан на ней простой, серый, рубаха домотканая. А все одно, даже в простой одежде она куда милее разряженных боярышень. Вот бывает такое – тепло рядом с человеком, хорошо, уютно… так и Борису было.

С Маринушкой – огонь и искры.

С Устей – ровно на волнах качаешься, ласковых, спокойных, уютных… совсем все разное.

– Пойдем тогда, Устёна?

– Пойдем, Боря. Не знаю, удастся ли мне чего почуять, но попробую.

– Попробуй, Устя. Надобно. Не хочу я жить и удара в спину ждать, не хочу абы кому довериться.

Устя кивнула и пальцы свои в протянутую ладонь вложила.

А руки у Бориса горячие. А у нее холодные… и постепенно в его ладони отогреваются тонкие пальцы, теплеют. И Устя успокаивается.

Сходят они да посмотрят. Все хорошо будет у них, а ежели и придется ей кого другого положить – поделом!