Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 342 (всего у книги 348 страниц)

Боярыня за зятя стояла – горой. А что ж и не постоять?

И неглуп, и уважителен, и Машеньку любит, и Вареньку признал, грех прикрыл, и не попрекает в том, а что у царя на хорошем счету, так это уж вроде вишенки в пирожке вкусном.

Обхватила себя Машенька руками, вздохнула горестно, а выдохнуть и не успела толком. Копыта по двору застучали, голос разнесся звонкий:

– Гостей встречайте!

И, как была, ринулась Маша в дверь, повезло еще – наружу та открывалась. А когда б внутрь, так боярышня ее б и с петель снесла, к мужу торопилась. По лестнице слетела, на двор…

– Илюша?!

Чудом поймал супруг свое сокровище кругленькое, когда она уж, ногой запнувшись, со ступеней летела.

– Машенька!

– ИЛЮША!!!

А больше ничего Машенька и сказать не смогла, прижалась, вцепилась в плечи широкие – и затихла так.

Рядом!

Любимый, родной, самый-самый… единственный – РЯДОМ! А больше-то ей и не надобно ничего! Только лицо почему-то мокрое…

Потом уж наговорятся они всласть, потом расскажет Илья о заговоре, как страшную сказку, а Машенька послушает. И будет за руку его держать, осознавая, что обошлось.

Потом, все потом. И разговоры потом, и встречи, и даже вежливость – да и не ждал ее никто. Видно же – ни до кого нет дела молодым, нечего лезть к ним!

А сейчас…

Зашевелился в животе ребенок, словно решил с отцом познакомиться, ножкой пихнул… и уже Илья в совершенно дурацкой улыбке расплылся, руку приложил.

– Машенька?

– Говорят, мальчик будет…

– Мальчик… Мишенькой назовем?

Хоть и не любила Устя Михайлу, а Илья вот так для себя решил. Сестре он не скажет, конечно, ни о чем, а сам…

Не были они с Михайлой друзьями, и не стали б никогда, а только сестру его Ижорский любил по-настоящему и собой ее закрыл. Хорошее имя.

Правильное.

– Мишенька? – Маша имя на вкус попробовала, понравилось ей. – Любо, Илюшенька.

И забегая вперед: по осени родившийся ребеночек действительно мальчиком оказался, не соврали в этот раз бабки да приметы. Михайла Ильич Заболоцкий. А для матушки своей, для отца и сестрицы Вареньки – Мишутка.

Мишенька…

* * *

Семья Ижорских особого дохода никогда и не знала, перебивалась с хлеба на квас. Раньше-то еще полегче было, а вот как лавка вспыхнула то ли от уголька неловкого, то ли от руки подлой, и вовсе тяжко стало. Муж тушил ее, да обгорел сильно, не выдержал ожогов, да и помер. Осталась вдова одна, да детей шестеро, младшему уж восемь лет, а все одно, не получится у нее тулупы шить, и жить им, считай, и негде, и не на что, едва не в сарае ютятся…

Ежели и дальше так будет…

Надорвется мать, пойдут батрачить девки, а кто и с пути собьется, наймутся, куда смогут, парни… Лила тихонько слезы Надежда Ижорская, знала, что не пережить ей следующей зимы.

Да она-то ладно!

Дети как?!

Когда во дворе кони заржали, копыта затопали, встрепенулась несчастная, не ждала она уж от жизни ничего хорошего, ну хоть младших бы спасти! Хоть кого…

Выглянула она за дверь – там человек стоит неприметный, смотрит спокойно. А конь у него – всем коням конь, таким бы и боярин не побрезговал. И люди за его спиной оружные…

– Боярин? – робко Надежда спросила. Не ждала она уж ничего хорошего от жизни…

– Не боярин я, матушка. Гонец государев. Ты ли Надежда Ижорская, Михайлы Ижорского мать?

– Был у меня, милсударь, сынок Михайла, да сгинул давно.

– Волосом светлый, глаза зеленые…

Описал посланец Михайлу четко, Надежда даже зажмурилась, ровно сына увидела.

– Что он… помощь ему надобна?

Покачал головой гонец:

– Послушай указ государев, матушка. Там и ответ мне дашь.

Слушала Надежда, себе не верила.

Ее Михайла, точно ее, и мужа ее назвали, и отца, и детей он всех перечислил, кроме двоих младших, о которых и не знал… Ее Михайла в Ладоге оказался.

И государя спас.

И государыню.

А те в благодарность ему чин боярский даровали да дом на Ладоге. А еще из казны вспомоществование, которое Надежда получать по четвертям года будет, как положено. А когда соберутся дети замуж али, там, жениться, им казна тоже приданое выделит. Или на обзаведение.

Надежда только и могла, что глазами хлопать.

– А как… что…

Покачал гонец головой. Так и знал он, что с бабой этой деревенской боли головной не оберешься, а только когда сказал государь… надобно так!

Два дня она вещи собирала, на телегу грузила. Еще дней двадцать они до столицы ехали, в возке, ровно бояре…

А уж там, когда привезли ее в дом хороший, каменный, на подклете высоком, когда вокруг холопы закружились, когда жалованную грамоту ей принесли от государя…

Только там и поверила во все Надежда. И рыдала долго, вспоминая сына своего непутевого.

Рыдала, понимая, что, останься он рядом с ней… да разве ж можно было его удержать? А сейчас… умер ее Мишенька героем, добрую память по себе оставил.

Мало ли это?

Много ли?

Потом ее дом государыня Устинья Алексеевна посетит, поговорит ласково. Подтвердит, что правда все, истинная. Да и как не подтвердить?

Зеленые глаза и Михайле, и детям всем от матери его достались. Такие же, бедовые… только теперь они уж у Устиньи ярости не вызывают.

Михайла перед ней свою вину искупил. И поступком своим, и жизнью, оплачен счет и закрыт. Кто старое помянет, тому и глаз вон.

Потом уж она Надежду Ижорскую на могилку к Михайле сводит. Там и поплачут они обе вдоволь, одна о сыне, а вторая – прошлое свое отпуская. И станет им обеим легче.

Это будет потом.

А еще постучится однажды вечером в двери дома Ижорских человечек неприметный, который Надежде и передаст сумку большую.

Так и так, деньги у сына вашего были, приказал он все семье его отдать. И мне за ту работу хорошо уплачено, благодарствуйте, да и прощайте. Хорошо, что ехать не пришлось невесть куда да вас разыскивать.

Не надеялся Михайла уцелеть в ту ночь. Знал, что ежели жив останется, то чудом будет великим. А денег-то он собрал достаточно, надеялся с Устиньей убежать…

Что ж.

Когда нет – то и на все плевать!

А только кто голодал да холодал, тот и цену деньгам хорошо знает. Не бросать же, и в монастырь их Михайла отдавать не захотел. Навидался он попов в странствиях своих.

Оттого и на хитрость пошел. Заплатил он одному человечку, который делами тайными занимался. Заплатил, с просьбой, когда помрет Михайла, к его семье съездить, деньги им передать.

Так оно и вышло.

И Михайлу не пощадила жизнь, и человечек… не смог он сразу поехать. Пока розыск учинял, пока разбирался, куда ехать, тут уж Ижорские и сами на Ладогу приехали.

Проверил он все еще раз да и принес матери Михайлы деньги. И письмецо с ними короткое.

Прочитала его Надежда, слезами улилась.

«Матушка моя любимая!

Прости меня, дурака, да помолись за меня. Сестренок поцелуй, братишек. Бате о деньгах не говори, пропьет еще, а ма́лым приданое надобно. Да и тебе хорошо бы чего на старость иметь.

Ввязался я в дело страшное и свернуть уж не смогу. Чует сердце смертушку.

Прости, что знать о себе не давал, дураком я был. Коли уцелею, приеду к вам, заберу вас на Ладогу. А когда не получится – все одно, люблю я вас. Только сейчас это понял.

Сын твой непутевый, Михайла».

Хотел Михайла и Устинье грамотку написать тогда, не осмелился. Более того, не надо ему было.

И он любил, и она о том знала… чего еще-то?

О чем пергамент марать?

Матушка – то дело другое… Только на грани смерти осознал Михайла, что другим тоже больно бывает. Что-то понял, переосмыслил и успел в последнюю минуту. Везде успел.

Надежда ту грамотку до конца жизни сохранила, в гроб приказала к себе положить. А еще…

Михайла – в семье Ижорских родовым именем стало.

Денег Михайла столько семье оставил, что и на обзаведение парням хватило, и дело свое открыть, и девкам на богатое приданое, с которым их в богатые семьи купеческие взяли…

Все у них хорошо сложилось. А спустя несколько десятилетий Ижорские и не раз еще род свой прославят. И адмирал знаменитый из их рода выйдет, и гордиться своим предком, хоть и не прямым, будет, не ведая правды. Да и не нужна она им. Ни к чему.

* * *

– Тужься, Устенька! НУ!!!

– Ой, мамочки!!! Ай-й-й-й-й-й-й!!!

Орала Устя от души.

Не довелось ей в той жизни рожать, только ребеночка терять на раннем сроке. Тоже больно, а все ж не так.

А в той жизни… да что ж он здоровый-то такой?!

Бо-о-о-о-о-о-ольно!

А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

– НУ!!!

Агафья за руку внучку схватила, силой своей кольнула, заставляя вспомнить, что волхва она, не овца жертвенная, – и Устя невольно и свою силу на волю отпустила.

И та вспыхнула под сердцем черным огнем.

Боль так полоснула, что в глазах потемнело.

И одновременно с этой вспышкой раздался крик младенца:

– У-У-У-У-У-А-А-А-А-А-А-А!!!

Орал только что рожденный Сокол с такой душой, что все палаты небось слышали!

Что далее было, Устя почти и не чуяла. Как ребенка ей дали – вот тут поняла.

Маленький, красненький, волосы темные, а глаза – серые, как у отца его. Ровно небо грозовое.

И кряхтит грозно, и в грудь сразу впился – понимать же надо! Он родился, он трудился, а его еще и не кормят?! Тут кто хочешь заорет!

Переодеть Устю уж не успели, Борис влетел на крик детский, яростный.

– Устёнушка!!!

А Устя полулежала и мужу улыбалась ласково.

– Боря… на тебя он похож.

Подошел Борис Иоаннович, на сына посмотрел, на жену… и столько счастья в его глазах было, что не сдержалась Устя – заплакала.

– Боренька…

В той жизни она от горя да тоски смертной плакала, в этой от счастья. А все одно слезы катятся, только почему-то сладкие они на вкус.

Малыш нахмурился, капля ему на нос упала, не понравилась, закряхтел недовольно…

– Маленький такой… спасибо, любимая…

И по столице ударили колокола, возвещая – есть у царской четы наследник. Есть новый государь из рода Сокола! Царевич Алексей Борисович!

Рядом Агафья улыбалась.

Она от внучки не отходила. Чувствовала она себя уж вовсе слабой, понимала, что недолго ей осталось, может, год, а может, и того нет. И радовалась, что малыша успела на руках подержать.

Счастье же.

Настоящее счастье.

* * *

Два года еще проживет Агафья Пантелеевна, и Мишеньку успеет потискать, и на маленького Алешеньку налюбоваться, и даже на второго малыша, которого Устинья через полтора года родит. На младенчика Дмитрия Борисовича…

А потом уйдет к себе однажды в опочивальню, да и не выйдет оттуда. Время пришло.

Отнесут ее в рощу, да там и похоронят. И прорастет над старой волхвой белая березка.

И побегут годы.

Победы и радости, болезни и горести, ничто царскую семью не минует.

Восемь детей родит мужу своему государыня Устинья Алексеевна, любовью народной будет пользоваться. Пятеро мальчиков, три девочки. К девочкам едва ли не с рождения присватываться начнут принцы заграничные, но тут уж Борис жестко поставит.

Вот будет малышкам по шестнадцать, там они себе и выберут мужей. А до той поры… не надо нам такой похабени, как у вас, в иноземщине, когда детей с колыбели сговаривают, а потом Бог по-своему решает. Пусть в возраст войдут.

И верно, выйдет одна из царевен росских замуж за друга своего, за маленького Егора Утятьева. Вторая все ж уедет в далекую Франконию, там и прославится одной из самых просвещенных государынь франконских, а третья дар Агафьи унаследует.

Какое уж тут замужество!

Только роща, только учеба…

Туда ее и повезет Устинья, когда младшенькая первую кровь уронит, и встретит их чуточку постаревшая, да все еще крепкая Добряна.

И встретит, и царевну Агафью рада видеть будет, и учить ее будет… Не желает ли покамест царевна по роще погулять? Вдруг да приглянется ей чего?

Агафья убежала радостно, Добряна Устинье только кружку с соком березовым протянула, только разговор начать хотела, как из рощи девушка к ним вышла.

Неровной походкой, ровно и не знала она, куда ей надобно. А только дрогнула рука у Устиньи, сок березовый на землю пролился.

– Кто это?!

Спросила Устинья, да сама свой голос и не узнала. Ровно карканье хриплое раздалось, разнеслось над поляной.

Раз в жизни она это лицо видела, глаза эти, и то в полусумраке, почти в черноте, а памятны они ей больше материнского лица. Больше всего на свете.

Навеки в ее памяти лицо Вереи Беркутовой осталось.

Добряна головой покачала, вздохнула тяжко:

– Праправнучка моя, Верея.

– Верея…

– Горе у нас, Устя, мало того, что девка бессильной родилась, так она еще и разум терять начала, то в одну точку смотрит, то в припадке бьется, а что с ней такое, и понять не можем, ни семья ее, ни я, вот… попросила сюда привезти. Может, ты и посмотришь? Агафью бы, та в таком деле разбиралась. Или Велигневу я весточку дам…

– Не надобно Велигнева. – Свой голос Устя не узнавала. Жгло под сердцем углями горючими!

– А коли не смотреть ее, она и года не проживет. Чудом до этих лет-то дожила, как сберегли еще! А и не сберечь… как проклятье на ней какое!

– Не проклятье. Правильно все.

Устя словно во сне шла, словно по облакам плыла, едва свой голос слышала. Двигалась и знала, что правильно так-то будет.

Прошла по поляне, рядом с девушкой опустилась, та и головы не подняла. Что Устя ей, что сон дурной, все едино. Спит она и сны видит тяжелые, черные, муторные…

– Погляди на меня, Верея Беркутова.

Ахнула Добряна.

Потому что вскинула ее внучка голову, повернулась к Устинье, ровно плетью огретая… Не бывало с ней так-то никогда! Ее и плетью-то ударишь – не шелохнется, был случай.

А теперь что?

Друг против друга на коленях женщина – и девушка, стоят, глаза в глаза, смотрят…

– Возьми, Вереюшка, по доброй воле отдаю…

Устя руку протянула, руки Вереи коснулась.

Та липкой была, вялой, безвольной, но только до прикосновения. Стоило их пальцам сомкнуться, Верея так вцепилась – клещами не разожмешь! Оторвать только с рукой получится.

А черный огонь, который под сердцем Устиньи горел все это время, вдруг вспыхнул яростно, вперед рванулся, в пальцы ее перетек – и через них – к Верее.

Устю невольно в крике выгнуло… Мамочки, больно-то как!

А только и Верея кричала истошно, от боли немыслимой, и глаза ее черным огнем полыхали, силой яростной, сбереженной да возвращенной.

Для них-то вечность прошла, а на деле, может, пара секунд, упали и Устинья, и Верея на траву зеленую. Устя кое-как выдохнула, к себе прислушалась…

– Ох!

Под сердцем, там, где черный огонь она чуяла, яростный, безудержный, теперь тепло и хорошо было. Как пушистый клубочек свернулся, родной и уютный, светлый да тепленький. Теперь-то Устя точно знала: ее это сила. Только ее, оставшаяся, родная, может, и не свернет она гору, и человека не убьет, да ей уж и не надобно. Хватит на ее век.

Вот это и произошло в темнице.

Верея все отдала, жизнь и душу, смерть и посмертие, силу и волю вложила, а человек ведь в такие минуты богам становится равен и божественной мощью наделен. А Верея еще и последней из рода своего оставалась.

Все она отдала, а что осталось – то за Устинью зацепилось.

Душа, наверное. А может, и часть силы ее…

Они и горели, и бушевали неистово, потому как нрав у Вереи был, что тот огонь. Потому и определить силу Устиньи не мог никто, потому и чувствовалось, что умирала она.

Не ее та смерть была, Вереина. Или и ее тоже?

Что уж сейчас о том думать? Главное, вернула все Устинья, свой долг отдала. И смотрела почти сча́стливо, как Верея оглядывается, как руку к груди прижимает…

– Мамочки! Где я?! Что со мной?!

Как в изумлении опускается на колени рядом с ней Добряна.

– Вереюшка, внученька…

– Бабушка? Я тебя помню… Добряна. Правильно ведь?

– Девочка… – И волхва всхлипывает, и обнимает внучку свою, и радуется искренне. И разуму ее, и тому, что видит в ней.

То Верея была ровно кувшин пустой, глиняный, темный, потрескавшийся. А сейчас…

На глазах у Добряны чудо происходило. Верею словно поток силы заполнял. Искрящейся, чистой, вдохновенной силы Живы-Матушки! И становился глиняный сосуд хрустальным, и огонь в нем горел такой, что хоть ты на скалу ставь вместо маяка! Да с такой-то силой… тут и Велигнев за голову схватится! Она ж…

Она горы пальчиком свернет! Моря осушит!

– Устинья! Как же это…

– Правильно все. Более чем правильно.

– И ты… ты изменилась тоже! Сила твоя изменилась!

Устя только руками развела:

– Мы с Вереей теперь как сестры кровные. Наверное…

– Устинья Алексеевна… государыня.

Верея руку протянула, улыбнулась. Не так, как в темнице улыбалась, безумно, яростно, мести желая, а как дети малые.

Чисто-чисто, ласково и весело.

– Получилось у нас ведь все. Правда же?

– Получилось, Вереюшка. Ты… помнишь?

– Сила помнит. Ты помнишь… Благодарствую, государыня Устинья Алексеевна, век не забуду.

– И я, Вереюшка, сестрица названая…

Верея кивнула:

Да, сколько Устя ее под сердцем носила, поди…

– Я тебя, пожалуй, и матушкой назвать могу, благодаря тебе как родилась я во второй раз.

Обменялись они улыбками лукавыми, поглядела на них Добряна, да и промолчала. Ни к чему.

Пусть оно между ними и Богиней будет. А ей и того достаточно, что внучка жива-здорова! Да какая!

Будет кому рощу передать, когда ее черед придет!

А уж когда вовсе далеко смотреть… хорошо, когда волхва и государыня дружат. Надежно так-то. Правильно.

И роща зашелестела ласково, подбадривая и одобряя свою волхву.

Расстилается полотно Богини-матушки, бегут по нему разноцветные нити во все стороны, то одна, то вторая сверкнет искрами. Вот выпятилось оно узлом некрасивым, а потом будто волна по нитям пробежала – и снова ровно все. Вернулась сила к истокам своим.

Все правильно. Стоит навеки Росса и стоять будет. И будут по ней волхвы ходить, и будут чудеса на земле росской твориться, и не бывать на ней злому ворогу. А кто придет, тот свою смерть и найдет.

И улыбаются тихонько боги.

Век стоит Росса – не шатается и века простоит – не пошатнется!

Честь и слава вовеки!

Анна Одувалова
Ядовитая

© Одувалова А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Часть 1
Серый дурман

– С дороги, Яд! – крикнули в спину. Я отшатнулась, едва удержав равновесие, и зашипела сквозь зубы ругательство. Несколько круглых, напоминающих тарелки скоростных платформ на воздушной подушке едва не сбили с ног. Стоящие на них парни балансировали, удерживая равновесие с помощью расставленных в сторону рук, и развивали дикую скорость, управляя порывами ветра. Наглые «воздушники», им не писаны законы.

Надо было кинуть вслед «лассо», тогда хотя бы парочка нахалов к воротам колледжа подъехала бы на пузе. Видимо, забыли за летнее время, на что я способна, или просто списали со счетов? Ну, это зря. Для мести у меня предостаточно времени и душевных сил хватит.

От просвистевшего мимо уха маленького фаера я увернулась, не задумываясь, и только выругалась вслед гогочущим малолеткам, кучкующимся у высоких кованых ворот. Что взять с первокурсников? Они резвятся, считают себя крутыми и не понимают, куда попали. Это пройдет быстро, недели через две. Только с виду Меррийский колледж магии – лучшее учебное заведение империи. На самом деле оно как все и местами даже хуже, потому что учатся здесь избалованные жизнью мажоры, в руки которых по праву рождения попала сила и власть.

Я бы ни за что не успела отскочить, если бы водитель затормозившей у моих ног платформы с мордой грифона на кабине хотел меня задавить. Платформа возникла словно ниоткуда, черно-красная, бесшумная, хищная. Полированные бока блестели, а магические кристаллы, позволяющие осуществлять движение, горели ярко – их недавно подзарядили. Я едва сдержалась от испуганного крика, но сумела сохранить невозмутимое выражение лица, достойное аристократки в третьем поколении, хотя и была обычной горожанкой, случайно оказавшейся на этом празднике жизни. Здесь никому и никогда нельзя показывать слабость.

Все обстояло значительно хуже, чем я думала с утра, отправляясь на учебу после длительного летнего перерыва. В город вернулся Кэлз фо Агол. Я очень надеялась, что он встретит новый учебный год где-нибудь в другом месте. На это были все основания.

Парень выскочил из водительской двери платформы, смерил меня ненавидящим взглядом и прошипел, приблизившись к моему лицу:

– Я сделаю твою жизнь невыносимой, дрянь! Тебе следовало уехать из города еще летом. Теперь шанс упущен.

Парень, одарив меня издевательской усмешкой, отступил на пару шагов, и я едва успела блокировать его чары. Не знаю, что он хотел со мной сделать, но явно ничего хорошего, потому что холод пробрал до костей. Кэлз фо Агол был боевиком, и ему подчинялись лед и пламя. Я же могла лишь ударить ментально и пытаться сломить волю.

– Тоже по тебе скучала, Кэлз, – как ни в чем не бывало ответила я, стараясь не показать, как измотал меня этот невидимый поединок. – Не боишься зубки обломать?

– Это тебе нужно бояться, Ядовитая!

Кэлз показал мне неприличный жест, развернулся на каблуках, крикнул собирающимся зевакам:

– Хэй! Вы же рады меня видеть? Не слышу? – И под восторженные вопли направился в сторону главного входа.

Позер. Хуже всего, что он, пожалуй, единственный, кто действительно мог сделать мою жизнь невыносимой. У всех остальных кишка тонка. А этот ведет себя так, будто не заработал секунду назад головную боль до конца вечера.

Я хмыкнула, поправила на плече рюкзачок и пошла следом, игнорируя толпу любопытных. Глупо предполагать, что первый день учебного года мог пройти как-то иначе. Сейчас я еще больший изгой, нежели обычно. Но когда меня это останавливало? Меня всегда слегка презирали, потому как я обычная горожанка, но учусь среди снобов-аристократов и имею сильный дар, который считается недоступным простым смертным. Ну а боялись из-за сложного характера и того, что слишком много знаю. Я могу найти пропавшую собаку, проследить за неверным парнем и даже выяснить, кто из гостей вечеринки украл столовое серебро. У меня есть компромат на каждого, но я держу это в тайне. Меня и так здесь не жалуют, а после трагедии, произошедшей в начале лета, и тем более.

Мне всегда нравилось выделяться из лощеной толпы. Поступив в колледж, я понимала, что никогда не стану одной из них, поэтому изначально противопоставила себя им. К третьему курсу меня даже начали уважать. Почти уважать, ведь во мне не было крови врожденных магов. Точнее, была, но это вызывало только вопросы и порицание.

На самом деле, как бы ни пресекались браки между аристократами и простолюдинами, нравы сейчас царили вольные и о чистоте крови говорить не приходилось. Только вот такие, как я, редко обладали уровнем силы, с которым обучение в Мерийском колледже было не привилегией, а необходимостью.

Я прошла мимо двух каменных грифонов на входе в колледж. Даже не поморщилась, получив в лицо порцию магической пыльцы – это только перваки чихают, оказавшись в зеленоватом облаке, – и, пройдя своеобразную идентификацию, вошла во внутренний вымощенный серой плиткой двор.

– Добро пожаловать в родимый дурдом, – пробормотала я себе под нос, повыше подняла подбородок, гордо выпрямила спину и направилась под пристальными взглядами к главному входу.

Я выделялась в любой толпе – во-первых, носила брюки, которые аристократки считали вульгарными, а вот горожанки вроде меня вполне могли себе позволить, особенно в сочетании с длинным кожаным плащом и каблуками. Я любила черный цвет в одежде с изумрудным, под цвет глаз он стал моей визитной карточкой. Черные прямые волосы, блестящие словно крыло королевского грифона, узкий кожаный корсет, под которым темно-зеленая блуза с высоким воротником, плотные брюки, заправленные в сапоги на шпильке. Образ дополнял кнут-лассо, обернутый вокруг пояса, и сумочка-рюкзачок.

Кнут у меня пытались систематически отобрать первые два курса, но к третьему смирились и весь прошлый год не доставали, а в этом сменился охранник на входе в здание, и поэтому он скрипучим голосом завел:

– Оружие в академию проносить запрещено.

За спиной раздался чей-то несчастный стон, и очередь на пропускной замерла в предвкушении очередной разборки. Я не стала разочаровывать и поинтересовалась:

– И где вы видите оружие?

– У вас на поясе. – Охранник выглядел уверенно, а зря. Со мной ему еще дела иметь не приходилось.

– На поясе у меня ремень.

– Нет, это кнут.

– Да? – Я демонстративно удивилась и, закусив губу, осторожно мизинчиком дотронулась до каучуковой дубинки, которая для вида висела у него на поясе.

– Тогда это… наверное… ваш помощник?

За спиной кто-то прыснул со смеху, а охранник посмотрел на меня странно, пока еще не врубаясь, в какую сторону я клоню.

– Я видела как-то у старшей сестры похожую вещь… м-м-м… – Я замолчала, словно смутившись. – Она использовала…

– Яд, у тебя нет старшей сестры! – гоготнул кто-то из очереди. Но я только отмахнулась, чтобы не мешали.

Охранник побагровел и процедил сквозь зубы:

– У вас испорченное воображение, леди… – Я не стала акцентировать внимание на обращении, как ни странно, в очереди тоже не поправили.

– Значит… мне показалось?

– Да, вам показалось!

– Вот и вам показалось. Нет у меня оружия. – Я мило улыбнулась и проскользнула в холл. Охранник хотел было меня удержать, но навстречу уже спешил куратор нашего курса пожилой магистр Суран фо Ринн.

– Отставьте, Эмис, – велел он. – Это Я… Айрис Фелл. Пусть хоть на лошади въезжает.

– Я запомню ваши слова, магистр, – пропела я и послала ему воздушный поцелуй, а он раздраженно от меня отмахнулся и скомандовал:

– Быстрее, быстрее проходите, занятия начинаются через несколько минут.

Все-таки зря я, наверное, переживала. В этом месте ничего не меняется.

То, что рядом с моим шкафчиком что-то не так, я почувствовала практически сразу же, как только свернула в длинный коридор, ведущий к аудиториям. Замерла на расстоянии вытянутой руки от ящика и начала осторожно прощупывать магическую ауру, пытаясь найти пробоины в защите. Но она, казалось, была не повреждена.

В коридоре толпилось много народа. Никто не косился на меня, не замер в ожидании, словно действительно не происходило ничего необычного. Все же, доверяя внутреннему чутью больше, чем результатам магической проверки, я, на всякий случай, выставила перед собой простенький щит и протянула руку к замку. Быстро вывела несколько одной мне известных знаков, и дверца открылась, выпуская мерзкое чернильное нечто, со множеством осьминожьих щупалец, которые извивались и пытались дотянуться до меня. За спиной послышался визг. Кто-то оказался слишком впечатлительным. Мне самой было не очень приятно, слишком уж мерзкой была напущенная тварь. Щупальца, так и не сумев до меня добраться, несколько раз ударились в щит и с шипением разлетелись смердящим фонтаном, забрызгав оказавшихся рядом студентов, потолок и пол. Коридор наполнился верезгом, руганью и вонью. Меня спас только вовремя выставленный щит. Впрочем, содержимое шкафчика он не спас.

– У тебя все же очень хорошая реакция, Яд. – В холодном язвительном голосе звучало явное сожаление. – Но не думай, что всегда сможешь уходить от возмездия.

Я резко обернулась и заметила за спиной изысканную блондинку Клэр – лучшую подружку местной королевы Брил. С Брил меня раньше связывали сложные отношения. Многие считают, будто девушка погибла из-за меня. Ведь именно со мной она ждала встречи ночью на крыше. Я не явилась, а Брил нашли на асфальте с пробитой головой. Кто столкнул местную королеву с крыши, так и не узнали. Подозревали меня, а Клэр до сих пор была в этом уверена, ну или у нее имелись иные причины так себя вести. Выяснить, что случилось в тот день, стало для меня делом чести. Только вот за три летних месяца я почти не продвинулась вперед.

– Ты зря вернулась в колледж, – повторила она слова Кэлза. – Тебе следовало уехать с матерью.

– Так было бы проще, да, Клэр? – прошипела я и сделала шаг навстречу, заставив блондинку чуть отступить. Девушка меня боялась, и даже внушительная свита, в сопровождении которой она явилась, не прибавляла ей уверенности.

– Тебе. – Смогла она справиться с собой. – Тебе было бы проще. Тебе не дадут тут жить спокойно.

– Дадут, поверь. – Я усмехнулась, намеренно задела ее плечом и прошла сквозь толпу испуганных девчонок, словно горячий нож, которым режут масло.

Клэр даже не заметила, как несколько крошечных, меньше спичечной головки семян упали ей в сумку. Она узнает о них ближе к вечеру. Моя маленькая месть за шкафчик и магического осьминога. Не зря же меня называют Яд.

– Что у вас здесь происходит? – Магресса Брисса – помощница директора колледжа, дама взрывного темперамента – плыла по холлу словно бригантина. Ее лилового цвета платье волнами колыхалось вокруг массивных бедер. Сопровождавшие магрессу четверо охранников в униформе казались мелкими на фоне полной, высокой фигуры. Леди Бриссу побаивались все, даже сам директор и я.

– Яд! – укоризненно сказала она. – Вот почему там, где ты, всегда бедлам?! Хоть один учебный год можно начать спокойно?

Я пожала плечами и отступила. Спорить и пытаться объяснять бесполезно. Вопрос был риторическим, и в собеседниках магресса не нуждалась. Она сюда явно не поболтать пришла. Из своего кабинета ее могло выгнать только что-то серьезное.

– Все откройте шкафчики! – скомандовала она, показав пухлой рукой на ряд дверок. Те замки, защита на которых была слабенькая – «на троечку», – послушно отщелкнулись сами, повинуясь одному-единственному жесту. Я тоже хотела бы открывать пусть и самые простенькие замки с такой же легкостью.

Я приподняла брови и молча покосилась на свой, раскуроченный осьминогом Клэр ящик.

– Да, Яд. Ты можешь не открывать, но учти, его все равно проверят! Точнее то, что от него осталось.

– Да, учту. – Я кивнула, изображая понимание и смирение. – А с чего вдруг такие серьезные меры, ущемляющие права личности? Да еще и в первый учебный день?

– Много будешь знать, скоро появятся морщины! – отмахнулась леди Брисса и повернулась ко мне своей немаленькой филейной частью.

– Почему это мы должны открывать свои шкафчики? – Мелкий, рыжий и жутко вредный друг Кэлза Маррис был в своем репертуаре. – Не хочу открывать, – выпендривался он. – Мало ли что у меня в нем лежит? Вдруг эротический подарок для моей девушки?

– А ты не стесняйся! Мы все тут – одна большая семья. Твой шкафчик я проверю лично, – пророкотала леди Брисса и поплыла в сторону Марриса. Попадающиеся на ее пути студенты старались слиться со стеной. У многих это получалось – уроки маскировки в прошлом году не прошли даром. Сам рыжий был уже не рад, но слабость свою показывать не спешил. У нас это не принято.

Я не стала ждать, чем закончится дело, и пошла в сторону выхода, стараясь не пропустить ни один возмущенный шепоток. Похоже, никто не знал, с чем связаны эти меры, но уже на выходе я все же уловила едва слышный комментарий от Клэр, брошенный кому-то из друзей, – серый дурман.

Все ясно. Похоже, эта дрянь снова появилась в городе, и администрация логично предположила, что рано или поздно наркотик, лишающий разума и магической силы, доберется и до университета. Я зацепилась за эти слова. Не любила наркоту и считала, что если могу, то должна поспособствовать ее искоренению в нашем славном городе. Мой папа погиб, когда вышел на след наркоторговцев. Не серым дурманом, а мэджем, но это не играло никакой роли. Заняться все равно было нечем, дело о смерти Брил встало намертво, и я не могла поймать ускользающие зацепки и почти сдалась, а попытка вычислить наркоторговца поможет развеяться и не думать о плохом.