Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 294 (всего у книги 348 страниц)

Глава 13
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Я плыву в черном уютном океане. Спокойном и уютном.

Мне хорошо.

Откуда-то снаружи доносятся голоса, я не хочу им откликаться. Не буду.

Я знаю, что со мной случилось.

Сегодня я создала свой первый оберег.

Не все волхвы на такое способны. Силы у всех разные, дано всем разное. Вот и мне так же.

Оказалось, я могу.

Я знаю, что за оберег я сделала. Против порчи. Только не всякой.

Вот, к примеру, ежели бабе чрево затворили или лицо вдруг прыщами покрылось, тогда мой оберег поможет. А если на невезение на семь лет прокляли или дорогу запутали, тогда можно платок при себе хоть сколько носить – не поможет. Не от того он сделан.

Только порча. Только на здоровье.

И я даже знаю, почему так.

Верка.

Несчастная наглая дурочка, которая так гордилась, что спит с боярином. Смешная…

Была смешная.

Не заслужила она…

За меня смерть приняла. Меня хотели извести, в нее заклятие угодило. Именно меня.

Не хочу возвращаться.

Там плохо, там отец, там Фёдор, там…

Там Боря. Боренька. В той жизни я его и не назвала по имени ни разу. Не насмелилась. Все государь да государь. А может, ему и хотелось иного?

Смотрел он на меня тепло и весело. Не как на козу говорящую. И было ему хорошо, хоть ненадолго о веригах своих забыть, заботы с плеч скинуть.

Не за то ли на меня порчу наслали?

А если на Бореньку ее нашлют?

Не позволю!

Не дам!

Кровью изойду, костьми лягу… не позволю!!!

Здесь, в море сумрака, хорошо и покойно. Но ТАМ, снаружи, без меня не смогут обойтись. Один останется самый лучший, самый хороший человек в мире. Мой единственный.

Мой любимый.

Этого нельзя допустить.

Я изворачиваюсь всем телом – и вижу высоко над собой, в сплошной черноте, единственную звезду. Это выход. Мне очень надо туда.

И я рвусь вверх что есть силы.

– Ох ты… растудыть-тудыть!

* * *

В бреду такое не услышишь, в монастыре – и то Устинья такой брани не слышала. А были среди монашек всякие…

Бранился как раз поп. Серьезный, осанистый… видимо, стоял он рядом с лавкой, а Устя как рванулась вперед, так и душа с телом слилась. И тело тоже вперед потянулось.

Вот она его и ударила ненароком.

А… зачем он тут?

И кадило на полу валяется…

– Не умерла я, ненадобно меня отпевать!

С другой стороны хихиканье послышалось. Устинья голову повернула – так и есть. Илюшка веселится. Как-то странно, словно бы и не хочет смеяться, а и остановиться не получается.

– Батюшка и не собирался. Испугала ты нас, вошел я в горницу, а ты лежишь. Я и к батюшке бегом… вдруг с тобой то же, что и с Веркой. Пусть хоть святой водой покропит.

Ой, как это бы от язв-то помогло! Но ведь испугался, что смог, сделал.

– Благодарствую, братец милый. Батюшка, благословите?

– Символ веры прочитай, чадо.

Отец Паисий Устинью давненько знал, да мало ли что…

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым…

И прочитала, и перекрестилась, как положено, и крест поцеловала, и от святой воды не шарахнулась – батюшка дух перевел. Все-таки страшно это… когда порча, когда прямо перед тобой человек умирает от колдовства черного, а ты и сделать-то… что ты сможешь? Перекрестить? Соборовать?

Оно помогает, конечно. Только не всем и не всегда. Верке точно не помогло бы.

– Слава богу, чадо. Что случилось с тобой?

– Верку вспомнила. Как она… и сомлела.

Это священнику тоже понятно было. Девка все-таки, как тут не сомлеть?

– Молись, чадо. Читай Символ веры, а если что – «Да воскреснет Бог и расточатся врази его».

– Благодарствую, батюшка.

Получила Устя еще одно благословение – и священник отправился покойную отпевать как положено. Страшно, конечно, а все ж чадо Господне, мученической смертью умершее – нельзя в последнем ей отказать. Ох, как бы на кладбище не перекинулось, а пуще того на него самого.

Три дня ждать?

Псалтырь читать?

Поп только рукой махнул. Сегодня же похороним! По чину там, не по чину… страшно! Понимаете? Страшно!

Да и приплатил за это боярин как бы не втрое. А боярышня – а что с ней? Жива, здорова, в вере крепка. Ему того и достаточно.

Брат и сестра вдвоем остались.

Помолчали.

Первым Илья молчание нарушил:

– Устяша, что это было-то?

– То и было, Илюша. Навроде твоего аркана, только тот убивал медленно, а это – быстро.

Илья как представил, аж побледнел.

– И со мной бы… вот ТАК?!

– И с тобой так же. Порче все равно, ей убить надобно.

– Устя… страшно-то как.

Устя поняла – брат полностью подавлен. Не то никогда б она тех слов не услышала. Ни разу Илья в своем страхе не сознавался, только вперед шел и дрался. Или ругался черными словами.

– Страшно, братец. А больше всего то страшно, что не знаем мы врага в лицо.

– Не знаем…

– Кто угодно за этим стоять может. Кто угодно… может, и у нас в гостях эти люди бывали. А может, и родня какая. Страшно это – от каждого удара в спину ждать.

А ведь так она и жила. Больше двадцати лет, только удары в спину, и рядом никого, некому даже поплакаться, некому даже пожалеть ее…

Устя плечи расправила.

Было?

Так больше не сбудется!

– Кто угодно… ты так и не рассказала, что в палатах было.

– Да ничего там такого почти и не было. Фёдор только… пугает он меня, Илюша.

– Пугает?

– Отцу я такого не скажу, не поймет он. Для него коли Фёдор – царевич, то этим все и сказано. А он иногда становится, как одержимый. Безумный какой-то. Что-то такое в нем проступает… не знаю, как и сказать!

– Одержимый?

– Не знаю, Илюша. Никто другой его не боится, ни мать его, вдовая царица, ни брат, ни царица Марина. Не видят они, что ли? Истерман, ближники Фёдоровы… всем как глаза застит! А мне страшно рядом с ним! Словно змея вокруг запястья обвилась, не так пальцем шевельнешь – вопьется.

– Как же ты замуж за него идти хочешь?

– Я и не хочу. Но сказать такое батюшке? Не насмелюсь.

– Значит, никто другой не боится…

– Кажется мне, Илюша, что Фёдор тебя к себе приблизить пожелает. Отца в палаты царские позвали, матушка при вдовой царице, ну и ты. При Фёдоре. Выгодно, правда же?

И столько тоски было в ее голосе, столько боли…

– Не хочу я, – буркнул Илья. – Не хочу.

– Свою зазнобу чаще видеть будешь.

– Не буду.

– Так и не скажешь, кто она?

– Прости, Устя. Не скажу.

– А вдруг ее супруг порчу навел? Отдал ведьме твой волос или еще что – она и спроворила?

– Когда б он заподозрил, не жить мне, – ляпнул Илья. – Казнят, – и осекся.

Устя смотрела на него с таким ужасом:

– Илюша…

Не была она дурой.

Измена казнью не карается. Вира – безусловно. Телесное наказание, когда супруг попросит о том. Но не слишком тяжелое. Да, выпороть могут, но не до смерти. Илью бы точно до смерти не пороли.

Неверную супругу могли сослать в монастырь или прядильный дом [52]52
  См. Калининский дом в Петербурге, 1720 г. Но подобные учреждения существовали и ДО того.


[Закрыть].

Илье могли устроить церковное покаяние. Могли оженить или запретить разводиться с супругой. Но смертью карали только в одном случае.

И прелюбодея, и изменницу.

Если только…

– Это не Марина? Скажи мне, скажи, что я ошиблась!

Голос Устиньи был почти умоляющим. Почти безжизненным.

Илья вздохнул:

– Устя…

– Нет, пожалуйста, нет…

И столько отчаяния было в серых глазах, столько ужаса, что Илья не выдержал – вспылил. Да что ж такое?! Можно подумать, он сам на виселицу поднялся, сам себе петлю на шею надел?! Чего она смотрит-то так?!

– Устя, ты чего?! Обезумела, что ли?

– Илюша… правда это?

Илья глаза опустил.

Правда.

Даже и не подумалось ничего. Раньше бы ему и в голову не пришло с сестрой о таком разговаривать. Устя же… Тихая, спокойная, скромная…

А сейчас говорит как с ровней. Что-то в нем сдвинулось, поменялось после аркана.

– Правда, сестрица.

– Ты ее… любишь?

И снова непонятное что-то. Еще месяцем раньше Илья бы кого хочешь в своей любви заверял. Горло бы за нее перегрыз. А сегодня что?

– Не знаю, Устя. Это как огонь. Черный, прекрасный… и меня к нему тянет. Неудержимо.

Устя невольно руку опустила, груди коснулась.

Неужто?

Черный огонек там горел, ровно и уверенно. Никуда не делся.

– Илюша… казнят. И ее, и тебя смертью мучительной.

А в памяти – как Сёмушка умирал.

Глаза его отчаянные, кровь на губе запеклась…

Прости, царица. Не виноватый я, и ты не виноватая… прости.

И ее голос ответный, сорванный от слез… они весь день текли, не унимались.

И ты прости, Сёмушка. Меня казнить хотят, ты жертва невинная. Помолись за меня у престола Господня…

И стражи рядом. Всё они понимают, глаза отводят, в землю глядят. А сделать-то ничего и не могут. Самим на кол неохота. Страшно…

Как за двадцать лет страну в такой страх повергнуть? Чтобы дышать нельзя было, чтобы охватывало тебя липкое, черное… Фёдор справился.

Только Устя невиновна была, а вот Илюша…

– Может, в имение тебе уехать?

– Батюшка не отпустит.

Устя задумалась:

– Илюша, когда тебе на службу надобно?

– Завтра.

– Вот завтра вы и увидитесь, наверное?

Илья подумал о Марине.

О руках ее ласковых, о губах огненных, глазах бездонных…

И словно по хребту перышком прошлись, был бы собакой, так шерсть бы дыбом встала. Аж штаны натянулись, хорошо, рубаха длинная, срам прикрывает.

– Д-да…

Устя только головой качнула:

– Илюшенька, ты скажи ей, что жениться отец требует.

– Ты в своем ли уме, Устя?

– Скажи. И погляди, что она тебе отвечать будет. Я ж тебя не прошу расставаться с ней, обиженная женщина что хочешь сделает. Просто скажи, что тебя оженить хотят.

– А как спросит – на ком?

– Ты ту невесту в жизни не видывал. Скажи – будет сговор скоро. Можешь? Имен не называй…

– Ты что, Устя? Ты о чем говоришь?

– О том, что разгневанная женщина много чего сделать может. Коли решит, что обидели ее, так и вдвойне. А за что тебе мстить? Батюшка все решил, ты и думать о таком не задумывался.

– И то верно. Думаешь сказать надобно?

– Обязательно. А как не скажешь да она стороной узнает… Отца в палаты пригласили. Скажет он слово не там или не так, мигом дойдет до чужих ушей.

Илья даже побледнел:

– Не думал я о таком-то, сестрица.

– Так подумай.

– Подумаю. И скажу.

* * *

– Как живая?!

Полетело в стену зеркало, за ним шкатулка. Впрочем, человека в длинном темном плаще, с накинутым капюшоном гнев собеседника не испугал.

– Живая. Я за подворьем следил, там холопка померла, а боярышня жива-живехонька.

– Я же… ах ты дрянь! Это та девка… она мне чужую кровь продала, не иначе!

– Надо было о том раньше подумать.

В стену еще и чернильница полетела. Потом гнев утих.

– И пусть! Холопок много! Не жалко! Только вот кровь боярышни…

– Неуж никого еще продажного не найдется?

– А ежели опять то же самое? Знаешь, сколько сил этот ритуал тянет? Это не муху прихлопнуть, это человека в расцвете сил со свету сжить! И она сопротивляется, тут кто хочешь сопротивляться будет!

– Да уж понятно, – закудахтало из-под плаща. – Кому ж понравится?

Ответом ему было злобное шипение. Словно громадной гадюке на хвост наступили.

– Тебя спрос-с-с-сить з-с-с-сабыли!

– Да и не надобно меня спрашивать, – с тем же кудахтаньем отозвались из-под капюшона. – Надобно было кому умному поручать, а не дураку набитому.

– Вот и займись! Достань мне кровь Устиньи Алексеевны!

– Наново порчу накинешь?

– А когда и так?

– Не пойду. И глупо это! Это тебе не девок морить подзаборных, это боярышня! И царевич на нее глаз положил!

– Как положил, так и уберет.

– Или ты его вырвешь?

– Не твое дело!

– Не пойду я кровь доставать. И тебе то не советую. Подожди немного, к весне успокоится, тогда и порчу навести можно будет. Тебе что надобно? Чтобы умерла она?

– Чтобы за царевича замуж не вышла. Видел ты ее?

– Ну так?

– Ви-идел… а я тебе другое скажу, то, чего ты не осознаешь, не поймешь. Она ему и деток родить сможет! И даже несколько!

– Ты… КАК?!

– А вот так! Знаешь, что прабабка ее волхва?

– Думаешь, в девке тоже сила проснулась?

– При встрече было такое. Есть в ней сила, есть…

– А кровь силой не напитана? Неуж неясно было?

– По крови сразу не поймешь, тем паче по старой.

– Так когда… на том и сыграть можно! Девка волховской крови, молодая, наглая, необученная… нет уж! Кровь добудем, а с порчей – погоди.

– Погодить?

– Для другого дела она потребна будет!

– Какого?

– Тебе ж хочется… – Шепот был почти неслышен. А вот раздумчивое «хм-м-м-м-м» – так даже очень.

– Хочется. – Теперь голос мурлыкал почти, и было это еще жутче шипения. – Хочетс-с-ся.

– Вот мы это и сделаем. И кровь достанем, и замуж она выйти может. А уж по осени, как затяжелеет она, а то и ранее…

Капюшон вплотную приблизился к собеседнику. Шепот опять был едва слышен, но…

– Хорош-ш-шо. Если это получится, я перед тобой в долгу буду.

– Я запомню.

* * *

Патриарх Макарий царицу Марину не переваривал.

Не баба – грех сплошной! Нельзя бабам такими быть! Им платком волосы покрывать положено, платья носить скромные, закрытые, мужчин не соблазнять, лиц не белить, не румянить… хотя последнего царице и не требуется.

И без того хороша, бесовка!

И преотлично о том знает! Гордится даже.

Вот и сейчас прошла ровно мимо стенки, не поклонилась, благословения не попросила… как такое можно стерпеть? Царица ж! За кем боярыни с боярышнями потянутся? То-то и оно…

– Безлепие творишь, государыня!

Остановилась Марина, на патриарха посмотрела, словно на пакость какую.

– Наново ты мне свои глупости рассказывать будешь? Успокойся, отче.

– Государь на богомолье поехал, а ты, царица? Нет бы тоже в храм сходить, а ты…

Марина только рассмеялась, глухо, гортанно. Другой кто о грехе подумал бы, патриарх же… не тот у него возраст, чтобы в грех впадать. А вот посохом бы ее огреть поперек хребта! Да добавить!

– Господь меня отовсюду услышит. Ты-то чего, старче, с царем не поехал?

Макарий крепче посох стиснул.

Чего-чего!

Тебе-то, змее, и не понять! У тебя и кости по утрам не болят, и кашель не мучает, и… и… список-то можно бесконечно продолжать, восьмой десяток уж пошел! Так поедешь в эту пору да и не вернешься. С болезнью сляжешь! А на кого Россу оставлять? Есть сменщики, да достойного никак не приглядеть! Нет в них силы душевной, огня нет! Не справятся они!

Зар-раза!

– Пойдем, государыня, помолимся. Ты о супруге, я о детях ваших, чтобы дождаться их успел, на руки взять…

Марина глазами сверкнула:

– Успеешь. Дождешься.

Развернулась, черная прядь взлетела, руку патриарха зацепила, тот ее сбросил, ровно змею, – и ушла. Бедра крутые алой тканью обтянуты, зад такой… талия – пальцами рук сомкнутых обхватишь…

Как есть змея.

Дождаться б царевича, окрестить. Там уж и помирать можно будет…

* * *

Николка Апухтин гостьюшек не встречал, не по чину то боярину. А вот супруга его на крыльце ждала.

– Евдокиюшка, радость-то какая! А это старшенькая твоя, Устяша?

– Растут детки, Танюша. Мы не молодеем, а они растут. А твоя красавица где ж?

– Сейчас тоже выйдет, все уборы примеряет. Илюша с вами не приехал?

– В палатах он сегодня. На службе царской. И супруг туда ж поехал…

Татьяна Апухтина скривилась. Почти незаметно, но для Усти явственно. Словно досадой потянуло, как от кислого зеленого яблока, аж рот слюной наполнился.

А вот так оно…

Никола Апухтин хоть и боярин, а только не в Думе он. И советов у него государь не спросит, и в хоромы царские его отродясь не приглашали. Шубой не вышел. Или шапкой.

А вот Заболоцкого позвали.

И Таньку Апухтину досада разбирала. Где справедливость-то?

Чего в той Устинье такого? Что в ней царевич углядел, чего в ее дочке нет? Та небось и бела, и румяна, и… и вообще! Лучше она!

И сама Татьяна…

Хотя тут ей лишь зубами скрипеть оставалось. Боярыня Евдокия хоть и старше возрастом, а выглядела куда как лучше. Пышная, статная, настоящая женщина, хоть спереди, хоть сзади поглядеть приятно. И обнять, и погладить.

Самой Татьяне приходилось и юбки нижние пододевать, и в рубаху кое-что подкладывать. И все одно – муж ворчал, что тоща, как высохший мосол. А он-де не собака, костей не грызет.

А что Таньке делать, когда она всю жизнь такая? Ни сзади, ни спереди… дрожжи хлебные не помогали, заговоры не действовали. В юности тоща была, в старости костлява стала.

– Проходите, гостьи дорогие, мне из лавки винца принесли дорогого, франконского, сладенького. Можно себя побаловать [53]53
  Забавно, но водку особенно на Руси не пили. А вот легкое вино, медовуха – было. И женщины вполне могли выпить в компании подруг.


[Закрыть].

– Благодарствую. – Евдокия лебедью проплыла, Татьяна наново зубами скрипнула, на Устинью поглядела.

– И ты проходи, боярышня. Сейчас моя Машенька спустится, найдется вам о чем поговорить.

– Надеюсь на то, боярыня. Сестрами нам быть с ней, когда сговор состоится.

Боярыня кивнула.

А и то неплохо.

Сейчас Устинья так говорит, надобно, чтобы потом слова свои не позабыла. Да, ходили по столице сплетни, не удержишь. И что приглашали Заболоцкого к государю, и что царевич с Устиньей Алексеевной вроде как виделся. К отцу ее зачем-то приезжал…

Точно никто не знал, ну так сами сплетники чего захотят, додумают.

Устя потихоньку оглядывалась.

В той, прошлой жизни никто ее сюда не приглашал. Да и к чему?

Сидит девица, шелками шьет, вот и пусть сидит себе. И хватит с нее.

А сейчас шла, думала, что глупа боярыня Татьяна. Понятно, мода всегда есть, на франконское, на лембергское, на джерманское… Только моду сочетать надобно. Глупо ж!

Стена лебедями расписана, а на ней картина из Франконии. Баба на кушетке лежит, кавалер ей руку целует. Оба так изогнулись, словно и костей у них нет. Живому человеку так и не сподобиться-то!

Печь росская, изразцовая, а рядом с ней столик туалетный, перламутром отделанный. И уместен он тут, как седло на коровушке.

На столе набор столовый, джерманский, дорогущий, да боярыня половину не знает куда приткнуть. Вот эти щипчики для торта, а она их в орехи колотые положила. Устинья ей про то не скажет, пусть ее. А только вещи мало покупать. Надобно вкус иметь и понимание.

А вот и Мария Апухтина.

Устя ее такой и помнила. Не в мать боярышня пошла, в отца. Статная, ширококостная, с пшеничной косой, с громадными карими глазами… у матери ее глаза тоже карие, но маленькие и острые, словно две иголки. А Мария смотрит на мир…

Мария смотрит на мир глазами раненого животного.

Нипочем бы Устя это раньше не заметила, не поняла. А вот поди ж ты! И дорогой летник, шитый речным жемчугом, и убор девичий – ничего не спасало. Не скрывало этой тоски.

Заныло в груди. Шевельнулся под сердцем горячий черный огонек.

Устя и сама не поняла, что с ней случилось.

Подошла к Марии, за руку ее взяла.

– Здравствуй, Машенька. Надеюсь, подружимся мы.

– Здравствуй, боярышня.

– Называй меня Устей, Машенька. А как породнимся, можешь сестрой звать.

– Хорошо, Устя.

– Вот и ладно. – Боярыня Татьяна захлопотала над столом, ровно курица, ручками замахала. – Давайте, девочки, я вам винца налью, попробуете сладенького…

* * *

Пять минут, десять, полчаса, час…

Боярыни сплетничали.

Устя молчала и слушала. Вино она даже не пригубила. Под стол выплеснула. Знает она это франконское, Истерман с Федей делился. И рассказывал, что сладкое-то оно сладкое, да есть в нем подвох. Пьется ровно водичка, а потом ноги не ходят. Перебьется Устя без такой радости.

И Мария вино не пила. Так, пригубливала для вида. Сначала боярыня Татьяна им за то пеняла, потом, после третьей рюмки, уже и внимания не обращала.

Устя до руки Марии дотронулась:

– Машенька, не вышиваешь ты?

– Бывает.

– Может, пройдемся, ноги разомнем, о вышивках поговорим?

Мария дурой не была, так что…

– Матушка, мы ненадолго.

– Куда?! – возмутилась боярыня.

Маша к ее уху наклонилась, пару слов шепнула, боярыня рукой махнула:

– А, ну идите тогда…

Устя и так знала, что боярышня сказала. До ветру им надобно. Как тут не отпустить?

Впрочем, туда они не дошли.

Устя на боярышню посмотрела строго. Научилась в монастыре, там и не так матушка-игуменья смотрела. Вроде и добрая, а как глянет – кровь в жилах стынет.

– Где мы побеседовать можем? Так, чтобы не услышали нас, не подслушали?

Мария оглянулась затравленно, но Устинья отказа не приняла:

– Я-то и здесь могу, да только у стен уши водятся. Тебе, боярышня, надобно, чтобы твои дела все холопы знали?

Ненадобно. Так что Мария повернула в свою светелку. Внутрь прошла, дверь закрыла, к окну отошла. Отвернулась:

– Чего ты от меня хочешь, Устинья Алексеевна?

– Правды. Понятно, что мой брат не люб тебе. А кто люб?

Спрашивала Устинья наугад, да угадала верно. Мария всхлипнула, руками всплеснула.

– Откуда ты…

– Откуда ведаю? А чего тут сложного? Мир не без добрых людей. Как зовут-то его?

– А про то тебе не донесли?

– Ты рассказывай, Машенька. Не хочется ведь тебе позора?

– Боярину, отцу твоему, про все ведомо.

– А жить тебе не с боярином, жить тебе с Илюшей. Когда узнает брат, как обвели его, неуж порадуется?

Машенька разревелась:

– Порадуется, огорчится… что мне до него за дело-то?! Когда доченька моя, кровиночка моя…

– Рассказывай, Машенька. Не бойся, не враг я тебе. И брату счастья хочу. Коли отец тебя выбрал, так нам с братом только смириться остается. Ну так по-разному можно сделать. А там, где тебе хорошо будет, там и брат счастлив окажется, разве нет? Все одно ж правда выплывет. Так пусть сейчас, не после свадьбы.

Маша Устинье в плечо уткнулась, слезы потоком хлынули.

А история-то самая обыкновенная, неинтересная даже.

Созрела девица-красавица рано, фигура уж как у взрослой, а ум еще девичий. И приглянулась она одному из друзей отцовских. Она-то и не думала ничего плохого, сама не поняла, как на сеновале оказалась. Просто отказать не смогла.

Да и не ждала подвоха…

Сложно ли опытному мужчине с наивной девкой справиться? Минутное дело!

Всего пару раз и было-то! А потом живот на нос полез.

Ох, как родители орали. А Маша и сама не понимала, что с ней происходит. У нее и кро́ви не прекращались, она думала, пополнела просто.

Мать так злобилась, что даже страшно было. Ходила к знахарке, хотела зелье у нее взять, да та сказала, что поздно уж. Ребенка оно убьет да и Марию тоже…

Рожать пришлось.

Девочка у нее получилась, Варварой названная, Варенькой… уж такая хорошая да ладная… сокровище, а не малышка.

Устя о таком и не помнила из той жизни.

Хотя…

А ведь было что-то, на самой грани памяти… вроде как Маша затяжелела, а к ней из деревни нянька приехала с малышкой. Помогать.

Куда она потом делась?

Кажется, Илья ее обратно отослал. Может, это оно?

Узнал он обо всем, сжалился, разрешил Маше дочь забрать, она к нему и прикипела. Сначала из благодарности, потом просто… Илюша – он такой. Он хороший, просто его твердой рукой вести надобно, а какая там у Маши пока рука? Ничего, Устя ей поможет.

Проверить?

– Сейчас твоя дочка где? В имении?

– Родители сказали, что как я послушна буду и замуж выйду, они Вареньку при себе оставят, воспитают, пропасть не дадут.

Да уж, это не девство порушенное. Такое-то бабы испокон веков подделывают. И склянки с кровью прячут. А вот рожавшую от нерожавшей отличить можно. Есть признаки.

Потому и договорились родители. Потому и приданое за Марией богатое.

– Машенька, так что ж ты? Давай я с Илюшей поговорю? Пусть Вареньку к себе забирает, да и признать ее можно, почему ж нет?

– УСТЯ?!

Маша так на нее смотрела, словно чудо чудное увидела.

А и то – другая б кричала, ногами топала, обвиняла ее во всем – довольно таких попреков Маша от матери наслушалась. А вот понимания не ожидала. И поддержки.

Растерялась, носом шмыгнула, Устя ее обняла.

– Когда Илюшка скажет, что его это дочь, никто и не возразит.

– Так ведь имя же! Семейное! Наследное… кровь чужая!

– Машенька, ну так девочка же! Ей род не наследовать, все одно замуж выйдет. Разве плохо?

– Х-хорошо.

– Вот и давай с Илюшей поговорим? Втроем встанем, нам и родители не возразят? Им оно тоже выгодно будет со всех сторон.

– Выгодно?

– Машенька, дочь твоя полов не протопчет, лавки не просидит. Зато ты довольна и счастлива будешь. А довольная жена – и муж счастлив. Разве нет?

– Д-да…

– И родителям твоим хорошо. Будут всем говорить, что не дотерпели вы с Илюшей до свадьбы, а как призналась ты им, так и повенчали вас. Вот сразу после Рождественского поста и обвенчают, как можно будет. Как раз и малышку привезти успеют, и Илюша все обдумает.

– Устенька…

Устя едва успела Машу подхватить – боярышня ей едва в ноги не рухнула.

– Миленькая, родная, сделай это! Век благодарна буду, век за тебя Богу молиться стану, на руках брата твоего носить буду… верните мне доченьку!

Устя обнимала несчастную, по голове гладила и чувствовала, как под сердцем горит теплом черный огонек. Правильно она все сделала. Верно.

Может, и гибели напрасной избежать удастся? Пусть живет Машенька, пусть дочку свою нянчит, Илюшке еще десяток малышей ро́дит – и ладно будет.

Ведь не об отце малышки она печалится, не было там любви, а за ребеночка своего она горло перегрызть готова.

Может, и правда так было.

Уломала она Илюшку, тот и поддался. А Машенька его и полюбила в благодарность. Тогда Устя не заинтересовалась, ну хоть сейчас наверстает.

– Сегодня же с братом поговорю. И тебе грамотку пришлю. Коли согласится Илюша… ох! Завтра поговорю. В палатах он сегодня. Очередь его на карауле стоять.

– Хорошо, Устяша.

– Завтра, как сменится он с караула, поговорю я с ним. И тебе отпишу. Бог милостив, может, завтра к вечеру он и к отцу твоему приедет?

– Спаси тебя Бог, Устяша.

– Машенька, Бог тому помогает, кто сам рук не покладает. Вот и давай сделаем… родители решили, а жить-то вам с Илюшей. Пусть вам хорошо будет, и я за вас порадуюсь.

– Добрая ты…

– Не добрая я. Разумная. Подумай сама. Больше нас будет, род крепче станет. Да и вы с Илюшкой друг друга лучше поймете, стоять друг за друга станете. Мало ли что в жизни случится, а вы друг друга и поддержите, и опереться сможете. И я, ежели что, к вам со своей бедой прибегу. Не поможете, так хоть слезы вытрете. Понимаешь?

– Устя… когда получится, все для тебя сделаю.

– Сделай. Будь счастливой, Машенька. И я порадуюсь.

* * *

– Боярин, сможешь ли ты такое сделать?

Когда б сейчас кто боярина Данилу Захарьина увидел, не поверил бы себе.

Разве ж боярин это?

Бледный весь, трясется, глаза, ровно у жабы, выпучены.

– Да ты что?! Ты в уме ли?!

– Что тебя так пугает, боярин? Тебе и надо-то самую малость сделать!

– Такое? Нет, не могу я. На такое не пойду.

– Магистр сказал – должен будет.

– Ума ваш магистр лишился! Это ж верная души погибель! И не проси, и не умоляй. На такое не пойду.

И так это было сказано, проси – не проси, уговаривай – не уговаривай.

Конец.

Ну, когда так…

– Жаль, боярин. Очень жаль, что не помощник ты нам.

Данила и ахнуть не успел. Тонкий стилет ровно вошел, уверенно, аккурат между ребрами, к сердцу. Только и смог, что глазами хлопнуть, – а потом и все. Темнота накатила, вниз потянула куда-то…

Посланец Ордена равнодушно смотрел на мертвое тело.

Сейчас он уйдет. Просто не сию секунду… Стилет забрать надо, а выдернуть – кровь брызнет, надо подождать пару минут.

Вот он и подождет.

Жаль, конечно, полезный боярин был. Да не он один у Ордена есть. А отпускать? После услышанного?

Несмешно даже. Неуж сам боярин не понимал, что так оно и бывает?

Шаг, второй, третий, потом бег, а потом и с обрыва. А не кинешься, так подтолкнут тебя.

Не согласишься? Уберут.

Потому как знаешь много, разболтать можешь много, а совесть для предателя и вовсе роскошь непозволительная. Смешно даже.

Душу погублю… Если дело Ордена требует – и погубишь! И ничего страшного!

Если Магистр приказывает, слушаться надо, а не перебирать, тут могу сделать, там не могу… все ты сможешь. Вообще все.

А вот это сю-сю, му-му…

Ты не знал, куда пришел? На что соглашался?

Стилет был извлечен из раны, обтерт об одежду мертвеца и спрятан в потайной карман. Жаль его, хорошая сталь, витиеватая… [54]54
  Аналог дамасской.


[Закрыть]

Тело боярина Данилы Захарьина осталось лежать в ничем не примечательном доме на окраине Ладоги.

Когда его найдут?

А вот это убийцу вообще не волновало. У него было другое задание.

* * *

– Илюшенька, приходи куда обычно.

Илья и ждал этих слов, и радостно ему было, и боязно.

И решительно как-то на сердце.

Словно не к красивой женщине он шел, а в бой. Тяжкий, может, и без надежды на победу.

Но шел.

Вот и комната потайная, вот и Маринушка на подушках раскинулась, к себе его манит…

Илья как вошел, так и упал на колени.

– Не вели казнить, любимая, дозволь слово молвить.

Маринушка бровки точеные подняла:

– Что случилось, Илюшенька? Аль не люба я тебе?

– Люба! Как никогда люба! А только лгать я тебе не смогу, Маринушка, не насмелюсь. Отец меня женить решил, сговор устраивает. Простишь ли ты?

Царица задумалась:

– Женить? А на ком?

– На ком скажет. Я невесту, поди, и не видывал ни разу.

– Илюша, бедный… – Ревнивые нотки в голосе ушли. Успокоились, и Илья добрым словом сестру вспомнил. Устя посоветовала, умничка его родная…

– Я все твои слова помню, Маринушка, помню, сказала ты, что коли твой буду, то ничей более. Весь я в твоей власти, скажи, что мне сделать теперь? От невесты отказаться, отца ослушаться?

И это ему Устинья подсказала. Предложила – говори, пусть она за тебя решит. Ей то лестно будет, а как уж решит… там и смотреть станем.

Марина задумалась.

Илья так и стоял, голову вниз опустил. Ждал.

И почему-то так легче было.

Когда красота невероятная в глаза не била, когда не ранила, и мысли легче текли, и увереннее… почему так? Илья и сам себе на вопрос ответить не мог.

Так вот.

Шорох послышался рядом, Марина с кровати поднялась, одеяние набросила, шелками прошелестела.

– Огорчил ты меня, Илюша. Опечалил.

– Прости, Маринушка. Что прикажешь, то и сделаю.

Царица рядом прошлась, по голове погладила, ровно зверя ручного, ноготки шею царапнули…

– Послушный сын – радость для родителей. Ну, коли так… женись, Илюша. Когда отец тебя сватает?

– Сразу после поста чтобы жениться можно было.

– Вот и женись. А я тебя после свадьбы позову. Может быть…

– Государыня!

– Поделом тебе! Вон поди, тебя проводят!

Марина в ладоши хлопнула, сенная девка появилась.

– Иди, Илюшенька. Иди отсюда…

Илья и пошел, голову повесив. А только…

Три дня назад еще не ушел бы никуда. На коленях ползал, голову бы об стену разбил. А сейчас идет, вот… и помирать не собирается.

Зато шепот сестры мерещится:

– Иди, Илюшенька. Все хорошо будет, я знаю. Даже коли кричать будет, терпи. Обойдется. Хуже, как обиду затаит да мстить примется. Тогда все наплачемся.

Умна у него сестренка. И как он раньше про то не догадывался?

* * *

– Мишенька, радость моя!

– Ксюшенька! Птичка моя райская, яблочко спелое…

Каких только слов парень для девки не найдет. Особливо когда не люба она ему, а только надобно, чтобы послушала да сделала, как велят.

Аксинья про то не догадывалась, слушала как музыку.

– Мишенька, меня в палаты царские не пускают. Не берут с собой!

Вот и ладно.

Нужна ты там, как прошлогоднее… гнилое яблоко.

Но вслух Михайла то не сказал.

И обнял, и приласкал, и погладил, и успокоил.

– Ксюшенька, неужто ты на сестру родную управы не найдешь? Ты у меня умница, все у тебя получится… сделай вид, что одумалась, поняла все… вот и видеться чаще сможем!