Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 316 (всего у книги 348 страниц)

А разве важно это?

Жизнь – любая бесценна.

Только вот…

Другие это язвы были, не смертельные.

Минуты шли, Марфа выла, скулила, язвы боль немалую причиняли, но умирать не торопилась она.

И Устя выдохнула.

Поняла: когда б Марфу извести хотели, она б во сне и отошла, Верке много не понадобилось.

Адам Козельский влетел вихрем, к боярышне кинулся, как сокол на добычу, только мантия мелькнула.

– Что?..

И сам понял, увидел… не растерялся, склянку из саквояжа выхватил, в ложку накапал – и ту меж зубов Марфе и сунул.

Устя принюхалась.

Запах ей знаком был, смолистый, чуточку горьковатый…

– Опий?

– Он самый. Чистейший! – Адам тихо отозвался, продолжал за Марфой наблюдать. – Обычно я его разбавляю вшестеро, да тут не надобно…

Марфе того и хватило, упала девушка на кровать, голова откинулась назад – и Адам ее осмотреть смог.

– Не знаю, что и сказать… боярышня. Царевич… Язвы похожи на проказу, но это, безусловно, не она. Кожное заболевание? Но язвы неглубокие, чистые и идут по всему телу, они не нарывают, они попросту открылись…

Устя лицо потерла.

Имеет ли она право промолчать сейчас? Ох, не имеет… Марфа и разум потерять может, и что угодно сотворить с собой…

– Что тут происходит?!

Холопов в тереме много, мигом к государю кинулись, с этим-то отбором… да и интерес его к боярышне Даниловой видели. Или ее интерес? Неважно это.

Вместе были, разговоры разговаривали, государь ее до светелки провожал – злым языкам и меньше того надобно, чтобы грязь намолоть.

Фёдор обернулся, что-то объяснять принялся, Устя на Бориса посмотрела умоляюще. Государь головой качнул:

– В уме ли ты, братец, боярышню сюда привести? А как заразное оно? Бегом! Отведи ее в покои да прикажи боярыню Пронскую позвать.

Борис недаром царем был, Фёдор мигом дернулся, Устю под локоть схватил – и чуть ли не волоком потащил из светелки. Устя шла послушно, видела, Борис понял ее. Марфа спит покамест, успеют они еще поговорить.

А Фёдора она из светелки своей выставила решительно:

– Уж прости, царевич, а только мне и правда одежду бы переменить, полежать после жути такой лютой…

Фёдор не возражал.

Ему после вида больших мясисто-красных язв на девичьем лице… на том, что некогда было красивой девушкой, напиться хотелось. И отказывать он себе не собирался.

Это ему страдания людские нравятся, но не вид чужих уродств.

Напиться надобно… сейчас Михайлу кликнет… и где этот прохвост? Вот ведь, как надобно, так и нет их нигде! Тьфу!

* * *

Устинье в любви признавались. А Аксинья сама готова на все была. А только и взгляд мимо, и глаза зеленые холоднее стекла бутылочного, и гримаса на губах…

Не любят ее. Вот и вся правда. Но…

– Мишенька…

Сложенные в умоляющем жесте руки, беспомощный взгляд. Почти стон. Имя изморосью на губах замирает.

– Неужто так не люба я тебе? Устю любишь?

Михайла лицо руками потер, поглядел виновато, а у Аксиньи сердце оборвалось. Она уж и без слов поняла, только верить не хотелось ей.

– Любовь, Аксинья, не выбирает, когда прийти. И к кому – тоже не выберешь.

– Устинья и ты… а она тебя любит?!

Михайла поморщился досадливо.

Вот ведь еще… когда она могла их слышать? И так понятно, вчера… неосторожен он был! Дурак! Нет бы промолчать, вздумалось ему позлорадствовать. Даже не так… после Фёдора он Усте мог и спасением показаться.

Попробовал.

Отказ получил.

А эта дурища и подслушала, вот ведь разобрало ее! Носит их, когда не надо и куда ни попадя! Зараза!

– Слышала?

– Да. Мишенька, неуж совсем я тебе не надобна?

Михайла и думать не стал. Боярину он обещал, вот и рубанул, словно топором по чувствам девичьим:

– Мне – не надобна! Может, еще кому сгодишься, а я другую люблю!

– Устьку?!

– Ты ее так не называй, ты ей и в подметки не годишься! Она прекрасна. А ты…

– А я?!

У Аксиньи сердце на части рвалось. И невдомек ей было, что сейчас ее пожалели. Может, и не хотели, а только когда сразу рубануть – больно, и сердце рвется на части, и слезы текут сами. Но это – один раз.

А ежели день за днем, год за годом душу убивать? То надежду давать, то отнимать ее, то приближать, то отдалять… не снесла б она. Не сумела.

Раенский о себе радел, а вышло, что и Аксинье помог.

– Таких, как ты, я на базаре десяток найду! Пальцами щелкну – сами набегут!

Михайла в душе ликовал. Что могла, Аксинья сделала: к Устинье его подвела, сведения важные ему передавала, а сейчас… что от нее сейчас-то пользы? А так он и с боярина кое-что получит, и выгоды своей не упустит. А что Аксинья гневаться будет…

Поплачет, да и замуж выйдет, авось там забудет, как на него обиделась.

– Ненавижу!!! Тебя ненавижу, Устьку… Сто лет пройдет – не позабуду!!!

Прилетевшая пощечина Михайлу чуть с ног не сбила. Аксинья хрупкой девушкой не была, била сильно. Да и разочарование добавилось…

– Ксюшенька…

Михайла почувствовал во рту вкус крови.

Аксинья развернулась – только коса рыжая за углом мелькнула.

Михайла ее взглядом проводил, порадовался. Может, отвяжется от него липучка глупая? А ежели себя еще убедит, что это она подлеца бросила, и вовсе хорошо будет.

Ну ее, Аксинью эту, без нее хорошо живется.

Теперь важно, что Устенька скажет.

Впрочем, время есть еще, всенепременно согласится она. Никуда не денется.

* * *

Анфиса Утятьева сидела на то время в саду зимнем, о своем думала. Криков в тереме и не услышала она даже, через половину палат царских, а и услышала бы – не до того! Ей бы о своем подумать, о девичьем, о важном.

Выходило так, что поморочили ее знатно с Фёдором, посулили царствие небесное, а что вышло? А вышло неладно все, так что девушке разумной о себе подумать надобно. Лучше все ж синица в руке, чем журавль в небе, да и журавль там али дрянь какая?

Приступ у Фёдора ей хорошо помнился, лицо его помнилось, страшное, жуткое, посиневшее, как выгибался он на полу, выл зверем раненым…

Приворотное зелье так подействовало?

Да, наверное.

Хорошо еще, не яд там был. Но тут и сама она проверила, глоток из кувшина сделала.

Нет, не яд.

Да не о том речь сейчас. Понятно, у боярина свой интерес, а вот Анфисе что делать?

Ежели подумать…

Было на отборе семь боярышень, осталось куда как меньше.

Мышкина, Орлова, Васильева…

Теперь еще и она, Анфиса.

Заболоцкой думать не о чем, Фёдор в нее крепко вцепился, не оторвешь, Данилова на царя смотрит, более ни на кого. Дура!

О ком бы государь ни думал, да точно не о Марфушке, он сквозь нее глядит, ровно как сквозь стену. Разве из вежливости отвечает. Анфиса такое видела.

Рано или поздно закончится отбор, да и не отбор это – балаган. Фёдор свой выбор давно сделал. А когда зелье приворотное не сработало… что Анфисе остается?

Правильно.

Мужа себе найти, да побыстрее. И искать его не надо, вот он – Репьев, Аникита Васильевич. Надобно только к нему подойти правильно.

Ох, какая ж Анфиса умница, что отношений с ним рвать не стала. Даже записочки ему передавала через служанку доверенную!

Теперь и трудиться сильно не придется. Написать записочку да о встрече попросить. Вот и будет им счастье обоим.

* * *

Получаса не прошло, скрипнула дверь потаенная, Борис в светелку к Устинье вошел, улыбнулся ласково:

– Устёна, что скажешь мне? Я ведь правильно понял, тебе эта болезнь ведома?

– Да не болезнь это, Боря! Порча это.

– Порча?

– Это не лекаря просить надобно, а в монастырь ехать, там, на земле святой, сорок дней отмаливать. Святой водой умываться, пост держать, службы стоять, тогда, может, и пройдет.

– А ты ту порчу не снимешь?

– Не умею я, Боря. У меня либо по наитию получается, либо учиться мне надобно, сама-то по себе я мало знаю. И не рискну я, как бы хуже боярышне не было.

– А Добряна?

– А боярин Данилов, Боря? Кто Марфу в рощу повезет, кто просить будет? Кто ей потом язык болтливый узлом завяжет?

Борис о том не задумывался, а вопрос-то насущный.

– Права ты, Устёна. Поговорю я с патриархом, а то и с боярином, а дальше уж пусть сами решают.

– Как бы умом не тронулась боярышня.

– Сейчас спит она, а я потороплюсь с разговором. Сегодня же с патриархом перемолвлюсь словечком, и за боярином я послал. Прости, идти мне надобно.

– Иди, Боря. С Богом…

А с которым?

Бог един. А как его называть, то личное дело каждого. Господом ли, Родом… главное, чтобы уберег. А остальное мелочи…

* * *

– Понимаешь ты, что сестра тебя обманывала?

– Да. – Аксинья всхлипывала жалобно, слезы по лицу размазывала.

– И он, и она…

– Да… – Сопли тоже текли ручьем.

Боярыня Варвара с таким бы удовольствием ей оплеуху влепила, что аж пальцы ныли. Вот размахнулась бы – и по морде, пока ум не вколотит!

Тьфу, дурища!

Только говорить о таком Аксинье нельзя было. Придется дурищу жалеть, по головке гладить, успокаивать.

Ей еще к сестре вернуться надобно, и в глаза ей смотреть, и улыбаться. А потому боярыня верные слова нашла, да там и стараться не надобно особо, такими, как Аксинья, управлять легко.

– Хочешь им всем отомстить?

Очень правильные слова оказались. Аксинья голову подняла, кулаки сжала.

– Хочу! А что делать-то надобно?

Вот дурища! Кто ж о таком спрашивает? И кому ты нужна, для тебя делать что-то? Видно, весь ум, который на двоих выдали, сестре достался!

Но о том Варвара тоже не сказала.

– Скоро уж царевич должен невесту свою назвать. Ты о том знаешь?

– На Красную горку.

– Верно все. Только вот какое дело: на Красную горку венчаться можно. А невесту и раньше назвать не грех, и она покамест может в палатах царских пожить, под присмотром матушки его. Понимаешь?

Аксинья умное лицо сделала, головой тряхнула, глазами сверкнула.

– Понимаю.

– А ты бы куда как лучшей царевной стала, нежели сестра твоя.

– Знаю. Только царевич лишь на нее смотрит.

– Пусть смотрит. Смотреть-то не вредно, деточка.

– А… что делать мне надобно?

– Я сейчас к царице схожу, пусть поговорит она с сыном. Когда назовет Федя свою невесту завтра же, кто ему возразить сможет?

– Никто…

– Вот. А ты пока ляг, поспи. Давай я тебя уложу, вот так… авось и устроится все.

– Правда?

Варвара кивнула:

– Конечно, правда.

И улыбка ее лицо ни на секунду не покинула.

Уж потом, из комнаты выйдя, она выдохнула тяжко, пот со лба вытерла. Платон супругу приобнял, поцеловал.

– Такая дурочка?

– Ох и не говори, муженек. Сил моих на нее нет. Но управляема, того не отнять.

– Тогда я сейчас к царице. Она с Феденькой поговорит, а ты сходи, с Устиньей разберись, не подняла б боярышня шума раньше времени.

– Хорошо.

– Нам и надо-то самую малость. День-другой, а там и сложится все.

Варвара с этим была согласна полностью.

Один прыжок.

Одно движение!

И вот уже в когтях у кошки бьется пойманная мышь.

Пары часов им будет достаточно для задуманного, но до того кое-что подготовить надобно. И Любаве тяжелее всех придется. Ей с Фёдором говорить, ей патриарха убеждать, ей потом перед государем ответ держать.

Да и не страшно.

Потом-то уж всяко лучше будет.

Платон жену в щеку поцеловал и к Любаве направился, а Варвара в другую сторону пошла. К Устинье Заболоцкой.

Одну сестру она знает. Пришло время с другой разобраться.

* * *

Устя у себя сидела, кружево плела почти не глядя, о своем думала. Не занимала ее мысли Марфа бедолажная, что смогла она – все сделала, про рощу сказала, про монастырь упредила, более она ничем помочь не сможет. Марфе и легче сейчас, для нее все кончилось. А вот Устинье еще вариться с этим и вариться, и понять хотелось бы, что с Фёдором происходит. Приступ этот… родовое проклятье? Порча?

А ведь и такое быть может.

Инстинктивно Фёдора тянет к тем, кто помощь ему оказать может. К ней.

К той…

Как же ту девку звали? На которой он женится? Которую Истерман найдет?

Марта? Мария? Какое-то очень простое имя, в Россе ее Машкой кликали. Могла она той же силой обладать? Могла…

Не каждый, в ком сила да кровь есть, волхвом становится. Вот и Машка эта не стала даже травницей, но сила-то была в ней, несомненно.

А вот Устинью заменить смогла она. Фёдор на подмену согласился, потому что Устя… конечно же! Ее просто досуха высосали! Она уж потом восстановилась, в монастыре!

А Машка, надо полагать, даже если слаба была, а все ж кусочек пищи лучше, чем вовсе ничего.

А потом как Фёдор думал обходиться?

Хотя мог и еще кто-то быть, тоже о своей силе не знающий. Просто – быть. Не всем же замуж предлагают, кого-то и любовницей сделать можно, к примеру.

Могло такое быть?

Ой как могло…

Как бы так приглядеться? Или кровь Фёдора добыть? Ей же и в голову не пришло его чем царапнуть! А могла, могла бы попробовать! Тогда и ответ получила бы!

Надо бы с прабабушкой поговорить.

Ой как надобно – и не только поговорить, но и показать ей Фёдора с Любавой. Устя-то не видит многое, а что видит, может понять неправильно! Но Агафье в палаты царские хода нет. Она на глаза патриарху попадаться не захочет, и царице, и… надобно с Борисом поговорить. Может, и удастся сюда бабушку провести?

В дверь постучали.

– Войдите!

Варвара Раенская кораблем вплыла, платком трепетала, ровно парусом. И глазами по сторонам стреляет, смотрит внимательно. А чего смотреть?

Нет у Устиньи ничего подозрительного.

– Ох, кружево-то какое шикарное! Царице такое носить впору!

– Благодарствую, боярыня, а только слишком ты ко мне щедра. Царице шелк да бархат носить надобно, а тут нитки самые обычные, простенькие. Так, только руки занять.

– А все одно красота получается невероятная!

Устя смотрела молча. Варвара Раенская поняла, что боярышня молчать будет, и глаза отвела. Платок потеребила.

– Ко мне Аксинья пришла, боярышня. Сестра твоя.

Молчание.

– Я ей покамест разрешила у меня в покоях остаться. Очень она, боярышня, расстроена, что ее жениху другая полюбилась.

Устя к коклюшкам вернулась, так проще мысли свои скрывать было, и руки не дрогнут.

– Не был никогда Михайла Ижорский женихом Аксиньи. И руки ее не просил, и не сговаривались они с отцом нашим. Аксинья его полюбила, а Михайла… Подлый он человек. Дурной.

– Вот как, боярышня?

Устя таить не стала:

– Когда ты, боярыня, с ним поговоришь, сама поймешь все. Не хочу я Аксинье такого мужа, и никто такого дочери своей не пожелает. Мне Михайла не люб, не поощряла я его.

– А что ж тогда?.. – Боярыня даже опешила. Не лжет боярышня Заболоцкая, и то ей видно, но… она-то все себе иначе видела.

И Фёдора видела она, и Михайлу… Выбор-то очевиден! Федька хоть и царевич, а рядом с Михайлой ему лучше не стоять: проигрывает он по всем статьям. Так и выходит… голова одно скажет, а сердце совсем другое шептать будет. А только не врет боярышня, не люб ей Михайла. Более того, Устинью от него аж передергивает. Выглядит-то она спокойной, а вот пальцы нитки чуть сильнее натягивают, коклюшки с ритма сбиваются.

Варвара думала, Устинья нарочно Михайлу привадила, а выходит-то наоборот, она его отвадить не может? Считай, весь разговор менять надобно? Хотя и то не беда.

– Михайла сестру использовал, чтобы ко мне подобраться. А может, и к царевичу.

– Стервец какой! А только сестре твоей с того не легче, любит она его.

– Любит. – Устя только вздохнула. – И домой ее отослать не поможет, там ее Михайла быстрее достанет. И на него ругайся, не ругайся…

– А когда муж мой с ним поговорит, чтобы не кружил он голову боярышне?

– Даром не поговорит. Никогда боярин Раенский просто так ничего не сделает.

Варвара обидеться хотела, потом поняла, что и ей не поверят, рукой махнула.

– А при царе, боярышня, иначе и нельзя. Не то на шею сядут и погонять будут.

– Понимаю. А что боярин взамен пожелает?

– От тебя? Покамест ничего, боярышня. А вот когда ты за Феденьку замуж выйдешь…

– Нет.

– Боярышня? – Варвара аж удивилась такому ответу резкому.

– Я лучше сама с Фёдором поговорю, пусть придержит друга своего. А вот так, невесть что и кому должной быть… не пойдет.

Варвара едва ногой не топнула.

Вот же зараза… откуда вы беретесь-то, такие? И возраст небольшой, а характера – через край!

– Тогда… пусть это авансом будет? Для будущих хороших отношений?

Устя плечами пожала:

– Не уверена я, что поможет, а значит, и трудиться не стоит боярину.

– Как хочешь, боярышня. Сестру твою успокою я, мне ее просто жалко стало, маленькая она еще. А с Михайлой тогда сама разбирайся как знаешь.

Устя кивнула:

– Разберусь. Благодарствую, боярыня.

– Не стоит это благодарности.

Варвара развернулась да и дверью хлопнула.

К себе возвращалась – кипела от гнева. Вот ведь зараза какая! Не уговоришь ее, не договоришься! Лишнего слова не вытянешь! Недаром же Платону она не нравится! И Любавушке! И… и самой Варваре тоже.

Варвара Раенская и себе сознаваться-то не желала, а только в Устинье она силу почуяла. Ту самую, проснувшуюся. И… испугалась.

Устинья бы и Фёдора скрутила, и их раздавить могла бы. Когда человек знает, что в любой миг твою жизнь оборвать может – это всей шкурой ощутить можно. Вот Варвара и почуяла.

И испугалась.

Близко она к Устинье не подойдет. И мужу закажет лишний раз…

А Любава?

Любава пусть сама разбирается! Она умная… наверное.

* * *

Аким, старый слуга бояр Захарьиных, на ярмарку шел. Жив там боярин, умер боярин – скотина не делась никуда. И подворье на Ладоге стоит, не рушится. И надобно туда много чего… от гвоздей до соли. От овса до дров.

Вроде и закупали все, а без хозяйского-то глаза как-то оно и тратится быстрее.

Аким и сам грешен, недавно молоток прогуляться уговорил. И подкову… две. В хозяйстве (своем, не боярском) все пригодится.

Вот и шел он на ярмарку, закупаться. Шел, потом толчок сильный почувствовал. Детина какой-то его обгонял, плечом задел.

– Эй! – Аким едва в снег не полетел.

Парень остановился, поддержал его.

– Прости, отец. Не зашиб я тебя? Не смотрел я, куда иду! Не видел…

Плечо, конечно, болело, но винился парень искренне. И шапку стянул, в лапище своей скомкал. Посмотрел Аким да и рукой махнул:

– Ладно уж…

– Не держи зла, отец. Не спешишь ты? А то б посидели, сбитня горячего выпили?

Кто ж от дармовщинки откажется? Аким исключением не был.

– Ну… пойдем, коли так.

– А пойдем, отец. Мне б тоже с кем посидеть, а то на душе погано. Недавно из поездки вернулся да узнал, что жена соседа привечала.

Аким только головой качнул.

– А…

– И выгнать ее не могу. Отцы наши – не просто друзья, дело у них общее…

– Вот оно как даже…

– Дрянь такая…

Аким парня по плечу хлопнул, как мог, подбодрил:

– Держись, паря. Всяко бывает, а и то проходит…

Сидели они вскорости в таверне, горячий сбитень попивали. Парень на жену жаловался, Аким слушал.

Потом сам пожаловался. У него-то семья в поместье Захарьиных, а его вот в городском доме оставили, покамест нового хозяина не будет. А как он будет-то еще? Когда там Захарьиных две штуки и было? И те померли?

– Это какие ж Захарьины? Не те, что с Кошкиными роднились?

– Не, другие. Мои с царем породнились! Хочешь – расскажу я тебе?

– А и расскажи, отец. О других послушаю, от своего отвлекусь… Давненько ты им служишь-то?

– Да, почитай, лет пятьдесят. Мальчишкой начинал еще, меня в прислугу для боярина Никодима взяли. Подать чего, принести-отнести… так и в люди вышел.

– Ух ты!

– У боярина Никодима два брата было младших да сестра. Анна. Красивая, глаз не отвести, о ее свадьбе уж сговаривались. А потом боярин женился. – Аким загрустил даже.

– На ком же?

– По джерманской улице проезжал, там рыженькую девку увидел. Красивую – страсть! – Аким на себе показал, и парень признал, что да. Страсть! Как она еще ходила-то с такими объемами? – Мы все за боярина порадовались, да только сглазили семью, верно. Года не прошло, как от горячки боярышня Анна померла.

– Заболела?

– Руку наколола о что-то. Вроде и ранка крохотная была, а к вечеру воспалилось, к утру рука что полено была… запах пошел, горячка началась. Спасти и не сумели. Горе было… боярышню Анну все любили.

– А жена боярская?

– Боярыня Ин… несс… Как же звали-то ее? Уж и не припомню. Ириной крестили, это точно.

– Инесса?

– Да, кажись. Она в православие перешла, Ириной Ивановной стала. Да и она золовку любила. Боярышня Анна была что лучик солнечный. Умерла она… Потом через положенный срок боярыня дочь родила. Боярин хотел Анной назвать, но боярыня уперлась, Любавушкой назвали.

– Царица наша?

– Она. Боярыня Ирина ее любила, с рук не спускала.

– Одна она была у родителей?

– Да что ты! Лет через десять боярин Данила родился.

– А что так долго? Не беременела боярыня?

– Как-то не получалось у нее. То болела, то на богомолье ездила. А потом как-то в один год все случилось. Бояричи друг друга убили.

– Ох! Из-за бабы?

– Холопка им одна и та же приглянулась. А она им обоим голову кружила, ходила, задом виляла. Вот старший из бояричей ее с братом и застал. И порешил. А когда брат на него кинулся, значит, и с ним сцепился. Растащить не успели…

– Ох, горе-то какое!

– Боярин Никодим чуть не год убивался по братьям. Очень он их любил, переговоры вел о свадьбах. Хороших невест им приглядел… Потом ему легче стало. У боярыни сын родился – боярич Данила. Тут уж хозяин оживел…

– Ну хоть сыну порадовался.

– Недолго радовался-то… Пяти лет не прошло, помер боярин Никодим. Боярыня Ирина детей воспитала, на ноги поставила, другой раз замуж не выходила, хоть и смотрели на нее.

– Повезло боярину Никодиму. Такая верность…

– Да верность-то… Понятно. Только вот боярин Данила неженатым умер, наследника не оставил.

– Так, может, внебрачный какой есть? Или у боярыни Ирины был кто? – подначил собутыльник.

На столе давно уж четверть водки стояла. Так что Аким и не удержался:

– Как же! Ежели у нее кто и был, так из своих. Что она, что дочь ее, что сын – все с иноземцами якшались, постоянно к ним мотались. Уж к кому там ездили, того не знаю, а только там боярыня и померла. На ночь у кого-то из знакомых осталась, а там гроза разразилась жуткая… Боярышня приехала, говорит, мать умерла. А сама еще молоденькая совсем, семнадцати не было. Боярин Раенский им дальним родственником приходился, вот он детей к себе взял. А там и царю боярышню Любаву представил. Так все и сладилось у них.

– И брата она с собой в палаты взяла?

– А то ж! Брата она любила, уж когда боярин Данила подрос, он домой вернулся. А до той поры при сестре жил безотлучно!

Аким рассказывал.

Называл имена, даты… чуть не пятьдесят лет при семье – это много. Слуги столько о хозяевах знают – тем и в голову не придет. Собеседник слушал, подливал…

Наутро Аким проснулся в одной из комнат при трактире, сначала испугался – ограблен. Но деньги все на месте были, хозяину его собеседник уплатил вперед, даже за поправку Акимова здоровья, так что мужчина махнул рукой да и позабыл этот случай.

Было.

Выпили, поболтали…

Ну так и что же? С кем не бывает? Дело-то житейское…

* * *

Спустя несколько суток на кладбище шестеро людей появилось. Пятеро мужиков молодых, с ними кто-то непонятный, невысокий, по уши в плащ закутанный.

Оська-бородач, который уж лет тридцать милостыньку при кладбище просил да за могилками приглядывал, на них посмотрел, хотел деру дать – остановили. Поймали, за шкирку тряхнули.

– Ой! Пустите, ироды! Что вам от бедного человека надобно?

– Богаче его сделать хотим. – Когда в пальцах одного из мужчин гривенник блеснул, Оська мигом про нытье свое забыл.

– Чего надобно, боярин?

– Не боярин я. А надобно мне знать, где бояре Захарьины похоронены.

– Вон там, – Оська пальцем показал, куда идти. – Склеп у них там свой, как и у многих других бояр. Не хотят они в землице лежать, как простой народ. А для часовни собственной, значит, рылом не вышли[91]91
  Хоронили в те времена по-разному. Могли и в часовне похоронить, под полом, в усыпальнице, могли и в собственном склепе или просто на кладбище. Зависело от достатка в семье.


[Закрыть].

– Хорошо. Иди, не стой тут над душой. И не говори о нас никому.

Оська предложение оценил – только пятки засверкали. И правда – чего стоять? Денег ему дали уже, теперь живьем отпускают. А ведь могли бы и в склеп положить, даром что не боярин он.

Один из мужчин посмотрел ему вслед с сомнением:

– Может, убить стоило?

Другой только головой качнул:

– Ни к чему. Не бери грех на душу.

Насчет греха – это он, конечно, загнул, да к чему нищего убивать? Вреда он не причинит, а ежели слухи какие и пойдут – пусть их.

Мужчины мигом замок с двери сковырнули, дверь отжали, человеку в плаще внутрь спуститься помогли. В склепе огляделись.

Гробы стоят. Покойники лежат.

Имена на крышках вырублены.

Вот боярин Никодим. Боярышня Анна. Два брата его – Петр да Павел.

А вот и боярыня Ирина.

Человек в плаще жест рукой сделал – мол, крышку открывайте.

Молодые люди поднатужились да и сковырнули крышку каменную. Снимали осторожно, старались не разбить. В гроб не глядели, вот и не видели.

А спутник их в плаще и видел, и чувствовал.

Потом уж и они посмотрели.

Лежит в гробу старуха.

Страшная, рыжая, а выглядит ровно живая. Мертвая, да. Только вот не истлела она, а осталась какой была. И лет ей сто, а то и поболее. Страшная – жуть.

Человек в плаще нож взял, рот боярыне разжал. Зубы осмотрел, головой качнул.

Зубы острые, ровно кто их напильником затачивал. Каждый зуб. У человека-то и не будет так, он себе язык такими клыками изранит.

– Упырица.

Агафья, а в плаще именно она была, головой качнула утвердительно:

– Из старших. Не кровососка она, клыков нет.

– Все одно проверить надобно.

Ветка березы над гробом завяла, свеча затрещала, воск почернел…

Вторым крышку гроба сняли у Данилы Захарьина.

Третьим – у боярина Никодима.

У последнего все как до2лжно было: одежда истлела, тело истлело…

А Данила Захарьин лежит, ровно вчера умер, только одежда чуток подпортилась, и старуха лежит себе, платье драное, а сама ровно живая.

Человек в плаще их оглядывал долго, думал о чем-то. Потом одного из парней подозвал, попросил – о чем? Долго ждать не пришлось, парень с молотком прилетел. Человек в плаще из кошеля два кола осиновых достал: один в грудь боярыне Ирине забили, второй – боярину Даниле.

Обоим в рот сухую траву сунули. Но так и не видно, ежели не приглядываться. Одежда пышная, колья небольшие. Да и трава во все стороны не торчит. Там и стебелька хватило бы.

Потом крышки гробов на место опустили, и человек в плаще на каждом гробе воском коловрат нарисовал. Правильный, с восемью лучами.

Только после этого ушли все из усыпальницы.

Никому и невдомек было, что в ту же ночь проснулась от боли в груди вдовая царица Любава.

Проснулась, чуя пустоту и боль. Опасность и страх.

Неужели?..

КТО?!