Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 293 (всего у книги 348 страниц)

Хороша!

Белая рубаха, белый летник, белый венец на голове, все украшения – с бриллиантами, все золотой нитью расшито. Красиво невероятно.

И черные глаза сияют, черные локоны по белому шелку льются, алые губы улыбаются…

– Это и есть та милая девочка, которая Феденьке понравилась? Подойди сюда, милое дитя.

Устя так глазами захлопала, что вокруг ветер пошел.

– Матушка-государыня! Честь-то какая!

Марина покривилась. Любава усмехнулась.

Шпильку они обе поняли. Не была Марина матушкой. А уж со стороны Усти ее так назвать… возраст подчеркнуть? Как ни крути, Марина старше Устиньи лет на десять, а то и побольше. Да и заметно это.

Взгляд у царицы такой…

Девушки обычно так не смотрят. Холодно, жестко, расчетливо. Мужчины этого под ресницами и бриллиантами не видят, а вот Устя видела.

И знала, какой страшной может быть эта женщина. И жестокой.

Может…

Но сейчас Устя предупреждена. Она справится.

– Поднимись, деточка, дай на тебя посмотреть.

Марина руку протянула, чтобы Устинью за подбородок взять, но та уже выпрямлялась. Рука так в воздухе и повисла, как-то Устинья так сместилась, что царице до нее не дотянуться. А вроде и вежливо все, никто и не заметил.

Ан нет.

Любава явно заметила, улыбается, что та гиена заморская. А вот матушка ничего не видит. Смотрит, восторгается. Марина глазами сверкнула, но промолчала. А и что тут скажешь?

Нашла что:

– Хороша девица. И бела, и румяна. Пусть женится Феденька, вот радость-то тебе будет, Любава. Наконец внучков понянчишь.

Бабушкой Любаве быть точно не хотелось.

– Я бы и деток твоих понянчила, Маринушка. Да все пуста ты у нас, как кувшин дырявый.

Устя едва не хихикнула.

Вот так оно и было, тогда, в прошлой жизни. Как сойдутся две змеищи, так обо всем и забывают. Какая им Устинья? Им друг друга насмерть зажаливать надобно!

Как сцепятся, так и зашипят…

Самое спокойное для Устиньи время было.

После смерти Бориса Марину в монастырь отправили, насильно постригли. Черные косы ее срезали, вроде как налысо обрили…

До монастыря она не доехала.

Тати налетели, все в капусту порубили, изуродованные тела на дороге бросили.

Тогда Устя за царицу Марину молилась, за упокой. А сейчас вот и подумалось – правда ли? Чтобы такая змеища да сдалась запросто?

Ой ли?

Могла она кого другого подсунуть, а сама утечь?

Еще как могла.

И подсунуть, и подставить – совести и жалости там было, как у гадюки. Ты змее хоть сутки о добре рассказывай, пошипит она, а толку – чуть.

А после отъезда ее Любава как с цепи сорвалась. Устинье тогда вдвое, втрое доставалось.

Тогда она думала, что за Марину. А теперь?

Может, и правда сбежала царица? А свекровь о том знала, и бесилась, и боялась? И такое могло быть. И… может ли потом… Устя ведь после того так ребеночка зачать и не смогла! Так пустой в монастырь и ушла.

Маринка?

Для этого и порчи ненадобно, есть такие травы… пока женщина их пьет – нипочем не затяжелеет. Травы есть, отвары, заговоры. Устя их теперь тоже знает…

Неужели и это?

Задумавшись, Устя пропустила все «шипение», а вот ввалившихся в комнату мужчин пропустить не получилось. Шумные очень.

– Матушка! Тетушка! – Фёдор расцеловал сначала матушку, потом царицу Марину, которой обращение тоже не понравилось. Какая ж она ему тетушка? Скорее сестрица.

А потом уж подошел к Устинье. И к боярыне, которая сидела ни жива ни мертва.

– Боярыня Евдокия. Боярышня Устинья…

И так посмотрел… Усте даже противно стало. Словно слизень липкий по коже прополз.

Но сдержалась, поклонилась.

– Подарок у меня для тебя есть, Устинья Алексеевна. Прими, не побрезгуй.

Устя на мать посмотрела:

– Когда матушка дозволит.

– Д-дозвол-лю, – проикалась матушка. – К-когда нет в том урона чести девичьей.

– Да какой тут урон. – Обе змеи подарком точно заинтересовались. Гадины! – При матушке родимой, с царского дозволения…

Фёдор к двери повернулся – и Истерман вошел.

Только вот Устя как раз от него взгляд отвела. И обнаружила неожиданное.

Марина на Истермана смотрела… нет, не как на мужчину. Она не видит в нем мужчину, она не видит в нем орудие, она с ним не играет, не кокетничает, не подчиняет, не управляет.

Почему? Какие между ними отношения?

А вот царица Любава – напротив. Смотрит с улыбкой, ласковой такой… теплее она только на Фёдора смотрит.

Неуж…

Хотя чему удивляться, в тереме и не таких шепотков наслушаешься, была сплетня, что царица Любава светловолосым иноземцем увлекалась теснее, чем стоило бы.

Не поймали ее, понятно, да чего странного?

Царица молода была, Руди по юным годам очарователен, а вот царю к тому времени уж пятьдесят лет исполнилось, грузен, неповоротлив, куда ему до молодого мужчины?

Могло и такое быть. А уж после смерти царской всяко могло.

А что у него в руках?

Какой-то короб, тканью накрытый…

– По приказу царевича нашел для самой прекрасной боярышни Россы. Прими, боярышня, не побрезгуй…

Ткань в сторону отдернули, а на стол поставили… клетку.

Роскошную, вызолоченную. И в ней желтая канарейка.

– Примешь, Устиньюшка?

И как только Фёдор рядом оказался?

– Красота какая! – Царица Марина. Только смотрит она на клетку.

– Птица редкая. – Это уже Любава. – Ценная…

– Честь-то какая!

А вот и маменька голос подала.

Устя вздохнула. Как-то оно само получилось, не виновата она, язык сам повернулся.

– Иноземная птица, красивая… пленная. А ведь в клетке – пусть вызолоченной – несладко, правда, пташка? И воли у тебя своей нет, и права решать тоже. Захотят – поставят, захотят – подарят. Решат пение послушать – ткань снимут, надоешь – закроют, а то и вовсе выкинут. А клетка роскошная, золотая клетка, дорогая, наверное… о чем ты, птица, поешь? О тоске своей? О стране своей? Даже дай тебе свободу – ты не выживешь. И до дома не долетишь… Бедная ты, бедная…

Застыли все.

Фёдор глазами захлопал, как большой сом.

Руди первым понял:

– Права ты, боярышня. Может, государыню Любаву попросим? В ее оранжерее птица себя хорошо чувствовать будет? Там и другие есть, ей и тосковать будет некогда.

– Когда царевич не прогневается. – Устинья повернулась к Фёдору, подумала, что близок он к очередному приступу. Вот и вены на лбу вздулись… – Не обессудь, государь, а только на нашей сторонушке такая птица не приживется. Кому канарейка заморская, кому сокол.

– И пара соколу – соколица, – тихо вставил Руди.

Устя только понадеялась, что сокола ей не подарят. Не любила она никогда охоту, подло это.

Когда ради пропитания, один на один, когда для семьи стараешься, когда шансы есть у тебя и у зверя, это честно. А когда у тебя загонщики, оружие, кони, свита, а у зверя только ноги и удача…

Царская охота – это просто очередная подлость. Убийство, вот и все. Нет в ней никакой чести и доблести. И красоты тоже нет.

Борис охоту тоже не любил. А Федя от нее шалел, дурел. Нравилось ему зверье травить, кровь нравилась, смерти…

Упырь!

Но слова про сокола услышал, понял.

– И то… не подумал я, боярышня. Соколица с руки есть-пить не станет, в клетке не выживет. Ей небо надобно.

– И сокол рядом.

Только ты не сокол. Ты… ты – блоха в перьях!

Вслух Устя этого не сказала. Так что Руди подхватил клетку, удачно подхватил под локоть боярыню Евдокию, а государыня Любава и сама встала. Надо же посмотреть, как птичку выпускать будут.

А вот царица Марина и шагу не ступила. К чему ей?

– Одних вас оставлять ненадобно, Феденька, то урон девичьей чести будет.

Фёдор кулаки сжал, а ответить не успел.

Неудачно так получилось…

Столик, на который Руди свою клетку ставил, был накрыт для чаепития. А он-то чашки подвинул. Вот одна из них балансировала на краю, а потом и свалилась. Прямо на роскошный царицын белый летник. Чай выплеснулся, на белом коричневое пятно – грязное, размытое. Чашка только звякнула.

– Б…!!! – поносно выругалась царица.

Устя смотрела на ее лицо – и страшно становилось.

Такие у нее глаза были.

Жива-матушка, это ж просто летник! Тряпка расшитая! Таких десяток смени – не заметишь! Ты царица, не первый он у тебя, не последний! А она так смотрит… словно убила бы!

За глупость!

За случайность.

А ведь раньше Устя ее такой не видела.

Марина с ней и не разговаривала, правду сказать. Так, могла пару фаз бросить, до слез довести мимоходом и дальше пойти. А сейчас Устя не удержалась.

Знала, что смерть рядом стоит, и не смолчала. Слишком уж ей больно было – ТОГДА.

– Как платье-то жалко, государыня. Это не отчистишь, сливки в чай наливали свежие, это только перешивать придется. Уж больно некрасиво выглядит, как засохшая кровь.

А оно и правда так выглядело.

Чай красновато-коричневый, да молоко еще оттенок разбавило. Вот и получилось ржавое пятно, некрасивое…

– Ах ты…

Марина еще одно ругательство выплюнула – и за дверь вылетела. Переодеваться.

А может, еще и чаем ее ошпарило. Хотя это уже неправда. Он не такой горячий. И молоко разбавило. Ох-х-х.

Фёдор руки протянул, Устинью за плечи взял.

– Устенька моя… красавица…

– Царевич, я не холопка какая, меня в углу зажимать!

– Не холопка, конечно. Боярышня… царевной будешь. А хочешь – царицей? Все для тебя сделаю, только не противься… ты мне как воздух нужна, жить без тебя не могу, дышать не получается…

И выглядел Фёдор при этом так… Устя даже встревожилась. Лба его коснулась.

А ведь и правда – вид ошалелый.

– Да здоров ли ты, царевич?

– Не знаю. Только о тебе думаю, едва два дня эти прожил… как до отбора доживу, не знаю… обними меня, Устяша! Устенька моя…

Устя задрожала.

Еще шаг, еще движение, и она…

Она с собой не совладает.

Но Фёдор не успел шелохнуться. Дверь наново открылась.

– Отпусти боярышню, братец. Непотребное творишь!

Когда б на Фёдора ведро воды вылили, и тогда б он так не подскочил.

– Брат?!

Устя развернулась, поклонилась в пол.

Лицо спрятала. Хоть ненадолго. Хоть пару секунд. Не ждала она…

– Государь.

– Поднимись, боярышня. Посмотреть на тебя хочу.

Устя уже с лицом кое-как совладала. Выпрямилась, в глаза ему посмотрела.

Тоже серые.

Только у Устиньи глаза прозрачные, словно ручеек на камнях. А у царя темные, грозовые. И в самой глубине их, вокруг зрачка – золото. Ровно молнии проблескивают.

Волосы темные, потемнее каштана спелого, плечи широкие, а лицо спокойное и доброе. И усталое… круги под глазьями синие. В каштановых кудрях всего несколько нитей седых… Устя его совсем таким и помнила.

Другого вспоминать не хотела.

– Вот ты какая, боярышня Устинья.

А Устя и рта раскрыть не могла.

Хотелось шаг вперед сделать, ладонью лица его коснуться, губами усталость стереть.

Вернулась я, Боренька.

К тебе вернулась. А ты меня и не знаешь, и не любишь, и раньше не видывал. Ты покамест жену свою любишь, не меня…

А я…

В тот раз я тебя только на свадьбе своей увидела. И вдохнуть не могла. Влюбилась в миг единый…

А ты только на Маринку и смотрел, других не видел, не хотел видеть. А она… она по сторонам поглядывала.

Не стоит она тебя, и никто другой не стоит. И я, наверное… только вот я тебя люблю больше жизни своей, больше смерти. А ты меня – нет.

– Одобряю, Фёдор. Когда жениться решишь, благословлю.

– Благодарствую, брат.

– А ты, боярышня, что скажешь? Порадовал я вас?

Устя сама себе удивилась. Она еще говорить может? Может ведь? Правда?

– Ты, государь, всех порадовал. Брата своего, родителей моих, вдовую государыню. А меня спрашивать никто и не будет, девке ведь своего ума не полагается.

– Не люб тебе мой брат?

А брови сдвинуты, но только для вида. Устя точно знала – не сердится. Сколько раз подглядывала, как царь государственными делами занимается, с боярами говорит, послов принимает. Все его выражения узнавала. И это тоже. Весело ему, любопытно. Не встречалось ему такого ранее.

– Ему отвечала, государь, и тебе отвечу. Любить того, кого не знаешь, – это только в сказке. Вот там и жар-птицы, и царевичей с первого взгляда любят. А жить-то мне не с красной шапкой, не с сафьяновыми сапогами. Жить с человеком, а я его и не знаю.

– Разумна ты, боярыня. Не по годам разумна. Вот вы с Фёдором и встретились, чтобы получше друг друга узнать, верно ли?

– Государь, не гневайся за дерзость. А только я с любимым хочу жизнь прожить, детей ему рожать, стариться вместе. Можно ли с единого взгляда понять, твой это мужчина или нет? Живой ведь человек, не картинка лубочная.

– Правильно говоришь, боярыня. Хорошо же. Приходи сюда, в палаты, встречайтесь с Фёдором. И помни, брат, руки при себе держи. Редко мне такие разумницы встречаются. Чтобы и говорила спокойно, и не тряслась, как хвост овечий.

И снова язык быстрее разума распорядился.

– Неуж ты, государь, испуганным овцам на хвост смотрел?

Борис на Устю посмотрел удивленно. А потом понял – и захохотал. Весело и звонко, совсем как мальчишка. Фёдор сообразил позднее – и к брату присоединился. Едва отсмеялись, болезные.

– Я тебе, боярышня, отару подарю. Полюбуешься.

– Государь, так мне их и пугать-то нечем.

Давно эти стены такого смеха не слышали. А на пороге соляными столбами стояли вдовая царица Любава и боярыня Евдокия. И глазами хлопали, как две совы.

Не видывали они такого.

Не предполагали даже.

* * *

– Устя, что ты царю сказала, что он отца твоего к себе пригласил?

Устя только вздохнула.

Что сказала?

Про овец мы побеседовали, маменька.

А еще…

ОН заинтересовался.

Ему впервые за долгое время весело и интересно стало, а это для него важно. Сам он говорил, что нет у него в жизни радости. В детстве была, а потом как отрезало. Заботы навалились, придавили…

Когда ушло?

Куда делось?

Да кто ж его знает… а сейчас он на миг ту радость ощутил. И еще захочет.

Фёдор тоже доволен был. Опасался он решения брата. Сказал бы государь – нельзя, так Фёдор и дернуться бы не посмел. А вот Борису никто и ничего запретить не мог. Не тот характер.

Разные братья, совсем разные.

Говорят, Борис на государя Сокола чем-то похож, но Устя точно не знала. Портретов не сохранилось, давно дело было.

Может, где в палатах, в тайнике… ей не показывали. Но что похож, говорили.

А как это матушке разъяснить? Может, и ненадобно?

– Маменька, так ежели свадьба состоится, отец и к царю вхож будет. Как не поглядеть заранее? Может, отца к месту какому приставят?

– Хорошо бы, Устяша. Чай, справится он с любой службой?

Устя пожала плечами.

ТОГДА не справился. Расслабился, проворовался, с места его погнал Фёдор. Может, и сейчас отец не справится. Очень даже запросто.

Он и на подворье-то не слишком хорошо распоряжается, как новую девку заведет, так та и начинает под ногами путаться. В дому порядка нет, а вы о приказе говорите.

– Не знаю, маменька.

Вот боярыня б точно справилась, да ей не предложат. А жаль.

– Деньги надобны. За тобой приданое не давать, а за Аксиньей придется. И Илюшку еще женить…

– Маменька, может, в гости съездим к Апухтиным? Хоть на невестку поглядишь?

– Можно.

И она поглядит. И что там за невеста, и что там за беда такая, что жениться срочно надобно. Что-то не верится, что отцу что хорошее отдали.

Вроде и любила Марья ее брата. Или потом полюбила?

Или как-то еще было?

Тогда Устя даже не поинтересовалась. Она и Марью-то видела пару раз, не до того ей было. А ведь не все так легко и просто, наверное.

Смотреть надобно.

– Когда поедем, матушка?

– Через четыре дня, думаю. С батюшкой поговорю, как он скажет, так и будет.

– Да, матушка.

Как ТЫ скажешь, так оно и будет. Ты ведь им тоже вертеть умеешь, только редко это делаешь. Очень редко. И не ради дочери.

Может, ради сына сподобишься, боярыня?

Карета двигалась домой. Да, карета. Государь им предоставил, приказал заложить. Устя смотрела на улицы города через цветные окошки.

Сегодня она своей цели достигла.

Что будет дальше?

* * *

– Что в палатах было? Как было?

Устя огляделась.

Хоть и нет никого в светелке, а все ж таки…

– Илюша, в сад хочу. На воздух… устала вышивать.

На белой ткани цвели рябиновые гроздья. И снег на них.

– Устя, может, тебе в лавку сходить охота или по городу погулять? – тут же понял брат.

Мало ли кто рядом окажется. Та же Аксинья. А не сестра, так холопка какая, у тех и вовсе язык без костей… укоротить бы некоторым!

– Пойдем, Илюша, погуляем. Когда родители разрешат, я рада буду.

Не успел Илья и шагу за порог сделать.

По терему боярскому такой крик понесся, такой вой, что стены задрожали. Брат с сестрой даже не переглядывались – так на крик и бросились.

Илья первый успел, у него-то рубаха длинная в ногах не путается, Устинья чуть с лестницы головой вперед не полетела, потом рукой махнула, подхватила подол – да и припустила бегом.

Успела?

А лучше б не успевала.

Верка, та самая дурная холопка, которую батюшка пригрел, корчилась на полу горницы. И вид у нее был – краше в гроб кладут!

Да что там!

Вынимают оттуда – и то краше.

Это она и выла от боли нестерпимой, неутолимой. Выла, корчилась… сейчас уже и кричать не могла, хрипела только пересохшим горлом.

А к ней никто и подойти не решался. Потому что…

С утра еще Устя ее видела – Верка была нормальной. Наглой, конечно, ну так что ж? Зато здоровой, цветущей бабой. А сейчас все лицо ее и, кажется, тело покрывали большие гноящиеся язвы.

На глазах открывались, расползались, мокли кровавыми слезами, набухали белесым гноем…

– Воды! – заорала Устя, упала рядом с холопкой…

Что с ней?

Огонь под сердцем что есть силы вспыхнул. Черный, яростный…

И Устя поняла. Увидела так ясно, словно кто ей на ухо прошептал.

Порча это.

Настасья, дурища, кровь боярышни не достала, Веркину отдала. И кто-то…

Кто сейчас пытается убить Устинью?

Зачем?

А ведь тогда… в той, прошлой жизни… ничего с Веркой не случилось. А вот Устя…

Могли в той жизни кому-то отдать ее кровь?

Могли.

И могла порча на нее не подействовать? Или ее применили позднее, когда в тягости она была? Или…

Но почему сейчас так? Почему порчу наслали именно сегодня? Почти сразу после визита в палаты?

Почему?

Устя понимала, что эти две вещи связаны, но не видела скреп. А это важно.

– ВОДЫ!!!

Стоят как остолбенелые… Устя сама вскочила, кувшин схватила.

Выплеснула на Верку… поздно!

Что делать?

Как помочь?

– Отходит…

Устя аж взвыла от ярости. Будь она волхвой, умей она своей силой управлять…

И тогда ничего сделать не смогла бы. Закон такой.

Кровь, заклятие на крови может преодолеть только сам человек. Только он.

Никому другому его разорвать не под силу. Даже волхвам. Разе что самым древним, самым могущественным. И то – где ж ты найдешь его? Остальные лишь замедлят, время дадут…

Такая она – ворожба на крови. Или сам ты цепь рванешь, или никто. А для того чтобы ее рвануть, надо над собой подняться, другим человеком стать. Хоть на миг единый.

Не справишься?

А все одно Устя попробовала. Когда дарована ей сила с порога уводить, когда может она…

Горячо-горячо под сердцем стало, огнем полыхнуло. Устя ладони на Веркину грудь положила, черная ниточка от сердца к сердцу потянулась – и опала.

Ровно стена перед ней. Черная, глухая… всякую стену сломать можно, да время надобно. А какое уж тут время, когда отходит она? Когда и сердце уж не бьется… ей бы хоть чуть… Устя пыталась силу влить, Живу позвать…

Бесполезно!

С Фёдором иначе было. И с Дарёной. Совсем не так… там сила лилась невозбранно, а здесь… ну хоть минуту еще! Сломает Устя эту стену, она уж поняла – КАК!

Только минуты и не было.

В таких делах не на секунды счет идет – на доли их малые. А пока добежали, пока услышали…

Верка уже не хрипела и не шевелилась. Только кровавые пузыри на губах вздуваются, лопаются… и из уголков глаз тоже кровь по лицу…

В последний миг только глаза открыла. Хотела что-то сказать… не получилось. Еще один пузырь лопнул – и все стихло. Только голубые глаза, остановившиеся, в потолок смотрят.

Как быстро.

Как страшно…

– УСТЯ!!!

Матушка подбежала, за плечи схватила.

– Устяша, да в уме ли ты?! А как зараза это?!

– Не зараза… – Устя сама едва хрипела. – Не зараза. Порчу на нее навели, маменька.

Вроде и негромко говорила, а как-то все услышали. В стороны так шарахнулись, словно на них переползти могло.

А может, и могло. Это дрянь редкостная, сколько зла в нее ведьма вложила, столько и будет рассеяно. Не на одну Верку не хватит – еще кого зацепить может. Очень даже запросто. Родню ее, особенно по крови… вот кому бы к ней не подходить! А то и вовсе в церковь…

– Порчу? Да кто ж мог-то?!

Устя головой тряхнула. Она в разум возвращалась, успокаивалась. Дышала ровнее. Теперь и ответить могла спокойнее.

– Матушка, чего тут удивляться. Как батюшка эту дуру пригрел, так она заносливой стала да кичливой. Небось кого и оскорбила. Вот и отплатили.

– И так… так страшно?

– А порча вообще выглядит страшно. И действует мгновенно.

– Не видывала я такого, не слыхивала. Чтобы медленным изводом людей губили – это бывает. Но чтобы в миг единый?

Устя ответила, даже не задумываясь:

– И такое бывает, матушка. Когда через кровь действуют. Когда убить хотят сразу. В миг единый. Она ведь недолго мучилась?

– Да уж… страшно-то как, Устиньюшка!

– Не бойся, маменька. Такое легко не сделаешь, сильная ведьма быть должна, жестокая. Условия должны соблюдаться самые разные, кровь должна быть человека, на коего порчу навели. Легко да просто этого не сделаешь. И время должно быть такое… новолуние.

Боярыню то не успокоило. Устя только руками развела.

– За кровью следи, матушка. Не оставляй, не доверяй.

– А тебе, дочка, откуда про то ведомо?

Вот отца тут и не хватало. И, судя по взгляду, он на матушку что-то недоброе подумал. Ой некстати! Не вздумал бы предположить, что та его полюбовницу в могилу свела. Тьфу!

Устя выпрямилась. Плечи расправила… Пусть ей страх и злоба достанется! На нее отец сейчас руку поднять не решится, побоится царевича. А вот матушке тяжко прийтись может.

– Батюшка, мне бабушка все объяснила. Знает она о таких вещах. Сама не делала, нельзя ей, а вот видывать – видывала.

– Бабка… – едва удержался от грязного ругательства боярин.

Илья молча принес откуда-то кусок полотна, накрыл некогда молодое и красивое тело. Боярин с усилием отвел взгляд от белой ткани, которая на глазах кровью пропитывалась.

– Говорила, давненько такое делали. Может, при ее отце, а то и раньше. Знания из мира уходят не только хорошие, но и плохие. Вот и это… ну так когда ищешь, что хочешь найти можно. Даже дрянь такую! Но это и не каждый сделает и не каждый узнать сможет, а и узнает… слабый колдун от такого скорее сам помрет, а человека разве что прыщами обсыплет.

Боярин чуточку плечи расправил:

– Сам помрет?

– Батюшка, это дело злое, черное, на крови. Для такого надобно душу Рогатому отдать, колдовскую метку от него получить. А то и ритуалы проводить постоянно, силу чужую пить… ох-х-х!

Устя только что не за голову схватилась.

А ведь Илья-то…

Рядом так же Илюшка охнул. Сообразил.

Ежели с него аркан сняли, а колдун за то на Устинью обиделся – могло случиться?

Ой могло.

Повезло – боярин внимания не обратил, не задумался.

– Откуда ж у нас в Россе такая напасть завелась?

– А с чужих земель, батюшка. Там сейчас ведьмам и колдунам несладко приходится, карают их, уничтожают огнем и мечом. Правда, невинных под это больше страдает, но Орден Чистоты Веры так считает: лучше сто невинных сжечь, чем одного колдуна упустить. Невинные-то души к Богу пойдут. А что на земле помучились, так и сразу в рай угодят. На дыбе да на плахе это так утешает!

– А тебе про то откуда ведомо? Бабка опять твоя воду му́тит?

– Батюшка…

– Поговорю я с ней. Чтобы девке голову не морочила, старая… тебе сейчас про что думать надобно?

– Про замужество, батюшка.

– Вот и думай. Иди к себе и вышивай. Или спряди чего. А вы… Федька, Сенька, взяли тело, понесли. Надобно батюшку позвать, отчитать да похоронить, как положено.

Двое дюжих холопов без всякой радости тело подняли. Понесли обмывать…

Устя развернулась да к себе пошла. Села, дальше вышивать попробовала. Платок, ягодами рябины расшитый… игла сорвалась, в палец ткнула. Капля крови набухла. Большая, алая, как самая спелая ягода.

И Устя ее к вышивке прижала.

Канула капля в ягоду, как и не бывало ее. А с губ само собой сорвалось:

– Двери затворяю, засовы запираю. Нет дороги злу, не найдет оно тебя, не достанет. В море синем остров стоит, на острове том камень лежит, на зеленой траве бел камень Алатырь, из-под него ручей течет, исцеление несет. Той водой умойся, росой оботрись, пробудись, исцелись… а будь слово мое крепко!

А потом чернота накатила.

Устя уже оседала на пол, когда последним усилием скомкала платок, сунула его за пазуху.

И – чернота.