Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 284 (всего у книги 348 страниц)

Агафья аж поперхнулась от неожиданности:

– Устя… ты что?!

– Бабушка, я давить не буду. А только сколько священных рощ исчезло? Не просто же так! Сколько волхвов, волхвиц, сколько погибло? Можешь ты узнать? Почему кровь так редко просыпается? Раньше ведь чаще было! Почему так?!

Агафья задумалась:

– Не знаю, Устенька. Не знаю.

– Вот и плохо, – припечатала внучка. – Бабушка, а есть ли возможность узнать? Страшно мне, жжет меня, как огнем. Не до́лжно такому быть, но кажется мне, что изводят нас под корень. Изводят не огнем и мечом, а хитростью и зломыслием.

Агафья молчала.

Внучку она разглядела еще с первых минут. И не столько Дарью лечила, сколько на Устю смотрела. Дар Живы-матушки, он разный бывает.

Есть тот, который к жизни, есть тот, который к смерти. А такого, как у Усти, она и не видывала раньше. Огонь живой, но черный. Смертный то огонь.

Но ведь огнем и болезнь выжечь можно!

А можно и дом сжечь.

Странная сила, ранее не виданная. Не меч и не щит, не лечение и не учение, что-то новое.

Не видывала такого Агафья. Потом уж ей объяснит Устинья то, что узнала от Добряны. Потом.

Исконно-то ее сила к лечению тянулась, но, пройдя через ярость, через боль, через смерть, потемнел целительный огонь. Просто такое редко бывает, чтобы человек уходил – и с того света силой ненависти вернулся. Устинья одна, может, и не одолела бы. А с Вереей на двоих у них и сил, и гнева лютого, подсердечного с лихвой достало.

– Можно узнать попробовать. Но это мне уехать придется.

– Надолго?

– Надолго, внученька, – ехидно ответила Агафья. – Но не сразу. Вот как санный путь ляжет, так и соберусь в дорогу. А до той поры тобой займусь. А то что ж такое – сила есть, а применить ты ее и не сумеешь. Почему Дарье не помогла?

– Не умею, – вздохнула Устя. – Только и могла, что свою силу ей переливать да следить, чтобы усвоилось.

– То-то ей небось и плохо было. Голова кружилась, все тело ныло.

– Было. Последнее время лучше стало.

– Потому как ты неправильно поступала. Ты ей свою силу отдавала.

– А надо было не так?

– Конечно нет. Сила Живы-матушки весь наш мир пронизывает, она вокруг нас, она в каждом глоточке воздуха, в каждом солнечном лучике. Когда ты своей силой начнешь лечить или разить, истаешь в считаные часы. А когда ЕЁ силу берешь и человеку отдаешь… понимаешь, дитятко неразумное?

Устя понимала. Но…

– Научишь меня? Бабушка?

– Научу, конечно. И как с миром сливаться, и силу эту видеть, и очищать ее, и через себя прогонять – всему научу. С завтрева и начнем.

– А батюшка с матушкой против не будут?

Агафья только фыркнула:

– Не будут. Знают они, кто я такая… только для всех приболела я, вот и к вам приехала. Чтобы ты за мной доглядела какое-то время.

Устя только плечами пожала:

– Поверят ли?

– Кому хочется, те поверят. Да и ни к чему болтать. Род у нас старый, сила в девочках вспыхивает иногда, поймут твои родители. Никуда не денутся.

Устя медленно кивнула:

– Сила… откуда она в нашем роду?

– А вот так. Когда государь Сокол на Ладогу пришел, с ним и твой предок был. Велимиром его здесь прозвали, а старое имя он отринул. Так получилось, полюбил он. Встретил в лесу да и полюбил волхву.

– Ой…

– То-то и оно. Богиня бы этот союз не благословила никогда, случайность помогла. Налетели на святилище степняки. Они и сейчас иногда нас беспокоят, а уж тогда и вовсе зверели от крови. Налетели, священные деревья порубили, воинов стоптали, жриц хотели в полон увести. Предок наш на то время рядом был с дружиной. Кинулся в бой, своих людей положил, сам едва с жизнью не расстался, но отстоял правду. И святилище спас, и волхвиц. Уж потом его в святилище выхаживали. И дала Жива свое благословение. Он кровь за нее пролил, он за любовь едва с жизнью не расстался, грех такому мешать. Ушла наша прапрабабка из святилища… а вот сила в ней осталась. Кровь осталась.

– И проявляется.

– В нас всех она есть. Всех, кто от нашего корня идет. В отце твоем, брате, сестрах. Просто в ком-то она вспыхивает, а в ком-то так и спит. Годами спит, десятилетиями. А в момент опасности просыпается, поет, зовет за собой.

Устя подумала, что у нее так и вышло. Куда уж опаснее.

– А бывало так, что нашу кровь другие люди пробуждали?

– Всякое бывает. Только опасно это, умереть можешь. И ты, и тот человек, которого пробудить захочешь.

Уже умерла.

И Устинья, и Верея… обе они там остались, черным пеплом осыпались. Только не расскажешь о таком. Никому.

– Я не буду, бабушка. Я просто… для знания.

– Для знания надобно. А делать… лучше такое не делать, пока перед тобой выбор не встанет: жить или умереть. Я уж думала, в нашей крови сила окончательно уснула. Раньше на два поколения одна волхва была, а то и в каждом поколении. А сейчас… прапрабабка я тебе. И то не впрямую, между нами четыре поколения пролегло. Я уж и не надеялась.

– Ты меня… почуяла?

– На таком расстоянии я ничего не почувствую. Мне матушка Жива привиделась, сказала к тебе ехать. Я и собралась тотчас. Так-то я бы в осеннюю пору дома сидела, не грязь месила. А то пришлось ехать. Повезло – быстро домчались. Матушка благословила, не иначе.

Устя с благодарностью подумала о богине:

– В святилище бы еще раз сходить.

– Сходим. Обязательно сходим, Устюшка. А сейчас садись, буду учить тебя правильно дышать.

– Дышать?

– Дышать, двигаться, силу свою собирать вот здесь… – Сухой старческий палец коснулся лба, потом сердца и солнечного сплетения. – Это не все точки, но начинать с них надо. Научишься, потом по телу силу разгонять будем. И далее…

– Я ее здесь чувствую. – Устя прижала руку к сердцу. Туда, где грело, жгло, пекло…

– Это хорошо. Но мало. Учиться все одно надобно. У тебя одной сила проснулась?

– Вроде бы да.

– Аксинья что?

Устя пожала плечами:

– Я за ней ничего не приметила. А так – кто знает?

– Хорошо. На нее я потом посмотрю. А ты садись ровно, спину выпрями и делай вдох. Вот этим местом. – Сухая ладонь легла на живот, показывая, какие мышцы надо напрягать. – На четыре счета. И выдыхать так же будешь. Будешь сейчас сидеть и дышать, поняла?

Устя кивнула. И, закрыв глаза, сделала первый правильный вдох.

Учиться.

В этот раз она не останется безоружной!

* * *

У царицы Любавы слово с делом не расходилось. И сына, который заглянул в терема, она поймала мгновенно.

Как тут не поймать, когда о каждом его шаге сорок человек доложат? А еще сорок просто добежать не успеют. Это ж дворец, здесь на каждом шагу слуги, холопы, стражники…

Фёдор как раз две мошны собрал для сестер Элизы, как к нему матушка пришла.

Сама пожаловала. Не к себе позвала, лично явилась.

– Феденька, сыночек любимый!

Фёдор обернулся к матери и заулыбался.

Любит его матушка. Любит. И он ее тоже.

– Маменька.

Чтобы поцеловать чадушко, Любаве пришлось на цыпочки встать, а сына за вихры потянуть. Вымахал, оглобля.

– Феденька, поговорить с тобой хочу. Посидишь со мной?

Ага, посмотрел бы Федя на того, кто вдовой царице откажет. Опасно это…

– Конечно, матушка. О чем разговор пойдет?

– О возрасте твоем. О делах государственных. Сам понимаешь, тебе уж третий десяток пошел. Ты наследник Борисов, когда с ним что случится, кому на трон сесть?

Фёдор поморщился.

На трон ему не хотелось. А маменьке так очень даже его царем мечталось увидеть. Вот и сидела б там сама, неймется ей…

– Маменька, Борис женат, и дети у него будут.

– Будут, конечно. А ты не женат. И деток у тебя нет, а мне так внучка хочется. Или внучку на руках подержать. Феденька, старею я…

А наследник во все верит, конечно. Сказал бы кто царице, что она стареет, дня бы не прожил. Каблучками затоптала бы. Дорогих сафьяновых туфелек. Но Фёдора надо было уговаривать.

– Маменька, ты у меня молодая и красивая. Самая лучшая. Тебя с боярышнями рядом поставить, никто и не догадается, что у тебя сын есть.

– Льстец, – улыбнулась царица, сына по руке погладила. – Феденька, жениться бы тебе.

– Маменька…

– Понимаю, абы на ком не хочется. Так я тебя и не уговариваю. Скажи, а по душе ли тебе боярышня Заболоцкая? Устинья?

Фёдор словно конь на скаку остановился. У него, кажется, даже лицо сплющилось.

– Маменька? Ты… откуда?

– Знаю откуда? Дядя твой рассказал, что заинтересовала тебя боярышня. Неуж это такой секрет?

Фёдор поморщился.

Секрет, не секрет… понятно же. Дядя – человек подневольный. Это Руди сам решает, что сказать, о чем промолчать. А дядя что та глина, в любых руках поддаваться будет.

– Я сам хотел сначала посмотреть. Подумать.

Любава кивнула.

– Прости дядю, не со зла он. И я не со зла. А все-таки что ты о ней думаешь?

– Не знаю, – сознался Фёдор. Днем раньше сказал бы он, что нравится ему Устинья. Что сильно нравится, может, и люба она ему. А сейчас… вспомнил Элизу – и словно мертвечиной повеяло. – Не знаю, маменька.

– А как узнаешь, так скажешь мне?

– Конечно, маменька.

– Я тогда пока с Борисом поговорю, чтобы разрешил он тебе жениться.

– Про Устю скажешь?

Устю.

Это сказало царице больше, чем час рассказа. Ежели она уже для него Устя… значит, думал он о ней, примерял уже, загадывал. О чужом человеке, о безразличном, Федя не сказал бы так.

Можно с Борисом поговорить.

– Не скажу пока, Феденька. Ни к чему. Там еще Маринка его, ей такое знать не надобно. Попортят еще девку.

И снова впилась глазами.

Фёдор так и дернулся, вспыхнул, кулаки сжал.

Да, зацепила его эта Устинья. А царица ее видела, девушка правильная. Спокойная, рассудительная, вроде как покорная… она еще разузнает, но для ее сына – в самый раз. И прекословить не будет, и верховодить не попытается. Как была Любава главная для сына, так и останется. Это правильно.

– Думаешь?

– Уверена я в том. Для Маринки твоя свадьба поперек сердца станет. Она будет что змея ядовитая… да все равно я хитрее. Поговорю я пока про твою свадьбу, чтобы Борис разрешил сватов заслать. А имя потом назову.

– Хорошо, маменька. Делай, как лучше будет.

– Сделаю, сынок. Ты знаешь, люблю я тебя, ничего тебе во вред не допущу.

– Знаю, маменька.

Любава гладила сына по волосам и думала совсем о другом.

А когда б ты знал, сынок, каким трудом ты мне достался, какой болью, каким отчаянием…

Не надобно тебе о таком даже задумываться.

Мне достанет за мои грехи платить, а тебе и ни к чему такая ноша. Я и на исповеди промолчу.

* * *

Аксинья над вышивкой грезила, когда в светлицу бабка вошла.

Так-то Агафья прабабка, конечно. Но век бы Аксинье ее не видеть! Не любила она Агафью за ее внимательные глаза, за злой язык… за то, что Агафья тоже ее недолюбливала.

– Сидишь? Ворон считаешь? Много ли пролетело?

– Прабабушка? С приездом тебя. – Аксинья хоть и стискивала кулаки, а поклонилась.

Агафья подошла поближе, вгляделась.

Нет, тут смотреть не на что. Сила не проснулась, душонка как была мелкая и завистливая, так и осталась. Сразу видно, злится Ксюха на Устинью, злится – и поделать ничего с собой не может. И не хочет. Ей и так живется.

– Ну-ка, иди сюда. Опрыщавела вся, веснушками в три слоя пошла. Да не красней ты со злости, я не просто так. Вот тебе мазь, будешь на ночь лицо умывать и ею натираться. Все пройдет через месяц, как и не бывало.

Аксинья за эти слова мигом прабабку простила:

– Бабушка! Ой, спасибо тебе!

– Не благодари. А нос мажь почаще, прыщи девицу не украсят. Не сватался еще никто?

– Нет, бабушка.

– Поговорю я про то с Алешкой. Ты уж заневестилась, скоро сарафан на груди порвется. А ты сидишь, лавку протираешь.

Обида была забыта окончательно. Кстати, грудь у Аксиньи больше, чем у Устиньи, и девушка этим очень гордилась. Сарафаны обуживала в груди, вышивкой подчеркивала, внимание привлекала, бусы носила…

– Поговори, бабушка. Вот хорошо было бы…

– Поговорю. И с Устиньей не ругайся. Поняла?

Аксинья нахмурилась:

– Бабушка…

– Ты помолчи да послушай. По обычаю-то старшую вперед младшей выдают. Да у нас так получилось, ты в возраст вошла, а Усте бы еще дома посидеть. Будешь скандалить – я с отцом твоим ничего поделать не смогу. Он мне первый и скажет, чего тебя замуж выдавать, когда ты со своей дурью ничего поделать не можешь.

На дурь Аксинья обиделась.

Но… выйти замуж вперед Устьки?

Это стоило прикушенного языка.

– А… за кого?

– А кто посватается и по сердцу придется, – усмехнулась Агафья. – Поняла? Или пришелся уже кто?

Аксинья покраснела.

Пришелся…

Да только вот…

– Бабушка…

– Не хочешь – промолчи пока. Потом расскажешь, как время придет, – кивнула Агафья. Развернулась и вышла, оставив Аксинью в мечтах.

Услышала боярышня ровно то, что и хотела.

Бабушка за ее замужество.

Она поможет уговорить отца.

Аксинья уже тоже согласна.

Осталось… а что осталось? А, самые мелочи. Уговорить Михайлу, чтобы он женился на Аксинье. И денег бы еще достать где. А то и боярскую вотчину…

Пустяки.

* * *

Вечером Фёдор не без страха уединился с продажной девкой.

Та ломаться не стала, трое – так трое, хоть шестеро, только деньги вперед. Истерман и уплатил.

А потом делал вид, что его в комнате и вовсе нет, сидел за ширмой, пока девка клиента обрабатывала. Потом они с Фёдором на кровати оказались, там уж подглядывать пришлось.

Руди разве что отметил, что так с девушками лучше не обращаться. Грубовато, неловко… баба – она тоже ласку любит. Но на все остальное это никак не влияло.

Фёдор не терял над собой контроля, девку за горло не хватал, душить не пытался, срывов не было. Когда все закончилось, даже поблагодарил – и приказал уходить. А сам на кровати растянулся.

Руди вышел из-за ширмы:

– Что ж, Теодор, это хорошо.

– Что именно?

– Ты ничего такого не чувствовал… как с Элизой?

– Нет, – вяло отозвался Фёдор. Действительно, не возникло ни жара, ни ярости, ни упоения… все как всегда.

Привычно.

– То-то же. Значит, не в тебе дело было, а в девке.

– Думаешь?

– Ты молодой еще, многих вещей не знаешь. А я наслушался. Девки, чтобы хорошего клиента получить, на разные хитрости идут. И снадобьями мажутся, и подливают их…

– Вроде не пил я ничего из ее рук.

– А тут и намазаться хватит. Или губы намазать. Поцеловали тебя, ты и слизнул отраву, – разъяснил опытный Руди. – К помаде добавляют, к краске для лица.

– Ага…

– Так что с другими можешь спокойно ложиться. Не будет ничего такого.

– А ежели еще кто намажется?

Руди только фыркнул:

– А тебя еще кто интересует? Или только одна рыженькая боярышня?

– Она не рыжая.

– Ну, если других возражений нет… – продолжил подсмеиваться Руди. За что и получил по голове подушкой, метко запущенной царевичем. И даже посерьезнел. Подушка-то тяжелая, пером гусиным набитая… [31]31
  У кого есть – реально тяжелые, заразы.


[Закрыть]

– Р-руди!

– Она краситься не будет. И мазаться всякой пакостью тоже. А остальные… осторожнее будем впредь.

Фёдор кивнул.

Действительно, надо бы осторожнее.

Не то чтобы его сильно трогала чужая жизнь, просто убивать… одно дело – на поле боя, или врага, или в схватке. А вот так, очнуться рядом с задушенной тобой бабой…

Нет, это как-то неприятно.

Деньги они семье Элизы передали, но… этого и довольно. А на каждую девку вот так не напасешься. И опять же… вот решит он жениться.

А потом что будет?

Он и жену может так же?

На миг мелькнула картинка, в которой место Элизы заняла Устя, и царевича аж холодным потом пробрало, капли покатились по лбу.

НЕТ!

Ему такое не нравится, не хочется, он не согласен!

Хорошо, что это не с ним беда, а с девкой. А он еще ее семье помог, денег дал.

Вот пакостница!

Туда таким и дорога!

* * *

Как за короткое время можно стать человеку хорошим другом?

Да жизнь ему спасти!

В чем-то Михайла умный был, а в чем-то и дурак дураком. Понятно же, места при царевиче расписаны, близко его никто не подпустит. Слуга – и точка! И крутись, как хочешь!

А хочется большего. Хочется быть ближником царевича, чтобы он Михайлу деньгами жаловал, чтобы боярином сделал… да, пока не сможет, ну так все еще впереди. Историй таких Михайла знал немало.

Чем он не боярин?

Чем он не хорош?

Но как выслужиться-то? Тут надо в случай попасть, тут с неба подарок не упадет. А чтобы попасть в тот самый заветный случай, лучше всего его и организовать. Почему нет?

Напугать – и спасти.

Но… как?!

Татей нанимать? Простите, это царевич, это не со скоморохами по лесам ходить. Он и сам при оружии, и люди рядом с ним… нет, это может и не сойти с рук. А когда ранят его? Или кого из татей поймают, а те на Михайлу покажут?

Не пойдет.

Был выбран более простой способ. Конечно, риск был и тут, но не такой уж большой.

Яд.

Легко подсыпать, легко отравиться, легко найти противоядие. Красота!

И нет, царевичем Михайла рисковать не собирался. Только собой. Но тут без риска не выиграешь.

Яд Михайла тоже изготовил сам. А чего тут удивительного? Сорвал пару травок, порубил помельче, посушил в тайном месте и перетер. Вот и готово. Еще к аптекарю сходил, пожаловался, что легкими мается, снадобье у него взял. Тоже добавил. Там и получилась-то пара щепоток…

Ничего, ему хватит [32]32
  Ядовитые растения и ягоды известны всем, главное – дозировка. А в аптеках того времени свободно продавались мышьяк, стрихнин, цианид и прочие приятные вещи для тех, кому надоели ближние и дальние родственники.


[Закрыть].

Оставалось дождаться нужного момента. А пока ждать.

Смотреть, слушать, по крошкам собирать сведения.

А еще ходить на свидания.

Вот еще дура безмозглая, даром что боярышня. Ну хоть мошну притащила, Михайла деньги использовал, чтобы приодеться. Ну и Аксинье колечко дешевенькое купил, какое придется. Бабы – они ж такие. Ты им кончик пальца дай, а семью и троих детей они сами себе представят. Сами придумают, сами обидятся, сами потом реветь будут. Да и пусть ее…

Михайла ждал удобного момента.

* * *

Дураком Рудольфус Истерман не был.

Сволочью, мерзавцем, подонком, негодяем, убийцей – даже содомитом случалось. Но не дураком! И сложить два и два он вполне мог.

Сейчас оно складывалось из интереса Фёдора к Устинье Заболоцкой, из убитой Эльзы, из разговоров, вокруг ведущихся…

Получалось так, что Фёдор и жениться может на Заболоцкой. А что такого?

Род старый, хоть и бедный, но хороший, царевичу и не зазорно будет. Сама девка… кто ее там спрашивать станет? Уж точно не отец.

Получается так, что свадьбе быть.

А жена…

Жена – это много. И Устинью Руди уже успел оценить.

Есть там характер, есть… такая не будет плакать и обиды глотать. А коли так – нельзя ли с ней заранее поговорить и договориться?

Влиять можно и так и этак. Почему бы и не в интересах Руди? Отличный тандем получится. Жена – и друг! Если они будут поддерживать друг друга, то станут непобедимы. Он будет петь в уши Фёдору днем, а Устинья – ночью. Разве плохо?

А дальше… кто знает будущее?

Руди точно его не знал, но предполагал. И надеялся повернуть события в свою пользу.

Так что…

Дождаться Устинью было нетрудно. Домашних-то дел с нее никто не снимал? Вот и приходилось боярышне то туда бежать, то сюда, то с подворья, то на подворье…

Вот в очередной раз, когда она по каким-то делам пошла, Рудольфус ее и подкараулил.

– Боярышня Устинья, не соблаговолишь ли со мной побеседовать?

Когда б он девицу шилом ткнул, она б так быстро не развернулась. А вот…

И кажется ему – или в серых глазах отразились страх и ярость?

Но почему?!

* * *

Устинья смотрела на подходящего к ней человека. И хотелось, до слез мечталось вцепиться ему в глаза когтями, рвать золотые волосы, царапать и полосовать красивое лицо, выдрать ему очи, чтобы никогда, ни за что…

Как же она его ненавидела!

Может, даже больше, чем Фёдора. Что Фёдор?

Кукла глупая, лупоглазая, вроде марионеток на ярмарках. А вот кто им управлял…

Мать его. Руди Истерман, Михайла… может, и еще кто был, Устинья всех-то и не знала. Но эти…

Эти вызывали у нее чистую незамутненную ненависть.

Такую, что хотелось выть и кусаться. Рвать ногтями и зубами.

НЕНАВИЖУ-У-У-У-У!

Пришлось сдержаться, смириться, даже улыбнуться попробовала. Получилось, наверное, жутко, Рудольфус даже шаг замедлил. И улыбка подувяла.

– Поздорову ли, боярышня Устинья?

С голосом Устя совладала, недаром бабушка ее учила. И ответила уже спокойнее, на чистом лембергском:

– Не ждала я тебя, мейр Истерман [33]33
  В Лемберге принято обращение мейр к мужчине, мейра – к женщине.


[Закрыть].

Рудольфус даже поморщился слегка.

Мейр?

Давно уж ушли в прошлое те времена, привык он к уважительному «Боярин». А мейр…

Что знает о нем боярышня? Или просто так сказала? На лембергском?! Она знает его язык? Не то чтобы странно, но необычно. Рудольфус привык, что женщины в Россе не столь образованны, как в его родном Лемберге. Там они могут и по нескольку языков знать, а в Россе частенько и про Лемберг-то не знают. Удивляются, спрашивают, где ж такое есть?

– Ты знаешь лембергский, боярышня?

– Знаю, – уже вполне равнодушно отозвалась Устинья. – И проявляю вежливость, мейр Истерман.

– И знаешь меня.

– Сложно не знать лучшего друга, почти наставника царевича Фёдора. Почитай, вся Ладога знает.

Руди чуточку расслабился.

А, ну тогда понятно. Если с ним просто говорят вежливо, это ничего. Не страшно. Даже и хорошо, пожалуй.

– Удели мне немного времени, боярышня.

– Слушаю, мейр Истерман. Много времени у меня и нет, скоро матушка искать начнет.

Устинья подумала, что правильно заговорила на лембергском. О ее знании языка все равно рано или поздно узнают. Это не совсем преимущество, многие хоть и не говорят чисто, а понимают языки иноземные вполне сносно. Зато и дрожь в голосе, и заминки можно списать на чужой язык. Не так уж легко говорить на нем, резкий он, грубый, рваный. Совсем не певучий, не мелодичный.

Не такой красивый, как родной, росский.

Как заговоришь на лембергском, так и кажется, что собака лает. И горло с него болит потом. Ничего, потерпит она.

– Боярышня, – Руди решил сразу перейти к делу, – ведомо ли тебе, что Фёдору ты по душе пришлась.

– Ведомо.

– А коли так, люб ли он тебе?

– Мой долг мужа любить, а он мне не муж.

Руди кивнул.

Вот оно – правильное воспитание! А то здесь, в этой Россе…

Люблю – не люблю, желаю – не желаю… глупцы! Выгода, и только выгода определяет все! А любить своего мужа всегда выгоднее! Потом, конечно, можно и кого-то еще полюбить, но кто может быть лучше царевича?

У них и сказки-то глупые, о любви! А вот в Лемберге о золоте, о сокровищах, о победах… не важно это сейчас.

– Может, и станет еще. Будешь ты, боярышня, царевной. В палатах жить, в золоте ходить, с золота есть-пить…

Устя качнула головой:

– Не в золоте счастье, мейр Истерман.

– Кто-то и в нем себе счастье находит. А то и во власти. Ведь царские палаты – это власть великая. Над всей Россой! Над людьми, жизнями их и душами.

– Любая власть – то вериги. А золото… это змей. Когда не одолеешь ты его, так он тебя отравит и сожрет. Ты со мной о власти пришел поговорить, мейр?

– Власть у вас, баб, от рождения есть. Что умная баба ночью скажет, то муж днем сделает.

– И такое бывает. Долг жены – мужу хорошие советы давать.

– А еще долг умной жены – мужу во всем помогать и поддерживать.

Устя даже и отвечать не стала. Кивнула.

– Равно как и долг хорошего друга. Когда б я женился, хотел бы, чтобы супруга моя привечала моих друзей. А может, и к умным советам прислушивалась.

– Вы не женитесь. – Устя смотрела холодно и зло. – Вы не собираетесь жениться, мейр Истерман.

Ни жениться, ни детей заводить. Так до старости бобылем и доживет.

Интересно почему?

Раньше Устинья считала, что не нашлась женщина, способная лечь в постель с ядовитой гадиной.

А сейчас?

Может быть, она нашлась?

В монастыре Устя много про что слышала… в том числе и про Истермана. Может, тот слух и правда, только сказать ему такое в глаза – это себе смертный приговор подписать.

Молчать надобно. До какого-то предела. А вот до какого…

– Если я поняла правильно, мейр Истерман, то… я буду говорить Фёдору, а ты – мне?

Рудольфус поморщился. Вот прямота незамутненная!

Разве так надо? Разве так в Лемберге поступают? Впрямую все говорят?

Кошмар какой! Приличный человек так цель словами застит, что ее и видно не будет. Таких кружев языком понаплетет…

Россы!

Все впрямую, простые, как клинок, но и сила в них как в клинках. Потому надобно с ними осторожнее, в обход, в дипломатию…

– Я бы не стал так прямо…

– Но куковать ночной кукушке не дашь. Или с твоего голоса, или в суп?

– Я, боярышня, старше, опытнее и знаю, как лучше будет.

– Для кого лучше? Для меня? Фёдора? Тебя? Россы? Лемберга?

Руди даже глаз не опустил. Но и Устинья тоже.

– Попомни мои слова, мейр. Если придется мне замуж за царевича выйти, делать я буду то, что лучше для Россы. Не для тебя или меня, а для моей родины. Не для твоей.

Сказано было увесисто.

Руди даже отшатнулся, трость перед собой вскинул.

– Откуда ты…

– Вот уж невелика загадка, – фыркнула Устинья. Отвернулась да и пошла себе восвояси.

И на взгляд, который сверлил ее спину, внимания не обратила. Руди бы с удовольствием ударил сейчас между лопатками, обтянутыми синей тканью сарафана, туда, где сбегала по ложбинке длинная рыжая коса. Ударил – и посмотрел, как хрипит и корчится высокомерная дрянь.

Умная дрянь.

Видно, что она ничего не знает. Но легко догадается, разберется, поймет. А и правда, чего тут неясного?

Можно клясться в верности чужой стране. Но будет ли клятва честной?

Всякое бывает.

Но… недаром государь Сокол приказал иноземцев и иноверцев на государственные должности не брать. И к воспитанию детей не подпускать.

Это уж потом подзабылось, вот и нашел Руди лазейку. Он ведь не воспитатель, не чиновник, он друг. А яд легче всего прятать под слоем меда.

Неудивительны и слова боярышни. То, что он ей предложил… Руди уже понял, что Устинья Алексеевна не дура. И петь с чужого голоса не будет. Разве что выгоду свою почувствует?

Все ведь просто!

У Россы – земля. У Россы – богатства природные. Тут тебе и золото, и алмазы, и пушнина, и лес, и поля обширные, незасеянные. А Лемберг маленький, люди на головах друг у друга сидят. Зато умные и образованные. Науки превзошли, дипломатию освоили…

Вот когда б умные стали глупыми править, все бы в мире и пошло ладно да гладко.

Но как объяснить это девке?

Сейчас Руди ей почти ничего не предложил. Угрожать? Так угрозы ничего не стоят, когда ты их в исполнение не приведешь.

Деньги? Власть?

В людях Руди хорошо разбирался, потому понимал: боярышне это не надобно. Ни огонька у нее в глазах не шелохнулось, когда он заговорил. Ни искорки не зажглось.

Тогда… пусть испугается?

Или и того лучше… Руди развернулся и, помахивая тростью, отправился восвояси.

Появилась у него идея. Хорошая, но ее обдумать надобно.

Раньше он боярышню так близко не видел, не разговаривал. Сейчас побеседовал – и задумался. А что можно предложить вот такой? Или, может, проще поступить? Обмануть, закружить? Где ее опыт – и его? Не сравнить даже.

Но ведь узнает. И не простит. И все рассыплется…

Надобно все серьезно обдумать.

* * *

Вдовая царица Любава точно знала: во дворце никогда нельзя просить напрямую.

Никогда!

Или не дадут, что тебе нужно, или из вредности напакостят… всякое может быть. Потому к своей цели – женить сына – она подошла окольными путями. И пришла к пасынку.

Да, вот так вот.

Борис Иоаннович – сын от первого брака ее супруга. Потом муж еще раз женился, но во втором браке у него только две девки, они нонеча замужем уже, Любава о них и не думала. А ее брак с царем был третий по счету [34]34
  Царевен (из Рюриковичей) на Руси замуж как раз отлично отдавали. Дочери Ивана Грозного, к примеру, замечательно замуж вышли. Это потом уж Романовы решили стать шишкой на ровном месте и сказали, что царевнам никто не ровня. А до их правления все обстояло иначе.


[Закрыть].

Детей у них долго не получалось. Государь не огорчался, у него Борис есть – и первенец, и любимец, и наследник. А Любава злилась. Только через десять лет брака у нее сыночек родился. Поздний, балованный, а уж на что ей пойти пришлось для его рождения… о том и вовсе лучше промолчать. И не вспоминать никогда.

Дочек у нее и вовсе не было. Да и к чему они? Девки царствовать не могут, вот и не надобны!

Пасынка Любава не слишком любила. Но коли уж он царь, будет она с ним и доброй, и хорошей. Да и делает он много полезного. Страну крепит, реформы проводит, флот строит, земли приумножает, с соседями отношения налаживает. Единственное, что не в лад – его свадьба с рунайской княжной Мариной. Но сама себе Любава сознавалась – хороша, гадина! Так хороша, что у Любавы и в молодости рядом с ней шансов не было. Рядом с такой всякая девка уродиной покажется.

И есть у княжны еще одно достоинство.

Кажись, бесплодна она.

Борис аккуратен, но в молодости пару детей от одной из девок прижил. Жениться на ней не мог, отец не дал позволения, а потом и затухло там все. Девка замуж вышла, муж ее детей как своих принял. И от первой жены он ребеночка ждал. Так что Борька-то может.

А жена его?

Но Любаве то на пользу было.

Детей законных у Бориса нет. А наследник его кто?

Правильно, ее Феденька.

Случись что с Борисом, кто на трон сядет?

То-то же…

А если Феденька женат будет, да с детьми, оно еще и лучше получится. Так что вдовая царица отправилась к пасынку.

Тот как раз послов франконских проводил и отдыхал от дел государственных. Вот и вошла Любава, брата с собой взяла для убедительности.

– Боря, дня доброго…

– И тебе, Любава Никодимовна. Поздорову ли?

Обижало Любаву и то, что Боря ее никогда матушкой не звал.

Отец на него ругался, требовал, да Боря уперся. Мол, ты, батюшка, хоть шесть раз женись, коли захочешь, а только мать у меня одна. И родина тоже одна.

Иоанн махнул рукой да и отступился. Любаве обидно было, но не намного она была старше пасынка, так что смириться пришлось.

Сейчас уж Боре к сорока годкам, а деток-то и нет. Может, и не будет…

– Поздорову, – принужденно улыбнулась Любава. – Что послы?

– Послы… да всегда у них одно и то же на уме. Как бы им чего получить, а платить не хотят. И все норовят нашими руками жар загрести. Просят вот полк к границе выдвинуть. Они, вишь ты, с Джерманом сцепиться хотят, вот кабы мы полки к границе двинули, так джерманцы на нас бы отвлеклись, а франконцы бы им в тыл и ударили.

– А ты что же?

– Перебьются. Пусть сами грызутся. Кто на Россу пойдет, того мы всем миром встретим. А в их дрязги лезть, что кошек по весне растаскивать. Кроме царапин и визга – никакой прибыли.

Любава только хмыкнула.

Так-то она и сама была схожего мнения. Сами пусть разбираются. Или платят вперед.

– Может, и верно, Боря.

Царь только рукой махнул:

– Ты, царица Любава, ко мне о Франконии поговорить пришла?

– Нет, Боря. То есть и о Франконии тоже. Фёдор хотел бы в Лемберг поехать, поучиться, а потом, может, и во Франконию съездит?

– Чему он там учиться собрался? – поднял брови Борис.

Любава только вздохнула.

Нет, не в отца пошел пасынок. Не в отца.

В первую его супругу, Настасью…

Та, говорят, была статной, с волосами цвета каштана и голубыми глазами. И сына родила – как в зеркале отразилась. Высокого, широкоплечего, глаза голубые так и сияют, волосы волной каштановой на плечи падают. Он и сейчас-то собой хорош, а в юности и вовсе был погибель девичья.

Окажись он чуть постарше…

Ах, где там Любавины шестнадцать лет!

Ей шестнадцать тогда и было, Борису десять всего, мальчишка. А упрямый, решительный, характерный. Отец, и тот с ним сладить не пытался. Но тогда Любава на него не смотрела. А вот через десять лет… ну что там? Ему двадцать, ей двадцать шесть… и ведь все могло бы иначе быть. Только Борис в ней женщину никогда не видел.