Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 318 (всего у книги 348 страниц)

Устя слишком… слишком задается!

У нее и так все есть, она еще и Михайлу захотела!

ЕЁ Михайлу!

Не бывать такому!

Аксинья совсем уж дурой не была, понимала, что, ежели Михайла ТАК в Устинью влюблен, ей с ним вовсе разговаривать не о чем. А он влюблен.

Можно кому угодно врать, себе не получается. Ежели б Михайла так с ней говорил, Аксинья самой счастливой себя б чувствовала. А он… когда он с Устей говорил, у него и голос совсем другим был, и лицо, и глаза… он аж дрожал весь. А с ней…

Просто играл.

Просто врал.

Поделом ему будет, подлецу!

И Устьке поделом! Что она – раньше не знала?! Знала, наверняка! Сказать Аксинье не могла? Или Михайле сказать…

Уж могла бы и присушку какую ей дать! Это пусть она отговаривается, что не умеет, а так-то наверняка царевича она присушила! Иначе б Фёдор на нее никогда не клюнул!

Она же страшная! Аксинья намного красивее! А уж Данилова Марфа так и вообще красотка… была! Может, ее Устька и испортила?

Точно, она, кому еще такое было надобно? Вот Аксинья за Фёдора замуж выйдет, обязательно ему пожалуется. И Устьку, мерзавку, тогда в монастырь на покаяние!

Навечно!

Или лучше ее при себе оставить? Пусть смотрит и завидует?

И так тоже можно! Аксинья потом подумает, как лучше сделать.

А пока… жемчуг занял свое место в волосах Устиньи, и девушка вышла из комнаты. Аксинья пошла за ней. Она сегодня тоже принарядилась, не так, как Устька, конечно, но сарафан алый надела, брови подчернила, щеки нарумянила… сказал бы ей кто, что выглядит она ужасно – век бы не поверила. Но выглядела Аксинья размалеванным клоуном.

Впрочем, это ни на что уже не влияло.

* * *

Вот и Сердоликовая палата.

Не любила ее Устинья, да кто б ее спрашивал? Сказано – прийти, они и пришли послушно. Стоят боярышни, переглядываются. Молчат.

Устя тоже молчит.

Она-то знает, что в той черной жизни с ней было, но в этой – не допустит она такого!

Ежели сейчас Фёдор ее своей невестой назовет да не откажет она, празднество начнется.

Потом она будет в палатах царских жить, с Фёдором видеться, к свадьбе готовиться, а потом… за пару дней до свадьбы Устя просто исчезнет, как не бывало. Выйдет из горницы своей да и пойдет себе куда глаза глядят. В потайной ход, потом еще куда… она и сама не знает покамест.

К Добряне.

А оттуда – куда ветер понесет.

Не может она за Федьку замуж выйти, не готова она такое еще раз повторить. Сколько можно, при Борисе останется… потом уйдет.

А палата вся искрится, камень сердолик и тут, и там вделан, капли крови напоминает.

И царь на троне сидит, и бояре стоят.

А вот и Фёдор, и матушка его за ним следом… идет важно, в руке ширинку[93]93
  Полоска холста, отрезанная по ширине.


[Закрыть] несет, вот уж шаг до него остался, вот уж он руку протягивает…

А в следующий миг оно и случилось. Устя и не поняла сразу, что произошло, просто ударило что-то в затылок, стиснуло, сдавило…

На глазах царя, царевича и всех бояр Устинья Алексеевна Заболоцкая потеряла сознание.

* * *

Борису происходящее не по душе было.

Сильно не по душе. Когда он Фёдора с ширинкой расшитой увидел, на троне приподнялся, рявкнуть хотел, да что тут сделаешь?! На глазах у бояр всех семью царскую позорить?

Нельзя так делать, внутри семьи любые распри могут быть, а перед чужими стоять они должны вместе, крепко. Не может Борис показать своей неприязни к мачехе, к брату младшему, иначе затравят их бояре. А потом и его затравят, где царевич, там и царь, невелик шажок.

Но и допускать, чтобы Устя, даже и ненадолго, до Красной горки невестой Фёдора стала… неправильно это.

Нехорошо.

Борис сам себе покамест не признавался, но… Устя чем-то запала ему в душу.

Вроде бы и о любви они не говорили, и глазами томными на него Устя не смотрела, и не до того ему. Но вот это ощущение, что твоя спина прикрыта…

Что рядом с тобой человек, который жизнь отдаст, а тебя тронуть не даст… откуда оно взялось?

То ли когда он уснул рядом с Устиньей и та всю ночь над ним сидела.

То ли когда утешала она его после Маринкиной измены.

То ли когда он ее утешал…

Борис и сам ответа не знал, вот и злился. Устинью он Фёдору не отдаст, это уж точно! Не по себе братец дерево рубит, но как ему о том сказать? Он и слышать ничего не желает…

А как потом ему, Борису, на Устинье жениться? А ведь он, считай, решился уже, только не поговорил с самой волхвой… и не успеет теперь… Сколько ж бед Федька этим сговором принесет… ох, оторвет Боря братцу пустую голову!

Сидел Борис на троне своем, зубы стискивал зло, скипетр в руке сжимал, державу… руку удалось удобно на подлокотник пристроить. Тяжелая, зараза!

Бояре рядом, боярышни пришли, Устя стоит второй с краю, за боярышнями их служанки, а за ней сестра стоит, раскрашена, что кукла глиняная, аж жутко.

Двери распахнулись, Фёдор вошел. Боря-то думал, что он сейчас отпустит боярышень, а он в руке ширинку несет, вышитую золотом, да перстень. Сейчас он их должен невесте своей отдать… ах ты ж гад такой! Вот он подошел, руку протянул…

И тут Устя просто упала на пол. Осела, словно дерево подрубленное, покамест на колени.

Фёдор так и стоял бы дурак дураком, но у него сестра Устиньи приняла и перстень, и ширинку, а сам Фёдор к Устинье склонился, на руки ее поднять попробовал…

Куда там!

Устя выгнулась, вскрикнула глухо – и вовсе недвижная обмякла.

Борис и сам не заметил, как рядом оказался. Его-то силой Бог не обидел, в отличие от Фёдора, он Устинью на руки и поднять смог.

– Что с ней?

Кто спросил?

Борис и заметить не успел. Зато услышал звонкий и четкий голос царицы Любавы:

– Видимо, больная она! Господь отвел, Феденька!

– Матушка?

– Но когда выбрал ты боярышню Заболоцкую – женись. Только не на старшей, а на младшей, раз уж ты ей перстень отдал.

– А… э…

Кому другому Фёдор мог бы возразить.

Но родимой матушке? Любимой?

Никогда! Выпалить то, что у него на языке вертится? Да разве ж такое можно? И Любава отыграла еще несколько шагов.

– Отче!

Патриарх словно и ждал этого.

– Волю Божию вижу, чадо, в том, что не вручил ты перстень свой больной девушке, коя не смогла бы стать тебе хорошей женой и матерью твоим детям. Господь и в том участие свое явил, что сделал ты выбор – и выбор хороший. Чем не невеста тебе Аксинья Заболоцкая? И мила, и пригожа, и здорова – благословляю сей союз!

– Благословляю! – и Любава подключилась.

– Одобряю, – добил Борис. Ему не до того было, но… не Устинья? Вот и ладно сие!

Подоспевший лекарь у него перенял тело Устиньи, на лавку уложил, пульс пощупал.

– Что скажешь, Адам?

– Не вижу причин для обморока, государь. Сердце боярышни бьется ровно, дыхание спокойное…

А что в рукаве его балахона исчезла нитка жемчуга из косы Устиньи – кто на то внимание обратит?

Устя на лавке лежала ровно мертвая.

* * *

Устя в себя пришла еще на руках у Бориса. Но лежала молча и тихо. Что с ней случилось?

Примерно она поняла.

Порчу на волхву наводить – дело гиблое и глупое. Неблагодарное и напрасное.

А вот разово воздействовать как-то можно. Долго не получится, да заговорщикам и пяти минут хватило, поздно уж переигрывать.

Как? То есть чем ее взяли?

Это Устя поняла, когда у нее из косы что-то вытянули. Но… ее волос касалась только Аксинья.

Опять?!

Снова ее предали самые близкие?

Ох, видимо, сколько кушин разбитый не замазывай, а пить из горсти придется.

Аксинья, дурочка, что ж тебе пообещали-то? Устя хотела было рот открыть, а как слова царицыны услышала, так и поняла все, сразу, ровно ее еще раз ножом ударили.

Дурочка!

Сестренка, какая ж ты идиотка!

Ясно-понятно, им женщина нужна с волховской кровью. Только про меня они поняли, что кровь проснулась и характер разбудила, а ты-то беззащитная! А кровь – она та же!

И что они с тобой сделают?

Как поступят?

Тут и думать нечего: что с Устиньей было, то и с Аксиньей будет, разве что имя поменяется. И такого она сестре своей не желает.

Но… но и сделать сейчас ничего не сможет!

Встать, закричать, что отравили ее или околдовали? Так и доказательств нет, уже нет… Аксинья от всего отопрется, Усте просто не поверит никто.

Кричи не кричи…

Бесполезно!

А тем временем выбор невесты своим чередом шел…

* * *

– Благословляю!

Тут Фёдор и очнулся.

Аксинья?!

Даром ему никакая Аксинья не нужна! Ему Устя надобна! Но только он рот открыл, как ему на запястье материнская рука легла.

– Молчи, Федя. Будет тебе твоя Устинья, только молчи.

И так это сказано было, что рот у него сам собой и захлопнулся. Ежели матушка обещает, она всегда свое слово сдержит.

Так что Фёдор поклонился честь по чести:

– Когда так сложилось, пусть так и будет оно. Господь наш мудр и по своей воле любое дело управит. Прими мой дар, боярышня Аксинья.

Аксинья в ответ покраснела, поклонилась, пробулькала что-то невнятное… да, хоть и сестры они, да только Устинья себя держать умеет, а эта…

Дурища!

Вслух же Фёдор ничего не сказал, наблюдая, как Адам с помощником выносят из Сердоликовой палаты так и не пришедшую в себя Устинью.

Церемония своим ходом шла.

* * *

Не приходила в себя Устинья еще минут пять. Вот как принесли ее в лекарские покои да стрелец за дверь вышел, так и вскинулась она, прищурилась:

– Что, мейр Козельский, поговорим?

Адам аж шарахнулся.

Смотрит на него женщина, а глаза у нее прищурены. И кажется мужчине, что по ободку зрачка искры бегут. Зеленые, яркие…

– Эм-м-м… б-боярышн-ня, я рад… да, рад, что ты опамятовалась…

– Кто тебе велел нить жемчуга из моих волос забрать?

Устя понимала, что сам Адам вряд ли к тому причастен. Не с его силенками порчу наводить, обычный он человек, не слишком хороший, не очень плохой. Но кто-то же велел ему?

А кто?

– Государыня Любава сказала.

Устя кивнула понимающе.

– А когда б она отравлена оказалась?

– Государыня уверила, что вреда тебе нить не нанесет, просто, пока при тебе она, ты себя плохо чувствовать будешь… Бредни бабские. Но как отказать? Она государыня, и брата ее я любил, служил ему честь по чести. – Адам за собой никакой вины и рядом не ведал.

Не вор он, не делал ничего противузаконного, а что государыне Любаве услужить согласился – так что ж? У нее любые фантазии быть могут, она недавно болела сильно. Иногда и потакать им следует, пусть уж… Бабы!

Эти мысли у него на лице написаны были так ясно, что Устя только головой качнула.

Как же легко управлять некоторыми мужчинами! И женщинами тоже… только говори, что они хотят услышать, – и будут танцевать под твою музыку.

– Дай мне жемчуг на минутку. Пожалуйста, мейр Адам.

– Хорошо, боярышня.

Устя пальцами жемчуг перебрала.

Да, вот тут и здесь. Всего пара заговоренных жемчужин на целую нить. И заговорены они хитро2, не на Устинью.

На Фёдора.

Как только царевич рядом оказался, так и сработало ведьмовство, так и ужалило. Устя и отреагировала, в обморок упала. Плохо ей стало.

Оказывается, и так можно?

А вот поделом, не всегда силой решить можно, иногда опыт куда как поболее дает! Хорошо же, урок она получила, даже два, и оба запомнит.

Нить Устя решительно протянула лекарю, сама с лавки встала, плечи расправила.

– Благодарствую, мейр Адам. Пойду я к себе.

– Провожу я тебя, боярышня. Не дай бог еще в коридоре где обеспамятеешь.

– Уже не случится такого. Спасибо, мейр Адам.

– Все одно, то мой врачебный долг.

– Когда долг, проводи, мейр. Я тебя благодарю за помощь.

– Не за что, боярышня. Служба у меня такая.

– Ты хороший слуга, Адам. Верный и честный.

Адам кивнул. Да, таким он и был, и знал это за собой. Приятно, когда твои достоинства замечают.

– Идем, боярышня. Позволь тебе руку предложить.

Устя позволила, и руку приняла, и к себе пошла. Что ж, как оно случилось, так тому и быть. Хотела она что-то поменять, да, видно, не меняются некоторые люди. Хотя и забавно это получилось.

* * *

Аксинья стояла перед троном, рука об руку с царевичем Фёдором.

Миг триумфа.

Она такими словами не думала, но торжествовала.

Вот вам всем, боярышни! Охотились на царевича вы, а поймала его я! Я!

Я!!!

Скромная да умная Аксинья Заболоцкая, которая своего часа ждала и дождалась. Совсем как в сказке, когда младшая сестра и красива, и умна, и счастье обрела, вопреки злобным проискам…

Счастье, да не с тем.

Вот он, Михайла, Мишенька, в углу стоит, глазами круглыми смотрит, хлопает ими, ровно сова, – не ждал, любый мой? А ужо тебе! Смогла я, добилась, царевной я буду, а ты на посылках у меня будешь, добьюсь я…

Царевич Фёдор нерадостным выглядит, ну так что же?

Скоро он поймет, что младшая-то сестра лучше старшей, скоро все про то поймут.

Вот и государь понял уже, смотрит довольно, улыбается, брата благословляет, а там и свадьба скоро будет…

Патриарх чем-то доволен, царица Любава смотрит благосклонно, мать-то не обманешь, мать сразу поймет, что для сына ее лучше будет! Не Устька!

Гадина!!!

Что ей – мало было?! Мало, да?!

Михайлу моего…

НЕНАВИЖУ!!! Обоих!!!

Ничего, теперь у нее, у Аксиньи, власть вся, теперь все они у нее в кулачке будут! И поделом!

Сверкнули глаза, расправились плечи… Пожалуй, в эту минуту Аксинья была почти красива. Только вот никому до того и дела не было. И это было самым горьким.

Хорошо еще, сама Аксинья этого не понимала. И улыбалась.

Здесь и сейчас она торжествовала победу.

* * *

Борис едва до конца досидел, уж потом отпустил всех, патриарха к себе позвал:

– Поговорить хочу, Макарий.

– Как велишь, государь.

Борис долго тянуть с вопросами да вежество разводить и не стал, рубанул с плеча:

– Что тебе Любава за этот спектакль пообещала?

Патриарх тоже не стал отнекиваться да круги плести. Когда б не спросил государь – то одно, а ежели понял… чего врать-то?

– Государь, мне царица ничего не обещала, уговорила попросту. Боярышня Устинья для царевича жена плохая, да ты и сам то видишь. Слишком она умна да сильна, она Фёдора в дугу согнет, от матери оторвет.

– Ему бы и на пользу, нет?

– Не знаю, государь, не ведаю. Фёдор легко чужому влиянию поддается, тебе то ведомо. Сейчас жена им управлять не будет, а мать его крепко держит.

– Мать тоже не вечная.

– А потом ты, государь, ее заменишь. А боярышня Аксинья глупа да податлива, будет детей рожать да покрова расшивать, ей большего и не надобно. Чернавок гонять да мужа ждать.

– Это верно. Откуда Любава знала, что Устинья упадет так-то?

– Про то не ведаю, государь. Может, договорилась она с боярышней, может, еще чего, могла она. А мне так объяснила, что никогда бы Феденька не согласился на замену, вот и пришлось хитростью взять. И тебе она признаться не могла, ты вранье не одобряешь, а как раскрыл бы ты замысел ее, так второй раз не получилось бы уже.

Борис подумал зло, что так ему и Любава скажет, слово в слово. И не отмолвишь ведь!

– Не получилось бы, это верно. Хорошо, Макарий, когда венчать этих двоих можно?

– Так через три дня, государь, и повенчаем, как до2лжно.

– Вот и ладно. От меня подарок жди хороший.

– Благодарствую, государь. А все ж ты тоже о женитьбе подумай. Покамест боярышни во дворце, их и задержать можно?

Борис брови поднял, а потом и улыбнулся:

– И то верно. Распорядись, чтобы без моего приказа никого не трогали, по домам не отсылали. Еще один отбор объявлять не будем, не надобно, а потихоньку я со всеми оставшимися боярышнями переговорю, а там и с отцами их.

– Как прикажешь, государь, так и будет.

Макарий улыбнулся довольно.

Мудрый он все-таки… и взгляды Бориса в сторону Устиньи давненько заприметил. Оно, конечно… невеста младшего брата. Нехорошо так-то.

Но ежели девушка обоим в душу запала?

И ежели самому себе признаться, то царица из нее куда как лучше получится, чем царевна. Умная она, боярышня Устинья, решительная, спокойная, и держать себя умеет, и говорит с достоинством.

Для царя она куда как лучше подойдет, чем любая другая.

Макарий, конечно, семье своей был предан, как без того. И родных любил, нельзя ж в себе все мирское вовсе убить, не получается так-то. Но ежели для Россы лучше так, как сложилось? И довольны все?

И Любава с Платоном довольны, и Фёдор доволен будет, когда поймет, и Борису с Устиньей хорошо будет. Надобно царю еще сказать, чтобы он Фёдора куда отослал подальше, когда жениться надумает на Устинье. А то неладно так-то будет.

Натворит еще Федька дел нехороших… лучше пусть едет в Козельск или Орловск, губернатором там. И Любаву с собой заберет.

Так-то оно всем лучше будет, да и патриарху бы от таких родственничков подальше – тоже неплохо.

И Макарий, хитро улыбаясь, отправился распоряжаться.

* * *

– Маменька, это что за … и …?!

Фёдор своих чувств и вовсе не сдерживал. Полетела в дальний угол ваза безвкусная, полетела за ней табуретка…

– А ну-ка, довольно мои покои крушить! Сядь и послушай.

Таким тоном Любава слона на марше остановила бы, не то что сы́ночку любимого. Фёдор и остановился как вкопанный, только глазами вращал, что тот слон, да дышал шумно.

Любава его оглядела, кивнула сама себе.

– Ты боярышню Устинью хотел? Так получишь ты ее! Вскоре после свадьбы и получишь!

– Как?

– Аксинье прикажешь сестру при себе оставить, для услужения. Она тебе покорится, она вообще слова поперек не скажет. Не то поучишь ее плеткой, как положено.

Фёдор кивнул. Теперь он мать куда как внимательнее слушал.

– А потом… пару раз в углу прижмешь али просто прикажешь к себе явиться – кто тебе хоть слово поперек скажет?

– А сейчас? Сегодня?

– Только опосля свадьбы, вот как Аксинья затяжелеет.

– Почему?!

– Потому как от твоих забав дети бывают, Феденька. Нехорошо будет, когда законный наследник позже ублюдка родится.

Фёдор головой помотал… дошло.

– А боярин Заболоцкий не возразит ли?

– Найду я что ему предложить. Женись на Аксинье – обеих сестер получишь. Понял?

Фёдор к матушке подошел, обнял, поцеловал.

– Маменька… люблю тебя!

– То-то же…

Любава слезинку вытерла кончиком платка, сыну улыбнулась.

– Вырос ты у меня, Феденька, скоро внуков мне подаришь.

– Постараюсь, матушка.

– Только сначала с законной женой постарайся, а потом уж и с Устиньей. Глядишь, и вовсе ее в палатах оставишь, будет жить на твоей милости, слова не пикнет.

Фёдор закивал.

Явно его такая перспектива вдохновляла. Любава сына по голове погладила.

Сколько ж она для него перенесла, сколько сделала… чуть-чуть еще, и все хорошо будет. Вот она, сильная кровь, и дети у Феденьки будут, здоровые… а Аксинья или там Устинья…

Какая ей разница, что с бабами этими будет?

Пусть хоть подохнут обе, ей оно безразлично! У нее Феденька есть, сыночек родненький, о нем она и заботиться будет. А эти…

Сами встретились?

Сами и виноватые…

* * *

Устя не успела вещи в сундук сложить, потаенная дверца скрипнула.

Обернулась девушка, заулыбалась.

– Боренька!

– Устёна!

Царь к ней шагнул, за руки взял.

– Устёна, милая, ты здорова ли?

– Теперь здорова, Боря. Теперь хорошо все.

– Ты с мачехой моей договорилась? Она тебе что пообещала?

В миг единый Устя посерьезнела, руки высвободила.

– Боря… сядь, прошу тебя. Послушай. Плохо все очень.

– Что – плохо, Устёна? Мне кажется, так все очень хорошо даже. Пусть Федька на сестре твоей женится, лишь бы не на тебе.

– Женится, – невесело Устинья усмехнулась. – Другое плохо, Боренька. Не сама я упала, не своей волей, Аксинья, дурочка маленькая, мне в косу жемчуг вплела, не простой, заговоренный. Паука того помнишь?

Борис только кивнул. Вмиг хорошее настроение как тряпкой стерло.

Помнил ли?

В другое время и не поверил бы, и не задумался. А вот так, когда аркан с него сняли, когда сам паука видел, когда горело сушеное чудовище, а его аж трясло…

Запомнишь после такого. И во все поверишь.

– Ты сказать хочешь…

– Хочу, Боря. Царица Любава из рода Захарьиных. А брат ее, боярин Данила, черным баловался, мать ее ведьмой книжной была, и книга черная ее сохранилась. Если согласишься, бабушка моя покажет, где у него комната была потаенная, а там… лежит она там, хозяев ждет. За такое в иноземщине казнь без рассуждений, да и у нас не порадуешься, когда монастырем отделаешься – счастлив будешь.

– Так…

– Боярина нет, а жемчуг есть. А от царицы вдовой черным не несет, но что-то на ней есть. Сама я и половины не понимаю… Добряне бы ее показать, да нельзя той из рощи выходить. Бабушку попросить посмотреть?

– Попроси.

– Ей во дворец хода нет. Волхва она, когда патриарх узнает – худо будет.

– Как же он узнает, когда на свадьбу все Заболоцкие пожалуют? И бабушка твоя в том числе.

– Ох, Боря…

– Вот, и потихоньку на мачеху мою посмотрит.

– Ты лучше сам вспомни, как отец твой с ней познакомился, как полюбил ее… как… прости, Боря, но – как матушка твоя умерла? Не было ли в том чего неладного?

– Не знаю, Устя. Матушка ребенка ждала, родами умерла. Потом через месяца два отец к боярину Раенскому в гости пошел, а там Любава эта подолом вертит… и словно… приворожили его?!

– Ты сам сказал, Боря, не я…

– Устя, а можешь ты в матушкиных покоях побывать, посмотреть? Вдруг и увидишь что-то?

– Я – вряд ли. Сила-то у меня есть, а знаний не хватает. Вот бабушка, как придет, могла бы. И посмотреть, и увидеть. А разве…

– Нет. – Боря вопрос угадал. – Когда матушка умерла, я отца на коленях умолил покои ее закрыть наглухо, ключ от них мне отдать. Приходил туда… – Голос взрослого уже мужчины дрогнул, изломался. – Когда отец на Любаве женился, та матушкины покои захотела, сильно. Да я отцу сказал, что, ежели она в матушкины покои хоть ногой ступит, я с собой покончу.

– Он и воспротивился?

– Да.

– Слов ровно и не слышал, а когда ты… ты ведь сделал что-то?

– Нож взял, перед дверью встал, сказал, что сейчас на нож тот брошусь. – Борис ворот рубахи, шелком да золотом шитой, распустил, шрам на плече показал. Длинный, кривой. – Я и кровь уж пустил себе, я не остановился бы.

– Страх за тебя и приворот преодолел. Ненадолго, наверное?

– Ненадолго. Но матушкины покои отстоял я, никто туда не вошел.

– Ох, Боря… давай мы с прабабушкой сходим. Я могу и не понять, даже если почувствую, а спустя столько лет любой след хрупким станет. Пожалуйста, давай не рисковать.

Хотелось Борису пойти прямо сейчас и разобраться во всем сейчас – стерпел. Опять же…

Узнает он, что матушку отравили или еще как сглазили, – что сделает?

Хотя это вопрос глупый.

Что-что, да просто отправит Любаву в монастырь. Навечно.

И монастырь выберет такой, чтобы пожила подольше и помучилась побольше. Вон, скальный монастырь! В скале вырублен, не сбежишь, не выживешь долго. Прекрасное место!

– Думаешь, Любава отца приворожила?

– Не знаю, Боря. Про первую любовь много сказано, а ведь еще и последняя есть, самая сладкая и самая горькая. А про нее частенько забывают. Мог твой отец и сам полюбить, так тоже бывает. Молодая, красивая, обаятельная – что еще надобно?

– Много чего.

– Тебе. А отцу твоему?

Боря только вздохнул:

– Чужая душа – потемки.

– То-то и оно, Боря. Мог и сам полюбить, а могли и помочь, сейчас уж не угадаешь. Ох-х-х-х…

– Устя, что не так?

– Мне же теперь отец… совсем я о том не подумала. Аксинье он рад будет, а вот я…

– А ты в палатах останешься. Поговорю я с боярином.

– Я? В палатах?

– Да.

– Как сестра царевны? Прости, не смогу я. Аська дура безмозглая, не знаю, что ей пообещали, да точно знаю – обманут идиотку. Это понятно, а простить ее все одно не смогу. Нельзя своих предавать. Какие б ни были, плохие, хорошие, все одно – нельзя!

Вот после этих слов Боря и уверился окончательно.

– Устя… оставайся не как сестра царевны. Как царица. Выходи за меня замуж?

После этого Устя второй раз в обморок и упала. И колдовства черного не понадобилось.