Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 216 (всего у книги 348 страниц)

Виталик и Марик начали грузить железо в газель. Хозяин гаража достал сигарету, прикурил, затянулся. Я глянул на его руки – мозолистые, широкие и со сбитыми костяшками.

– А где зал будет? – поинтересовался он, а когда я ответил, мужик аж закашлялся. – Ты знаешь… я в этом зале когда-то тренировался!

Он бросил окурок в жестяную банку, висевшую га гараже. Вот тоже, спортсмен хоть и бывший, а курит.

– Может, у тебя получится вернуть это место к жизни. Удачи тебе, парень.

Погрузка закончилась. Виталя хлопнул дверцу кузова.

– Готово!

Вася взял пацанов с собой в фургон. Я поехал вперед на «кабане», чтобы сообразить куда выгрузить железо. Но как только сел за руль, телефон завибрировал. Писала Алина.

«Че молчишь?»

«Приезжай. Зал покажу. Заодно пообщаемся», – ответил я и скинул адрес.

* * *

Я стоял у разбитого окна, смотрел как пацаны заканчивают возиться с железом. Выгрузились в коридоре, поставив все вдоль стены. Я рассчитался с Василием. Тот ещё повздыхал, походил по залу, а потом уехал, пожелав напоследок удачи.

– Кстати, Сань! Мы кое-чего надыбали. Ну по твоему запросу!

Марик ловко вытащил телефон из заднего кармана.

– Покопаться пришлось. По базам, по форумам, по всем этим серым каналам. С тебя пятьсот рублей, кстати!

– За что? – спросил я.

– За то, что мы купили базу в телеге! Смотри…

Марик повернул телефон экранном ко мне. На экране было фото дорогого ресторана, за столом мужчина лет пятидесяти. Человек, привыкший давить и добиваться… я почувствовал как на скулах заходили желваки.

– Виктор Владимирович Козлов, – пояснил Марик. – Единственная фотка, которую удалось найти. Ни в соцсетях, нигде его нет…

– Хотя числится владельцем целой группы компаний с миллиардными прибылями, – добавил Виталя. – А ты откуда его знаешь, Сань?

Я посмотрел на него так, что желание интересоваться у пацана пропало.

– Так он же владелец V-figths, – пояснил Марик. – Саня скорее всего там будет выступать.

– Это вся информация? – спросил я.

– Ну да… – смущенно ответил он.

– Давай дальше.

– Дальше его сын Даниил… тоже мало инфы. Его профиль последний раз был активен четыре года назад. Фотки старые, десятилетней давности, но другого ничего нет.

На экране появился худощавый парень в белой футболке, в очках, с отстраненным выражением лица. Я изучил его фото – вылитый Виталик. Сын пошел в отца. За это Светке руки надо было целовать, родила копию Козлова.

– Как понимаю, с батей он не общался. Жил с матерью Светланой. У нее другая фамилия, девичья.

– Что с ней? – спросил я, чувствуя как по телу пошли мурашки.

– Заходила в сеть год назад, – пробормотал Марик. – Фотки только старые, но не такие старые как у сына. Вот – смотри какая!

Я посмотрел на экран. На снимке была женщина с мягкими чертами лица, теплая улыбка. Но что-то в глазах говорило о боли, зажатой глубоко внутри.

Я облизал губы, чувствуя смешанные ощущения. Судя по фотографии, жизнь у Светки складывалась ой как непросто. На фоне стены с дешевыми выцветшими обоями, старый комод еще советского времени. Да и сама она… видно, что жизнь серьезно потрепала мою названную сестру.

– По дочери что-то известно?

Пацаны покачали головами.

– Вообще ничего…. Но ты пятьсот рублей дай за базу? – Марик снова показал мне экран мобильника. – Вот адрес этой Светланы, Саш. У нее здесь временная регистрация была… давно истекла правда…

Я уже полез за деньгами, протянул пацанам, но те вдруг уставились мне за спину и на их лицах повисли придурковатые улыбки. Глаза обоих забегали снизу вверх и обратно.

– Здрасьте… – проблеял Виталя.

Я обернулся, услышав легкий стук каблуков и невольно задержал взгляд. Алина стояла в проеме, опираясь на косяк, и с интересом оглядывала зал. Вернее, то, что пока только называлось залом: пустые стены, кое-где облупившаяся краска, в коридоре сложенные гири и штанги.

На ней была короткая юбка и светлая рубашка, полурасстёгнутая. Сумочка на тонкой цепочке висела на плече, как дорогой аксессуар к образу. Свет пробивался сквозь выбитое окно, подсвечивая ее волосы и она в этом антураже выглядела как случайный гость из другой реальности.

Пацаны, конечно, офигели. Марик даже перестал жевать жвачку и уставился, как будто видел обложку из модного журнала. Виталя и вовсе выпрямился, будто на школьной линейке.

Я, не оборачиваясь, бросил:

– Молодежь. Выйдите, воздухом подышите.

– Но мы…

– Живо, – сказал я тоном, не допускающим обсуждений.

Они вышли, хоть и неохотно, переглядываясь.

Алина зашла внутрь, аккуратно обходя лежащие блины. Улыбнулась.

– Ух ты… Сколько здесь можно было бы контента наснимать. Грязь, пот, настоящая жизнь… Не то что эти залы-стерильники в ТЦ.

Она подошла к гантелям, провела пальцем по металлу и посмотрела на след пыли.

– Почему ты не ответил Маге-Карателю? – спросила она, не поднимая глаз.

Я сунул руку в карман и достал золотой кулон. Алина посмотрела на него, потом на меня.

– Что это такое? – сухо спросил я.

Глава 16

– Что это такое? – сухо спросил я.

– Не скажу. И вообще отдай!

Алина шагнула ко мне, цокая каблуками, попыталась взять кулон, но я сжал ладонь в кулак.

– Тогда выходи. Или говори. Я не люблю мутных игр, – сказал я.

Молчание длилось несколько секунд. Алина изучающе смотрела на меня, прикусив губу и скрестив руки на груди. Мне показалось, что она для себя решает – стоит ли доверять?

Потом она медленно потянулась к шее, достала из-под рубашки тонкую золотую цепочку. На ней был… кулон. Вторая половина того кулона, что был у меня в руках. Я не видел на девчонки этого кулона при нашей первой встрече… но в ту ночь обратил внимание, что на ее шее есть едва заметный след. Так происходит тогда, когда забываешь снять цепочку на солнце при загаре.

– Это… – начала Алина тихо. – … Это все, что осталось от моего отца. Он и мама погибли, когда мне было шесть. Тогда мне сказали, что авария. Но это была не авария. Их жестоко убили…

Ее признание было искренним, и судя по блеску в глазах, давалось Алине с трудом.

– То, что ты держишь в руках сняли с бездыханного тела отца. Вторая часть кулона принадлежала маме, как символ любви…

Глаза Алины все таки налились слезами. Она зажевала губу, чтобы не расплакаться.

– Мамину часть кулона убийцы не нашли, потому что она надела кулон на меня, чтобы он принёс удачу. Принёс… я выжила, меня убивать не стали, – она улыбнулась краюшками губ.

Я смотрел на ее мокрые глаза и не знал, что сказать. Задумался, переваривая ее слова.

– Я из детдома, если тебе интересно, – продолжила Алина. – Меня потом забрали в приемную семью. Всё вроде бы ничего, но я с детства знала, что это не мой дом. Потом начала искать настоящих родителей. Узнала правду. Нашла убийц…

Алина пожала плечами, шмыгнула носом. Для такой душещипательной истории, держалась она хорошо. А когда я услышал, что она детомовка, внутри груди разлилось тепло.

– Убийцей оказался один из партнеров отца, – девчонка как-то нервно поправила прядь волос, потом накрутила локон на палец. – Кстати, его сынку мы тогда дали от ворот поворот у «мака»!

Она достала сигарету, закурила. На этот раз я не стал вмешиваться. Видно, что на душе девчонки бушевала буря, и пусть с помощью никотина, но ей следовало успокоится.

– Твой бывший – сын убийцы твоих родителей? – я не скрывал удивления.

– Угу… я украла их «реликвию», Саш. Ты можешь себе представить, что у отца этого рода есть целая трофейная стена с теми, кто когда-то перешёл ему дорогу… – пояснила она.

Алина замолчала, затянулась, выпустила дым в потолок. Я чувствовал смешанные ощущения, глядя на эту красотку, только что поделившуюся со мной глубокой семейной драмой.

– Я хочу уничтожить его сына. Медленно. Унизительно. Чтобы его урод папаша почувствовал то же, что почувствовала я… Они искали меня через тебя, да?

Я раздал кулак, перевел взгляд с цепочки на нее. Глаза Алины снова стали холодными и ясными, от слез не осталась и следа. В них сквозила ненависть, выученная с детства. И тщательно отшлифованный план мести вкупе с решимостью.

– Забирай, – я протянул руку, разжал кулак, на ладони лежала половина кулона. – Они искали, но я ничего не сказал. Тебе не о чем беспокоиться.

Держать кулон у себя я не имел права. Она забрала кулон, стиснула в кулак, прижала к груши и благодарно кивнула.

– Ты украла его, когда была в гостях?

– Я не смогла удержаться… – прошептала Алина.

– Тебе не стоило его брать, по крайней мере не так явно.

– Я знаю… но есть, как есть.

Она бережно убрала кулон подальше и понадежнее. Мне вспомнился крестик, который я отдал Светке тогда у железнодорожного переезда. Хотелось верить, что он сделал ее жизнь чуточку лучше… впрочем ждать осталось недолго. По адресу я планировал поехать прямо сейчас.

– У тебя какие планы? – спросил я Алину.

– Не знаю… наверное, никаких.

– Хочешь поехали со мной, по пути заедем в «мак»? Ну и обсудим все по Карателю, – предложил я Алине.

– Поехали, – тотчас ответила она, даже не спрашивая куда я еду.

Через пять минут мы заехали во «вкусно и точка», взяли по большому кофе, и я ввел в навигатор адрес Светки. Ехать было далеко, другой конец города. Район старой застройки, еще недавно даже не бывший Москвой.

Алина всю дорогу молчала, цедила кофе через трубочку, да смотрела в окно. Даже не спрашивала куда мы едем. Я чувствовал, что девчонке не по себе. Наверное, не самые приятные воспоминания нахлынули.

Я решил, что будет правильнее тоже молчать, но чтобы молчание не давило, включил свой старый диск.

– Позови меня в ночи, приду! А прогонишь прочь с ума сойду… – пел Сташевский.

Не знаю, то ли мои песни действовали убаюкивающе, то ли еще что, но примерно на половине пути, Алина заснула. Она свернулась калачиком на переднем сиденье. То и дело вздрагивала, поэтому на ближайшем светофоре, я накрыл девчонку своей олимпийкой

Под ложечкой тянуло, я предвкушал встречу со Светой. Прямо сейчас даже не думал, что буду ей говорить, ведь сказать о том, что я это я… не выйдет. Сейчас для меня было важно просто увидеть ее. А что дальше – буду думать и действовать по обстоятельствам.

Навигатор привел меня по адресу и выключился. Пунктом назначения оказалось старая, обшарпанная свечка постройки начала 80-х.

Остановившись у нужного подъезда, я покосился на спящую Алину и решил, что будет неправильным будить ее. Оставил девчонку в машине, приоткрыв окна и пошел на второй этаж.

Внутри встречал затхлый запах подъезда, выкрашенные в синий железные почтовые ящики и облупленная краска на стенах. Двери на квартирах еще советские, хотя уже в 96-м многие ставили вторые «железные» двери, опасаясь квартирных краж.

Нужная квартира встретила меня видавшим свое дермантином. Номер еще такой… тринадцать. Правда одной цифры нет, а вторая «тройка» держится на добром слове. Я зажевал губу, набрал полную грудь спертого воздуха и постучал в дверное полотно.

Прислушался, и услышал, как по ту сторону раздались шаги, приближающиеся к двери. Миг, и дверной глазок «потемнел», в него посмотрели. Дверь медленно открылась…

На пороге возникла старушка – жилистая, прищуренная, с короткой стрижкой и скалкой в руках. Настоящая, деревянная, как в старые времена, а не резиновая ерунда из интернета.

– Тебе че надо, милок? – голос у неё был высокий, хорошо поставленный. – Наркоман? Закладку ищешь? Так я тебе как по хребту скалкой дам!

Из открытой двери ее квартиры на меня пахнуло сыростью.

– Я ищу Светлану Никитину, – сказал я спокойно, заглянув за спину старухи. – Она здесь живет?

За дверью тянулся узкий коридор с облезшими обоями с рисунком, которому лет тридцать. Прямо у входа стояла пустая этажерка. На полу с вздыбленным линолеумом лежали только потрепанные сандали с треснутой подошвой.

– Светлану? – нахмурилась бабка. – Не знаю я никакую Светлану. Ступай, пока милицию не вызвала. Я здесь одна живу!

Она потянулась, чтобы захлопнуть дверь, но я аккуратно поставил ногу. В глазах старухи блеснуло раздражение.

– По русски не понимаешь, милок! Как дам щас по щам! – она замахнулась скалкой.

– Пожалуйста. Мне очень нужно с ней поговорить, – спокойно повторил я.

– Ты чё, из банка? – она подозрительно прищурилась, но скалку опустила. – Ваших давненько не было…

Я покачал головой.

– Нет. Я… сослуживец её сына, – соврал я. – Мы вместе служили. Он попросил меня кое-что передать своей матери.

Врать не хорошо, я это понимал. Как понимал и то, что старуха может поймать меня на лжи. Сын Светки мог жить с матерью… неизвестно какие отношения у них сложились. Но на риск я шел осознанно, понимая, что иначе старуху не разговорить. Сколько раз за жизнь приходилось говорить правду и слышать, как в ответ щелкает дверной замок.

Бабка молча смотрела на меня, долго, будто сканировала насквозь. Потом качнула головой, опустила скалку.

– Не брешешь, милок? – уточнила она.

– Нет, – я покачал головой.

Она вздохнула.

– Ладно. Заходи. Вижу по глазам, что ты нормальный.

Старуха отступила, пропуская меня внутрь. Я вошёл, и сразу как будто бы шагнул в прошлое. Даже не в своё, но в какое-то общее. Советское… брошенное и сломанное.

Я зашел внутрь, огляделся. Все как будто и не изменилось с девяностых – те же облезлые стены, полки, нагруженные книгами.

Звякнул замок, бабка закрыла дверь за моей спиной и, не дожидаясь вопросов, махнула рукой.

– Кухня направо. Проходи, только разувайся! Тебе тут не проходной двор, а то быстро швабру в руки вручу!

Планировка здесь была любопытная. Квартира имела две комнаты по левую и правую сторону от коридора. Сам коридор упирался в санузел, а по сторонам от него – кухня и кладовка.

Я шел по коридору, шаги глухо отзывались по линолеуму, вздутому от времени и влаги. Дверь в комнату слева была чуть приоткрыта. Мимоходом я заглянул внутрь и замер. На полке, между пластиковыми цветами и иконой, стояла фоторамка. Простая, деревянная, покрытая мелкими трещинами. В ней поместилась старая фотография.

Со снимка на меня смотрела Светлана…

Я узнал ее сразу. Рядом с ней стоял мальчишка лет семи, белобрысый, с характерной упрямой складкой бровей, такая была только у его матери. Сердце ухнуло вниз. Непрошеное воспоминание полоснуло изнутри, как лезвие.

Я отвел взгляд, пошёл дальше за старухой, которая прихрамывала на одну ногу.

Кухня встретила тусклым светом от старой лампы, давно требовавшей замены. На деревянном облупленном окне, подгнившем у рамы, висела занавеска с лимонами, выцветшая почти до серого. У стены стол, накрытый почти истертой скатертью. Перекошенные табуретки…

Бабка захлопотала у стола, поставила кружки. Зажгла газовую конфорку с чайником, таким же старым, как и все остальное тут.

– Садись, милок. Щас чайку попьем. Расскажешь, что у тебя приключилось.

Я коротко кивнул, осторожно сел на табуретку. Чашка, выделенная мне была облупленной, в трещинку, но чистой. Старуха достала рассыпной чай, бросила в заварочный чайник. Потом из кухонного шкафа с перекошенной дверцей появилась тарелка с конфетами «Каракум».

– Милок, – сказала бабка, глядя поверх очков. – Слушай, а можно тебя попросить одно дело сделать, пока чайник закипает? А то у меня уже и спина, и руки… тяжело в общем, а ты вон какой – конь здоровый.

– Конечно, – согласился я. – Что нужно?

– Воду бы слить, – она вздохнула.

Подошла к окну, одернула занавеску. Там у стены был старый стояк, краска давно облезла, металл почернел от ржавчины. Из маленькой дырки у основания медленно, но упрямо капала вода в подставленное пластиковое ведро, по самое горлышко налитое мутной жидкостью.

– Течёт ведь, зараза. Денег нет трубу менять, они такие цены за это ломят, будто стояк из золота! – старуха вздохнула.

– А как вы ночью справляетесь? – спросил я, осторожно вытаскивая полное ведро, стараясь не пролить. – Оно же не перестаёт течь.

Бабка усмехнулась с какой-то горечью, кинула тряпку, что капли капали на нее в отсутствие ведра.

– А я будильник ставлю. Через каждые три часа встаю. Сплю урывками… Привыкла уж, милок. Ты только осторожно не разлей…

Старуха села на табурет, обхватив кружку обеими руками, зашевелила ноздрями, и в глазах появился блеск сдерживаемых слез.

– Ты не смотри, что я вот так… – продолжила она после паузы. – Я ведь всю жизнь работала. На «Алмазе» заводе токарем, потом контроллером… почти сорок лет отпахала от звонка до звонка. Но потом архив сгорел и все документы к чёртовой бабушке. А в пенсионном фонде мне говорят – восстанавливайте! Им основание для зачисления пенсии нужны. Говорят – нет подтверждения, значит, нет стажа.

Старуха принялась смахивать крошки со стола тряпкой.

– А я, милок, сорок лет работала. Сорок. И теперь пенсия, как подачка… считай ее и нет.

Я знал, как тяжело бывает одиноким старикам. Речь порой шла не о том, чтобы жить, а в принципе выжить. Хотелось верить, что в будущем ситуация измениться… но вот оно будущее – через тридцать лет. Многое поменялось в лучшую сторону, но увы далеко не все.

Ведро было наполнено до краев. Я аккуратно его понес в санузел, чтобы там спустить в унитаз.

Ванная была крошечной. Руки расставишь и коснешься стен. Кафеля не было, вместо него на стенах висела приклеенная клеенка с облезшим цветочным узором, такая была в моей первой квартире много лет тому назад. В 90-х далеко не каждый мог позволить себе плитку.

Слив унитаза не работал, крышка держалась на добром слове. Я поднял сидушку, вылил воду, глядя, как она уходит в мрак.

В этот момент снизу резко раздалась:

Тук-тук-тук. Кто-то зло бил по трубам, как будто молотком.

Я вернулся на кухню, когда в санузле продолжали стучать.

– Это у вас тут дятел завёлся? Или соседи нервные?

Бабка махнула рукой, будто отгоняя муху.

– Да не бери в голову. Сосед снизу. Он всё по трубам лупит. Думает, я специально ему воду пускаю, когда сливаю в унитаз, – объяснила она. – Говорит сливай в ванную или на улицу ведро выноси! Я ему объясняю, что у меня и раковина и ванна забилась, а на улицу каждый раз ходить, так ноги уже не те…

– Так если течет, то это уже с трубы в его квартире? – заметил я. – Вы то тут причем, пусть трубы меняет.

В глазах у неё появилось смущение. Стариковское, почти детское.

– Ладно, – сказала она, глядя в свою пока еще пустую чашку. – Не будем об этом, милок. Скажи лучше… как тебя звать? Меня вот Тамара Павловна.

– Саша, – представился я.

Внутри сидело странное чувство… если Света жила здесь, то… мысли лезли не самые приятные. Не жизнь, а ад…

– Ты Светку и Сашку давно знал? – спросила старуха.

Я посмотрел на нее, прикидывая, что ответить. Но слова сами «нашли дорогу».

– Мы с ними когда-то были как родные, – сказал я.

В этот момент засвистел чайник на плите. Старуха встала, пошла заливать заварочный чайник. А я покосился на подоконник, где в аккуратной стопке, перевязанные бечёвкой лежали старые выпуски «Крокодила».

Чай был простой, заваренный крепко, с горчинкой. Но он мне понравился гораздо больше чаевых «смесей», которые продавали в пакетиках.

Бабка, глядя теперь уже в полную чашку, как в колодец, заговорила.

– Светка у меня жила… Долго. Почти десять лет. Комнату снимала. Я тогда только пенсию начала получать, а её, сам понимаешь, коту на корму не хватит. Вот и пустила. Тихая она была, аккуратная. Платила вовремя, лишнего не просила и по хозяйству помогала всегда.

Она помолчала, провела пальцем по ободу чашки.

– Хорошая была девочка. Но все какая-то… запуганная. Всё в окно смотрела и как только машина подъедет, сразу в сторону, будто пряталась. А как телефон зазвонит, так вся дергалась. Я сначала думала, что с долгами проблемы какие или с кем судится. Но потом поняла – там что-то другое. Даже телефон отключила… ну чтобы ее нервы уберечь.

Я внимательно слушал, не перебивал, чувствуя как по спине пробегает холодок.

– Она мне про свою прошлую жизнь ничего не рассказывала, молчала. Ни про родителей, ни про прошлое. Как будто ее до этой квартиры и не было вовсе. И она… – старуха вздохнула. – По ночам плакала. Я ей – Свет, что стряслось, а она – все в порядке баб Том.

– А где она теперь? – спросил я, стараясь держать голос ровным. – Вы знаете ее новый адрес?

Глава 17

Тамара Павловна не сразу ответила. Прежде чем заговорить, снова сделала глоток чая. Руки у нее чуть дрожали.

– Умерла она… – произнесла она тихо. – Перенервничала сильно. Ей из армии пришло письмо, что сына ранило. Не пережила. Сердце, знаешь ли, штука капризная. А она его очень любила. Сашеньку своего. Все им жила, у нее ведь и мужиков отродясь не было…

Меня будто обухом по голове ударило. Затянуло пол ложечкой, а в горле встал липкий ком. Я закашлялся, прикрыв рот рукой, будто от чая поперхнулся. Тамара Павловна посмотрела с сочувствием, но промолчала. Видимо, решила, что меня тронула история.

А ко мне медленно приходило понимание – Света назвала своего сына в честь меня. Теперь моей названной сестры больше нет.

– Сашка, сослуживец твой, говорят, герой. Орден получил. Но как вернулся, так и съехал почти сразу.

– А вам он помогает? – спросил я, кивнув на мокрый стояк в углу. – Сын?

Мне было тяжело продолжать разговор. Внутри все кипело, на душе скребли кошки, но я хотел услышать историю до конца.

Старуха отвела взгляд. Ложечка в её руке застыла, потом медленно опустилась в чашку, она начала мешать чаинки.

– Помогает… – сказала она неуверенно.

Где-то в ее словах затесалась ложь. Если бы он и впрямь заботился, то не текла бы у старухи батарея, не ставила бы она будильник на каждые три часа и не жила бы в этом сыром советском мавзолее с ванной из клеёнки.

Снизу снова раздался стук. Раз, другой, третий. Лупили будто потолком прямо по стояку. Из сгиба в месте, откуда капало, хлынула тонкая струя воды – еще чуть и прорвет к чертовой матер.

Подставленное ведро быстро наполнялось, вода уже начинала переливаться через края.

– Он опять стучит… – устало сказала бабка. – Я уже сколько раз с ним говорила. Ну ведь знает же, что… – она не договорила и всплеснула руками.

Я не мог понять зачем это делает сосед снизу. Потом же самому на голову польется…

Старуха поднялась со стула, медленно, с трудом, словно каждый сустав кричал от боли.

– Давайте я сам, Тамара Павловна, – опередил ее я. – Где у вас тряпки?

Она показала рукой на комод в коридоре.

Я пошел, чавкая ногами по мокрому полу. В ушах стучала одно: Светка умерла.

Взял тряпки, справился течью. Та удивительным образом перестала литься ручьем, когда снизу прекратили стучать.

Я только успел снова поставить ведро под капающую трубу, как в коридоре раздался стук в дверь.

– Секундочку, Саша… – отозвалась бабка. Голос у нее стал тихим, будто она сразу почувствовала, кто там. Тамара Павловна неторопливо поднялась со стула, поправляя старый вязаный жилет, и пошаркала к двери.

Я остался на кухне, но прислушался.

– Дай денег, старая, ты меня опять заливаешь! – донесся сиплый, прокуренный мужской голос.

Подача была агрессивная, а судя по интонации пришедший был в зюзю.

– Пенсии ещё нет, Леня… – ответила бабка шепотом. – Я ж тебе на прошлой неделе давала, ты забыл?

– Не хватило значит. Ещё надо, мать. Мне и так уже все нервы залила своей вонючей водой. Вон у меня гипсокартон отвалился!

– Леня, у меня сейчас гость, я не одна… – голос Тамары Павловны дрогнул. – Зайди позже, а?

– Я тебе дам «гость», старая сука, – зло прошипел тот. – Кому ты нужна, старая мука!

Тут уже я не стал оставаться в стороне и вышел из кухни. Сосед стоял прямо в дверях, потный, помятый, в черной спортивной куртке со сломанной змейкой и синим пакетом в руке. Лысина блестела от пота. Щетина черная, глаза красные, мешки под глазами. На пальцах руки были выбиты «перстни». Типичный зек с желтым лицом после годов проведенных в заключении.

Увидев меня, он оценивающе прищурился.

– Какие проблемы? – спросил я спокойно.

Мужик смерил меня взглядом. Я не отводил глаз.

– А ты кто такой будешь?

– Внук, – ответил я. – Повторяю, проблемы какие?

Мужик завис, видимо взвешивая, как лучше действовать дальше.

– Никаких. Все нормально.

Он зыркнул на Тамару Павловну и процедил сквозь стиснутые зубы.

– Я… потом зайду Тамара Павловна.

– Лучше не заходи, – сказал я.

Он кивнул, пятясь, и хлопнул дверью так, что в коридоре задрожало стекло в рамке.

Я вернулся на кухню. Старуха молчала, взгляд потуплен, она явно растерялась и не знала, что мне сказать.

– Он вас бьет? – прямо спросил я.

– Да нет, что ты, милок… – ответила она поспешно, но рука дрогнула, вязаная кофта чуть задралась, обнажив запястье.

Я увидел на тонком запястье свежий синяк. Темно-синий, с фиолетовой каемкой, оставленный чей-то пятерней. Слишком явный синяк, чтобы притвориться, что ничего не было.

– Я же вижу, Тамара Павловна, – сказал я, кивнув на ее руку.

– Леня… агрессивный стал. Бывает. Непутёвый он. Но ты… ты ему ничего не делай, сынок. Ты уедешь, а он мне потом житья не даст. Я его с детства знаю, с родителями его дружили. Он теперь пьёт, у него самого беда была… пятнадцать лет отсидел.

Говорила Тамара Павловна быстро, запинаясь, как будто хотела не столько оправдать его, сколько отговорить меня от очевидного.

Я молча налил чай старухе, снова сел, подвинув ей чашку. На кухне повисла вязкая тишина. Тамара Павловна перебирала в пальцах уголок платка.

– А про Виктора Козлова что-нибудь знаете? – спросил я, решив переключить тему, чтобы старуха хоть как-то успокоилась.

– Первый раз слышу. Кто это?

– Неважно, наверное… А про дочь Светланы вам известно?

– Какую ещё дочь? – переспросила она, искренне удивившись. – Не было у Светки дочери никогда. У нее только Саша и был. Золотой мальчик. Вон как его любила…

Я замолчал, но внутри все стиснулось. Пазл постепенно складывался в голове. Очень похоже, что после нашего конфликта на железнодорожном переезде Светка не смогла вернуть дочь. Но и Козлов до нее не добрался, раз Света осталась жива… или не захотел этого делать. Просто сделал так, чтобы Никитина остаток жизни влекла жалкое существование. Нищая съемная комната и страх перед каждым телефонным звонком. В стиле Витьки все это, очень даже…

Ну а ребенка у Светки забрали. Возможно, девочка и не знала, чья она дочь. Возможно, и теперь не знает. Маленькая все таки была.

Тамара Павловна смотрела на меня внимательно.

– Ты Светку, судя по всему, хорошо знал. Но ты точно не сослуживец ее сына. Кто ты, милок? – вдруг спросила она.

– Друг семьи, – выдохнул я. – Вы знаете, где она похоронена? Может телефон сына есть?

– Знаю, где могилка… – ответила она и встала.

Пошарила в старом шкафчике среди пачек со старыми газетами, платочками и квитанциями. Вытащила карточку с номером участка.

– Вот, семнадцатый ряд… Она тогда одна осталась, хоронить почти некому было. Только я и Сашка на похоронах…

Помолчала, потом добавила, доставая из кармана полиэтиленовый пакетик с двумя леденцами.

– А ты вот… на могилку ей положи. Это она любила с малых лет. Я-то не хожу уже – ноги не те, зрение не то. Только всё равно помню, каждую среду свечку за нее ставлю и богу молюсь. Не заслужила она такую жизнь…

Я взял конфеты. Это был «барбарис», старая обертка, еще с тех времён, когда и я, и Светка были… другими. Она любила эти конфеты и сосала, когда нервничала.

Сердце снова сжалось.

Жизнь Светки сложилась так, что не пожелаешь и врагу. Никитину сломал Козлов.

Я взял конфеты, сфотографировал листок с местом Светки на кладбище. Поднялся, кивнул Тамаре Павловне и направился к выходу. Но, дойдя до двери, на мгновение остановился. Вытащил с внутреннего кармана две пятитысячные купюры

– Это вам, – сказал я и положил деньги на эмалированный поднос у двери, где обычно хранили ключи, мелочь и всякое нужное. – Почините стояк. Больше дать не могу пока, но запишите мой номе. Позвоните, если вдруг что в любое время.

– Я не возьму, – покачала головой Тамара Павловна. – Не надо, я не привыкла к подачкам.

– Возьмите, – повторил я, смотря ей прямо в глаза.

Она опустила глаза, но отказываться не стала. Только снова потупила взгляд своих грустных глаз.

Я вышел. Спустился вниз на первый этаж, к соседской двери, и постучал. Тяжелый, ленивый звук шагов послышался за дверью.

– Кто? – хриплый голос донесся с той стороны двери.

– Горгаз, – сказал я ровно.

– Какой на хрен горгаз…

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и в щели появилось опухшее лицо соседа с желтоватой щетиной и мутными глазами.

Я не дал ему ничего сказать. Резко ударил головой в переносицу. Он полетел назад, рухнул в прихожей, сбив тумбочку.

Я шагнул за ним, закрывая дверь. Он попытался вскочить, но я навалился, прижал его к полу и скрутил, уткнув лицом в линолеум.

В углу стояла старая расшатанная гладильная доска. На ней утюг еще советских времен. Уже включенный, видимо сосед решил погладиться.

Держа мужика за шкирку, я взял утюг.

– Слушай сюда, – проговорил я, присев на корточки и поднеся раскалённую подошву к его лицу. – У Тамары Павловны теперь есть мой номер. Только попробуй еще раз к ней подняться. Хоть пальцем тронь и я вернусь. И тогда я тебя суку прямо здесь поглажу так, что родная мать не узнает. Понял, урод?

Он закивал, смотря на меня перепуганными глазами. Из разбитой и похоже сломанной переносицы стекала кровь.

Я поставил утюг обратно, вытер руки о его футболку и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вышел из подъезда и втянул в легкие свежий воздух. Пошел к своему «кабану». Алина, когда я открыла дверь, проснулась и заспанными глазами уставилась на меня.

– Ой… – пробормотала она, сев ровнее. – А я и не заметила, что ты уходил. Куда теперь едем?

– На кладбище, – ответил я и заведя двигатель, тронулся.

– К-куда?

– Ты слышала. Если нет – выходи, я поеду сам.

– Ну уж нет! – она вдруг замолчала, нахмурилась. – Саш, а у тебя на лбу кровь, что случилось.

– Комарик укусил.

Она не стала задавать лишних вопросов. Может, почувствовала, что лучше сейчас молчать. Только вытерла заботливо мой лоб влажной салфеткой.

Я вырулил из двора и вдоль дороги потянулись дома вперемешку с торговыми центрами. Я ехал туда, где, возможно, осталась последняя нить из моего прошлого. Или хотя бы из того, что я однажды потерял и больше не смог вернуть.

Мы подъехали к воротам кладбища. Железные створки были закрыты наполовину. Я заглушил двигатель, вышел, и, закрывая дверь, сказал Алине:

– Подожди меня тут.

Алина только кивнула. Кладбищенские ворота заскрипели у меня за спиной, когда я вошел. Воздух здесь был другой, вязкий, плотный. Сухие ветки деревьев стучали друг о друга от легкого ветра, над аллеей нависли серые небеса, и даже звуки машин с улицы будто приглушались и затихали…

Я прошел пару десятков шагов по тропинке, минуя ухоженные участки с блестящими плитами, новенькими фото.

У сторожки сидел мужичок в спецовке, с потрескавшимся лицом и сигаретой в зубах.