Текст книги ""Фантастика 2025-157". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Анна Одувалова

Соавторы: Надежда Мамаева,Нина Ахминеева,Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 319 (всего у книги 348 страниц)

Глава 12

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Сколько раз я себе это представляла?

Что Боря придет, за руки меня возьмет, глазами своими серыми посмотрит влюбленно.

Даже слова представляла.

«Устя, свет мой, сердце мое, люблю, жить без тебя не смогу… выходи за меня замуж».

А в реальности что?

Ни признаний тебе, ни взглядов. Сидит напротив меня усталый донельзя мужчина, преданный самыми близкими, сидит и не знает, на кого ему опереться. И чует, что не предам, не обману.

Когда слово дам и за плечом его встану – до конца стоять буду.

Убивать будут – в сторону не отойду, собой закрою.

Потому что люблю.

Вижу и другое. По опыту своему печальному, монастырскому… не так-то выглядят влюбленные, нет, не так. Глаза у них иначе горят, сердце чаще бьется.

Любит ли меня Боря?

Нет покамест, не любит.

Марину – любил.

Никогда не думала, что так ненавидеть смогу. А все же… горит под сердцем черный огонек.

Попадись мне эта ведьма рунайская – сожгла бы ее, а потом на костре руки погрела. И порадовалась. Ненавижу ее!!!

За улыбки, которые ей Боря дарил, за ласку, за тепло, за его сердце, которое Боренька протянул, а она взяла и в грязь кинула, растоптала… ненавижу! Все понимаю, а только это сильнее меня.

Такое вот у меня предложение получилось.

Соглашаться?

Отказываться?

С одной стороны, не любит меня Боря. Может, никогда и не полюбит. А когда ему кто другой по сердцу придется – смогу я такое вынести? Измену? Ложь?

А когда у меня дети будут?

С другой…

Если любишь – поймешь и поддержишь. Откажусь – и Боря беззащитным останется. Совсем-совсем без помощи. А ведь враги его рядом.

Я могу и не выжить. Пусть у меня хоть немножечко счастья будет!

А еще…

Любовь приходит по-разному. Может, и так получится? Пройдет пять лет, десять, Боря нашего первенца на руки возьмет – и подарит мне если и не безумную любовь, то нежность, тепло и уважение? Я и тому рада буду.

Я ведь его мертвого на руках держала, оплакивала столько лет.

Слезами глаза выжигала, подушку кусала, каждый жест вспоминала, каждый взгляд, слово, улыбку… и теперь отказываться?

Гори все зеленым пламенем болотным!

Пусть день, пусть час, но буду я счастлива! Его счастьем буду греться, его теплом, помощницей стану, поддержкой, щитом и клинком, спину прикрою, во всех делах помогу – это уже больше того, что у меня в монастырской келье было.

Привередничать вздумала?

Так вспомни свою черную жизнь! Вспомни – и язык поганый прикуси!

Любишь?

Помоги, поддержи… замуж?

Люблю я его! Без меры люблю, без памяти, до потери дыхания, до остановки сердца. Его не станет – и я умру. Пусть будет – замуж.

* * *

– Устёна, милая, очнись…

Устя глаза открыла, серые, ясные, с зелеными искорками. Борис дух перевел.

– Слава богу! Напугал я тебя?

– Н-нет. – Устя моргнула пару раз. И показалось Боре, что зеленоватые огоньки, бегущие по краю зрачка, медленно потухают. Втягиваются в радужку, рассасываются без следа. – Скорее, я тебя напугала. Боря, не показалось мне?

– Что именно?

– Твои слова.

Царь улыбнулся даже. Вот ведь… волхва али ведьма, а все одно – Евины дочки!

– Нет, Устёна, не послышалось тебе, не поблазнилось. Я правда предложил тебе выйти за меня замуж.

– Почему?

Борис отвел в сторону глаза. Потом выдохнул, посмотрел прямо.

– Устёна, я не стану тебе врать, я не люблю тебя так, как Марину. Может, и не полюблю никогда, там какое-то безумие было.

– Приворот.

– Да. Но все же… неважно! ТАК я тебя не люблю. Но ты мне дорога́. Я хочу беречь тебя, хочу заботиться о тебе, хочу, чтобы ты была рядом, мне хорошо и спокойно с тобой. Я знаю, что могу довериться тебе, что ты не ударишь меня в спину, что сделаешь все возможное и невозможное. Это очень важно.

Устя дыхание перевела.

Не лжет – разве мало ей? Не лжет, не крутит, правду говорит, уже счастье…

– Сделаю.

– Вот. Я не знаю, вырастет у нас любовь или нет, но если ты будешь стоять за моим плечом – я готов и дальше сражаться с целым миром. Ты… плачешь?

– Все хорошо, Боря. Это от счастья. Это – от счастья.

Лучше этого признания Усте и не надо было.

– Ты… согласна?

– А я не сказала? Вот дура. Конечно, я согласна.

Борис широко и проказливо улыбнулся, как мальчишка, который сунул мачехе за шиворот живую лягушку.

– Замечательно! Сразу две свадьбы и сыграем!

– А… Фёдор не устроит ничего?

– Не успеет. В один день его свадьба будет, в следующий моя.

– А патриарх? Бояре? Сейчас ведь такой лай поднимется! Скажут, порченая я, больная, век обратного не докажем!

Борис кивнул.

– Потому и поговорю я с каждым из бояр. Это Федька, дурак, за тобой хвостом ходил, ничего вокруг не видел. А я каждой боярышне уж жениха хорошего подобрал, успел приглядеться, кто кому по нраву.

Устя фыркнула:

– Государь, ты, никак, свахой работать решил?

– Дразнишься?

– Немного. – Устя уже улыбалась во весь рот. – Это ты и хочешь боярам предложить?

– Конечно. Не царевич, а все ж добыча будет хорошая. И родителям их лестно, царь посаженным отцом на свадьбе будет, царица – крестной у первенца, когда ты не против?

– Не против, Боря.

– Вот и ладно. Боярам почет и дочери устроенные, нам поддержка. Понятно, кто-то сердце на нас затаит, но постепенно справлюсь я с этим. А сейчас – поддержат.

– Умный ты.

– Так и ты, Устинья свет Алексеевна, не в капусте найдена. Потому и будет нам хорошо вместе, что два умных человека завсегда договориться смогут. Ты со мной, я с тобой, так и жить будем. Обещаю, буду к тебе прислушиваться.

– А я обещаю тебя слушать. Не говорю, что покорной буду, не смогу я уже, наверное. Но действовать всегда буду в твоих интересах.

– А мне и того довольно. Я себя отдельно от Россы не мыслю, вот и ладно будет.

Устя кивнула.

– Тогда делай, Боренька, что задумал, а я тебя поддержу, как смогу. Слово даю.

– Вот и ладно, Устёна. Вместе мы отныне и с любой напастью справимся.

И ладонь девичья в мужскую ладонь легла доверчиво, союз закрепила, пальцы переплелись, сжались – и тепло обоим стало. Покамест просто тепло, поддержка, понимание. Вырастет ли любовь – Бог весть, но стараться они будут, оба.

– Обязательно справимся.

* * *

Пока Борис разговоры разговаривал, по столице слухи ползли. Ширились, кругами расползались… доползли они и до подворья Заболоцких.

Боярин Алексей за грудь схватился, боярыня в обморок упала. Одна прабабушка Агафья спокойствие сохранила, ковш воды колодезной принесла да на обоих и побрызгала от души.

– Чего переполошились, ровно курицы? Что не так?

– Бабушка! Да ведь…

– Чего – ведь?

– Царевич на Аксинье женится!

– Так и чего? Радоваться надобно!

– Радоваться?! – почти возопил боярин. – Чему радоваться?!

Агафья его взглядом к месту пригвоздила.

– Я тебя, Алексей, не пойму никак. Ты дочек своих видел?

– В-видел.

– И кто из них умнее да красивее?

– Устинья, конечно.

– Ее ты замуж легко выдашь, а вот с Аксиньей беда могла быть. Не тем она увлеклась, кем следовало бы. Зато сейчас все хорошо будет, Аксинья царевной станет.

– А Устя?! – Боярыня в себя пришла, но с пола не вставала на всякий случай. Мало ли что еще услышать придется, а тут и падать не надо, в обморок-то.

– Кто на ней теперь-то женится?! Ежели испортили девку?

– Ты раньше времени-то не вопи. Даже когда там порча, сниму я ее, и жених для Усти найдется достойный, уж ты поверь.

Боярин дышал глубоко, постепенно успокаивался.

– Ты так говоришь, как будто знаешь что.

Агафья только головой качнула.

– Знаю – и пусть так останется. Ты, Алексей Иванович, не переживай, слово тебе даю, устроится все лучшим образом.

– Ну, когда так…

– Уж ты поверь мне.

Боярин и поверил. И хотелось ему верить, и… что ему еще оставалось-то?

* * *

Дошли новости и до снохи его. Марьюшка Варвару маленькую Дарёне передала, сама к Илье бросилась:

– Илюшенька! Беда у нас!

Илья на тот момент едва вернуться успел, коня проминал. Вот и не слышал ничего. На жену посмотрел с тревогой. Теперь-то узнал он, каково это – за своих бояться. За родных, за близких, за тех, кто дорог тебе. Раньше и страха не знал, а как татя увидел рядом с Варенькой маленькой, так и понял… зубами бы загрыз любого, кто на его семью косо посмотрит!

– Что случилось, Марьюшка?

– Царевич на Аксинье женится!

– Так мы и… на АКСИНЬЕ?!

– Да, Илюшенька! Вроде как Усте плохо стало, так царевич кольцо сестре ее отдал!

Илья только кулаки сжал.

– Ох, нечисто тут! Разберусь я, Марьюшка! Слово даю!

– Илюшенька, ты поезжай в палаты царские! Чует мое сердце – Усте поддержка требуется, а то и помощь!

– И такое может быть. Сейчас соберусь, ты прикажи пока сани заложить.

– Прикажу, Илюшенька. И Устеньку успокой сразу. Что б там ни случилось, родная она нам! Никогда мы от нее не откажемся! Правда же?

Что мог Илья сказать?

Мария искренне говорила. И за Илью, и за Вареньку, и за счастье свое… да она Усте ноги готова была мыть и воду пить! А уж на слухи-сплетни наплевать и вовсе легко. И с золовкой своей рядом встать, хоть и против всего мира – тоже!

Да попадись ей тот царевич, Марья б сейчас ему всю морду в кровь разодрала! А что он Устю обидел?!

Как он вообще такое смел?

Робкая женщина за своих в тигрицу превращалась, а то и в кого похуже. Это за себя Мария Апухтина, а ныне Заболоцкая, постоять не могла, глаза поднять боялась, голос повысить. А за родных своих, за счастье свое обретенное рвать она в клочья будет. Кровавые.

Кто посмеет косо в сторону ее семьи взглянуть?

У кого тут глаза лишние?

Сейчас поубавим!

* * *

Конечно, боярин Алексей дома не усидел бы. Да вот не пришлось ему палаты царские штурмом брать, гонец прискакал:

– Боярин Заболоцкий, тебя к царю кличут! Срочно!

– Я с отцом поеду! – Илья шаг вперед сделал. – У меня там две сестры.

Гонец посмотрел равнодушно.

– А когда боярич с тобой соберется, и ему препятствий не чинить. Оба езжайте, да срочно.

После таких слов Заболоцких и подгонять не пришлось – вихрем по двору народ заметался, пяти минут не прошло – оседланных коней привели. Какие уж тут санки?

Государь требует?

Едем! Срочно!!!

* * *

Устя в комнате сидела, в стену глядела, плакала потихоньку. От счастья.

Она. И Боря.

И ничего-то больше ей не надобно! Слишком уж много она пожелала, забыла, КАК оно было в черной жизни. Забыла, как раненой волчицей выла в келье своей убогой, монастырь забыла, Семушку, Фёдора… Михайлу.

Легок на помине оказался, в дверь поскребся да и вошел. Забыла Устя засов задвинуть, счастье – оно и не так голову дурманит.

– Чего тебе, Ижорский?

– С тобой поговорить хочу, Устиньюшка.

– Говори, Михайла. Слушаю я тебя.

Устя поняла, что просто так незваный гость не уйдет, выслушать решила.

– Знаешь, что Фёдор сделать хочет? Тебя при Аксинье оставить. А потом ее в жены, тебя в полюбовницы. Согласная ты на такое?

Устю аж передернуло от отвращения.

Федька, руки его липкие, губы слюнявые… Да гори ты болотным зеленым пламенем, дрянь подлая! Михайла это заметил, в улыбке расплылся:

– Не хочется, Устиньюшка?

– Кому б такое захотелось. Тебе-то чего надобно?

– Хочешь, Устиньюшка, увезу я тебя? На Ладоге жизни нам не будет, это ясно, а только и на Урале люди живут, когда деньги есть. Достаточно у меня скоплено, только скажи – мигом тебя из дворца выведу. А там сани и свобода, полетим – не догонят нас. Поженимся с тобой, да и будем жить честь по чести. Запала ты в душу мне, не могу без тебя, смотрю в зеркало – глаза твои вижу, иду по улице – голос твой слышу… не могу!

Может, и пожалела б его Устинья, когда не помнила ту, черную жизнь.

Не помнила, как Михайла на Аксинье женился, чтобы к царевичу ближе стать, не помнила, ЧТО он из ее сестры сделал, с какой ненавистью та на Устю смотрела…

Сейчас Устя понимает, не просто так оно было. Небось тогда уже Михайла ее любил, а Аксинья поняла все, шила-то в мешке не спрячешь. И – возненавидела.

Не мужа, хоть и странно это, но Михайлу-то она любила. А вот Устю возненавидела со всей силой души своей.

Радовалась, когда Устинья ребенка потеряла, когда ее в монастырь повезли, сияла от счастья… только вот злорадство сестрица потешила, а покоя не обрела. Не дожила она до Устиной казни, умерла раньше, и, зная Михайлу… не своей смертью сестренка умерла. Ой не своей.

Не иначе как грибочками отравилась.

А еще помнился Устинье шепот в темноте, и зеленые глаза помнились, и собственная боль, и ярость.

– Михайла, я тебя не раз уж прочь отсылала, и наново отошлю. Какая б судьба мне ни выпала, все лучше будет, чем с тобой.

– Полюбовницей, прислугой у сестры своей, и лучше?

– Последней нищенкой лучше, – жестко и равнодушно ответила Устинья.

У Михайлы лицо так исказилось, что она даже испугалась немного. Вот-вот бросится. Или еще как навредить попробует?

Но нет.

Опамятовался, взял себя в руки.

– Я тебе и эти слова припомню, боярышня.

– Запиши для памяти али зарубку поставь. – Устинья отмахнулась: – Да иди отсюда, свет не засти. Видеть тебя – тошно.

– Попомню я…

– Устя? Ижорский?

Никогда Устя так Илье не радовалась, как сейчас:

– Братик! А Михайла уходит уже!

– Ухожу, – подтвердил Михайла.

Развернулся на каблуках, да и дверью хлопнул.

– Чего ему надобно было? – Илья брови сдвинул.

– Бежать с ним уговаривал. И будут там мне молочные реки, кисельные берега.

– Вот еще не хватало! Устя, ты вещи собери, да домой поедем. Я тебе сказать хочу: что б там ни случилось, ты моя сестра родная, кто рот откроет – я поганые слова любому в глотку с зубами вколочу. А там и замуж тебя выдадим, как шум уляжется, хорошего мужа подберем, чтобы тебе по сердцу пришелся. Чего тебе тут делать? Я пока Аську навещу, а ты сундуки укладывай.

Устя носом хлюпнула.

Жива-матушка, да как же так оно получилось? Как же случилось-то, что она такого брата не знала, не ведала? А ведь таким он и в той жизни был, только аркан мешал, горло стягивал. Вот и вышло, как сложилось.

Чтоб той рунайке земля гвоздями оказалась!

Стерва подлая!

– Братик…

– Ты не реви, сестричка любимая, а собирайся. И не спорь даже, мы тебя дома рады видеть будем, Марьюшка моя уж по хозяйству вовсю хлопочет, пироги с рябиной затеяла. И варенье достали…

Устя рукавом нос вытерла. Нехорошо, да и пусть его!

– Братик… я не поеду никуда.

– Это еще почему?

– Потому как замуж она выходит. За меня.

Очень вовремя Борис из потайного хода появился. А за его спиной боярин Заболоцкий, ошалелый то ли от радости, то ли от царского поведения…

Впрочем, Илья от отца не отстал. Как стоял, так на пол и сел, только рот открывал, ровно карась, из воды вытащенный.

Устя с Борисом переглянулась – и брата отпаивать кинулась. Хорошо, вода в кувшине свежая, холодненькая…

* * *

Алексей Заболоцкий в палаты пожаловать не успел, тут же его к царю и провели. Боярин ему в ноги и кинулся:

– Государь, не вели казнить, вели миловать.

– Да я казнить тебя и не собирался, боярин.

– И дочку мою пощади! Умоляю, государь! Здорова она, просто…

– Просто ее булавкой ядовитой оцарапали. Ты сядь, боярин, разговор у нас хоть и не долгий будет, да сложный.

Алексей послушался, на царя поглядел вопросительно:

– Оцарапали, государь?

– Прости и ты меня, боярин, что плохую весть тебе скажу. Нет доказательств, кроме Устиных слов, да я им поверил. Не просто так ее оцарапали, Аксинья, твоя вторая дочь, за брата моего выйти захотела. Позавидовала сестре, вот и отравила ее ядом заморским, да случаем и воспользовалась. И мачеха моя ей в том помогла, и с Фёдором свела.

Алексей порадовался, что сидит. Хотя…

– Высечь бы ее. Всю жизнь она старшей завидовала. А та ее жалела, помогала, сюда взяла… вот она – благодарность бабская!

– Так и получилось, боярин. Плохая благодарность, ну уж какая есть.

– Дрянь! Выпороть бы ее, да не получится уж?

– Нет, боярин, не получится. С Аксиньей сейчас и мамки, и няньки, и чернавки – мачеха моя к ней кого только не приставила. Боится она, что свадьба сорвется.

– А Устя? Государь?

– А что – Устинья? – Борис не удержался, решил проверить боярина: – Ей теперь только в монастырь дорога, наверное. Или еще куда подальше от столицы!

И тут же понял, что не ошибся он в боярине. Алексей Заболоцкий вставать не стал, просто плечи расправил.

– Когда так получилось, государь, я дочь в монастырь не отправлю. Скажешь уехать – покинем мы Ладогу, чай, и в других местах люди живут. Отойдет Устя от предательства да душой отогреется, а там и замуж я ее выдам. Найду хорошего мужчину, чтобы ей гнездо вить, чай, Ладогой мир не заканчивается!

– Вижу я, любишь ты дочку, боярин.

– Любить – дело бабское, государь, а мое дело о детях своих позаботиться. Илюшка женат, счастливо, Аксинья пристроена, пусть радуется участи своей, теперь Устю пристрою и сам порадуюсь.

Борис хмыкнул.

Да, и такая любовь бывает. Просто человек ее называет иначе, но ведь заботится, ценит боярин своих родных. А что выразить того не умеет… зато делает для них все возможное. Пришла беда – и он дочь собой закрывает. И гнева царского… хоть и боится, а вперед идет.

– Ну так порадуйся, боярин. Я уж твоей дочке жениха нашел. Не первой молодости, правда, и женат был, зато детей нет у него. И дочь твою он любить и беречь будет, слово даю.

– И кто ж это, государь? Познакомь, коли так?

– Я это, боярин.

И стул не спас. Таки рухнул боярин на пол. Так, на обширном тыле своем сидя, на царя и воззрился.

– Послышалось мне, государь…

– Нет, Алешка, не послышалось тебе. – Борис подошел, руку тестю протянул. – Вставай уж… неловко как-то даже. Чтобы тестя моего будущего по полу валяли да слуги поднимали. Сплетни пойдут.

Тут-то боярин и поверил.

– Государь! Неуж правда?

– Правда.

– Ох! А Устяша-то что?

– Поговорил я с ней. Согласна она.

– Еще б она не согласная была!

– Ну так всякое бывает, боярин. Но дочерей ты обеих замуж выдашь. Сначала брата моего оженим, а на следующий день и я честным пирком да за свадебку. Чего ж два раза людей-то собирать?

– Честь-то какая! Государь!

– Так что Устинья покамест в палатах остается. Поженимся – переедет просто в покои царицы. Как раз успеем там все обновить.

– Слов у меня нет, государь. Уж прости, коли не то скажу.

– Ничего, боярин. В жизни еще и не такое бывает, я вот и не думал, что разведусь, и жениться наново не думал. А вот Устю увидел – и сердце запело.

Почти.

Но некоторые подробности никому знать не надобно, не то что боярину.

– Дозволишь, государь, с дочкой поговорить?

– Чего ж не дозволить? Пойдем, боярин, я тебя сам провожу, ходами потайными. В палатах, чай, на два угла три послуха, а нам покамест шум лишний ни к чему. Не хочу, чтобы Федька чего нехорошего утворил…

Вспомнил боярин, как царевич на Устинью смотрел, да и согласился.

– Ни к чему, государь.

Так потайными ходами и прошли.

* * *

Илья по палатам царским шел спокойно. Дошел до покоев Аксиньи, в дверь постучал.

Чернавка выглянула, хотела уж на него зашипеть гадюкой, да только Илья ее опередил:

– Сестру повидать хочу. Боярышню Аксинью.

– Сейчас спрошу у нее.

Мигом девка за дверью исчезла. Но Илья и ждать не стал, налег на дверь да и вошел. А кто их знает? Не скажет ничего или просто скажет – отказала. Пусть потом государю жалуются.

Аксинья у зеркала сидела, ожерелье примеряла.

Перед ней целых три шкатулки стояло.

Ожерелья, зарукавья, перстни – все переливается, разноцветными искрами играет… поди, за одно кольцо подворье купить можно. Увидела боярышня брата – подскочила.

– Илюшка? Ты как тут?

– Слухи дошли. Поздравить можно тебя?

Аксинья на брата поглядела, кивнула:

– Можно, Илюшенька. Нужно даже. Я теперь царевичева невеста, я и женой буду.

– Вот и хорошо, так-то. Ты девкам своим прикажи выйти, поговорить надобно.

Аксинья носик сморщила, на девок рукой махнула:

– Вон все пошли!

Те хоть и заколебались, а прочь вышли. Илья проверил, вроде не осталось никого. А все одно подслушать могут.

Осторожно говорить придется.

– Поздравляю тебя, сестричка. Порадоваться за тебя можно.

– Радуйся! – Аксинья глазами сверкнула. – Я теперь царевной буду! Я, а не Устька!

– Ты. Хорошо ты ей… помогла.

Паузу перед словом Илья выдержал очень выразительную. И на Аксинью поглядел так, что даже до нее дошло. Вмиг надулась девушка.

– Не твое это дело!

– А ты меня выгони или скандал устрой! Мигом и я скажу, о чем ведаю. Думаешь, после этого невестой царевичевой останешься?

Аксинья только зубами скрипнула.

Верно все.

Ей сейчас надо чище снега быть, белее белого листа бумаги. Мигом перестроилась… Правда, стиснутые зубы сладко петь мешали, да уж как получилось.

– Илюшенька, да к чему нам ссориться?

– А мы и не ссоримся, Аксиньюшка, любуюсь я на тебя да слова подбираю. Не думал я, что ты так поступишь. Устя для тебя все сделала, что могла, в палаты царские с собой взяла – добром же ты ей отплатила! Ох и змея же ты, сестрица!

Змеи Аксинья уж не стерпела. Взвилась:

– Я?! Да Устька твоя перед моим любимым хвостом вертела! Понимаешь?! Перед Михайлой Ижорским!!! Меня он любить должен, меня, не ее! А он!!! А она!!! Это она, она гадина!!! Не я! Я ей просто должок вернула!!!

– Вот как? – Илья на Аксинью смотрел даже с брезгливостью. – И давно у тебя эта… любовь – с Ижорским?

Аксинья сообразила, что не то ляпнула, нос вздернула:

– Не твое дело!

– Да неужто? Отвечай, Аксинья, не то за косу тебя потащу! Не бывать никакой свадьбе! Костьми лягу, а все расстрою!

– Ну… Недавно. С осени, считай.

Илья только головой покачал:

– Аксинья, да не нужен Усте Ижорский! И рядом не нужен, и близко не надобен! Противен он ей, я-то знаю!

– Она ему нужна. – Аксинья вдруг сгорбилась, всхлипнула. Больно стало, как тогда. Словно в сердце нож вонзили и поворачивают его там, медленно, жестоко… – Илюша, он-то Усте и верно не надобен! А она ему – дороже жизни! Со мной никогда он так не говорил, не смотрел, не любил! Никогда, понимаешь?

– И ты только из-за этого?

– Только?! Он мне голову крутил, чтобы про Устьку разузнать! Чтобы к ней поближе подобраться!

– Так на него и гневайся! Устя тут при чем? – Илья хоть сестру и понимал, а все одно – подлость она совершила.

– Оба они виноваты! ОБА!!!

– А Устя в чем? Что не на Востоке живем?! Что бабы у нас балахоны не носят? Так и ты б носила, если что.

– В том! Если б ее не было, Михайла бы…

– Даже не узнал, что ты существуешь. И не увидел бы тебя никогда.

– Мне что – еще и благодарить?!

– Тебе – головой думать! Дура ты и дурой останешься. Аська, первый и последний раз прошу тебя, откажись от всего этого, поехали домой.

– Ты в уме ли, Илюшенька?

– Аська, не сможешь ты в палатах! Тут не тебе чета змеи ползают! Сожрут – не подавятся!

– Авось не сожрут!

– Две свиньи, Авось да Небось, весь огород сожрали. Аська, не дури. Ты ж ничего не знаешь, не умеешь.

– А Устька твоя умеет?

Илья язык сильнее прикусил. Про кровь волхвов, про рощу и Добряну не время и не место рассказывать было.

– Ася…

– Устинья то, Устинья сё, Устя умная, Устя красивая… меня ровно и совсем нет! Ненавижу! НЕНАВИЖУ!!! Царевной стану – поделом вам всем будет! А Устьке, гадине, особенно!

– На злобе да зависти дворца не построишь. Избушка и та рухнет, тебя под собой похоронит. Не надо, Ася, не ломай себе жизнь.

Аксинья отвернулась, глазами сверкнула.

– Кончен разговор. Уходи, братец. Когда любите меня – не лезьте в жизнь мою, не стройте препоны счастью.

– Счастью ли?

– То моя жизнь и дело мое!

– Дура ты, Аська.

– Может, и дура. У вас же одна Устька умная…

Илья рукой махнул и ушел. А что тут скажешь, что сделаешь?

Через плечо дуру перекинуть да и вон вытащить?

Скандал устроить, крик поднять? Аксинью на весь свет опозорить? А заодно и себя с ней вместе?

Так нельзя. А словами ее убедить никак не получается, слишком ее злоба да зависть гложут, считай, всю сожрали! За что она так Устинью ненавидит? Да кто ж ее знает?

Просто за то, что Устя – есть.

И за то, что Аксинье до нее – как свинье до солнышка. Может, и жестоко, а только каждый на своем месте надобен. И солнышко, и свинья. Когда оба это понимают, все хорошо да ровно идет. А вот когда наоборот…

Не будет тут ничего хорошего. Это уж видно. И Аську сожрут, дурищу. Только и сделать с ней ничего не получится. Свинья, радостно визжа, лезет на вертел. И ничего ты с ней не сделаешь.

Совсем ничего…

* * *

Боярин Заболоцкий радости своей верить не мог. Едва дышал от счастья.

Две дочери пристроены! Да как!

С небес на землю его Борис спустил:

– Ты, тестюшка, учти, врагов у тебя теперь много будет.

– Государь, так я ж…

– За такую удачу тебя половина Ладоги со света сжить возмечтает. А вторая половина и попробует.

– Государь! Я ж…

– Мне ведомо, что ты ни при чем. А вот им?

– А что ж делать мне, государь? – Алексей растерялся даже. Как-то не готовила его жизнь к такому повороту.

– Мы с тобой это обговорим еще. Я тебя в обиду не дам, но и сам ушами не хлопай.

– Как скажешь, государь.

Борис с Устей переглянулся, головой покачал. Бесполезно…

Сейчас говори с боярином, не говори – счастье ему разум застит, и счастья того слишком много. С ним разговаривать, что с пьяным вусмерть.

В дверь постучали: Илья вернулся.

– Аська меня даже видеть не желает. И никого… Дура она!

– Дура. – Устя лицо руками потерла, вздохнула горестно. – Знала б я – никогда бы сюда ее не взяла. Но ведь на лучшее надеялась, мечтала, что она тут себя покажет, на людей посмотрит. А там и жених какой найдется?

– Нашелся, – подвел итог Илья. – Устя, ты себя за это не терзай, она сама выбор сделала. Кто-то родных никогда не предаст, а кто-то – вот.

– Вот… все одно я виновата буду.

– Не будешь. Мы возможности даем, а человек сам по себе выбор делает, – жестко сказал Борис. – Не вини себя. Пойдем, боярин, провожу я тебя, да и домой поедешь. Тебе еще к свадьбе готовиться. Приданого не попрошу, да все одно тебе хлопот хватит.

– И то верно, государь.

– Вот и начинай хлопотать. Мало времени остается. Очень мало.

Алексей Заболоцкий только поклонился.

И то…

– Хоть платье свадебное невесте пошить… успеем ли?

– Озаботься, боярин. Да с родными поговори – всю семью невесты хочу на празднике видеть.

– Как прикажешь, государь, так и сделаем.

Про Аксинью боярин и не подумал.

Вот такой уж он человек… рядом с партией, которую Устинья сделала, Аксинья снова побледнела, неинтересной стала. Чего ее?

Пусть что хочет, то и делает. Хотя царевич тоже хорошо, а царь все же лучше.

Устя его глазами проводила, вздохнула тихонько.

Сейчас-то она отца лучше понимала, в той, черной жизни ее он так же поступил. Не то чтобы рукой махнул, но дочки-то пристроены, и удачно. Одну за царевича замуж выдали, вторую за ближника царевичева, чем плохо?

Радоваться надобно!

Не радуются дочки?

Дуры потому что. Передумают еще не раз! Бабы же!

Сейчас Устинья его куда как лучше понимала, а все одно, не хватает отцу душевной тонкости, чего-то важного не хватает ему… что ж. Такой уродился, такой и пригодился. С таким и жить будем.

А вот как жить?

Теперь точно уверилась она, что Любава черным колдовством балуется. Теперь понимала, кто виноват в ее состоянии.

А только пока доказательств и нет.

Никаких.

Может Боря своей волей Любаву в монастырь отослать – и не может, опять же. Сейчас, как Устинье помнилось, не просто так Любава при дворе отиралась, не просто так ходила по коридорам. Она себе сторонников искала, врастала, укреплялась.

Кому брак выгодный устроит, о ком слово замолвит, кому дело решить поможет… вроде как и Борису она помогала для Феди, а вроде как и себе. И за нее не один десяток бояр встать готовы были, когда с Борисом несчастье случилось, Фёдора, считай, единогласно выкрикнули.

И патриарх из родни ее, и Раенский – паук хитрый.

А еще кто?

Кто за этим всем стоит, кто ими вертит, как пожелает, кто Черной книге хозяин?

Любава ли?

Или есть еще кто-то другой? Другой, Устиньей не найденный… надобно Добряну просить, пусть раскопают, что смогут, про ведьму, на Россу прибывшую да род Захарьиных со свету сжившую.

Одна ли она была, а может, и еще кто?

Откуда она взялась, такая-то?

Сколько на Любаву боярышня смотрела, но не тянет от царицы черным сильно! А ведь ворожить она должна постоянно. Вот по пальцам и посчитать за время смотрин…

Боярышня Утятьева Фёдора к себе пригласила, водой напоила, а у него припадок случился. Тогда Устинья и не поняла, от чего помогала, потом сообразила.

Зелье ему дали, приворотное, и готовила то зелье сильная ведьма. Непростая, уж всяко. Любава? А где она его готовить будет? Чай, в палатах царских ведьмин котел не стоит, не побулькивает, Устинья б его и в подвалах, и в ходах тайных почуяла. Ан – нет его!

В город выходить, там что-то делать?

Можно бы, да сложностей много будет.

Итак, Анфиса и зелье приворотное. На Марфе порча. Вивею и считать не надобно, та сама дура гольная, сама яд добыла, сама и попалась, сама теперь в монастырь отправится. На Устинью жемчуг, заговоренный на Фёдора, тоже не с неба свалился.

Три случая за время отбора, а сколько еще было? Сколько будет потом?

Есть ведьма, еще как есть, да где-то в другом месте, где не видно ее и не слышно, а она своим черным делом занимается.

А ежели так подумать, Ирина Захарьина… пусть Ирина будет, непривычно россам имя Инесса, откуда взялась она? Одна ли она была в семье, а может, сестра у нее была? Брат?

Черной книге то безразлично, женщина ли, мужчина, ей кровь важна. Так-то ей и Фёдор овладеть сможет.

Дверь стукнула, Устя обернулась.

Вот ведь… помяни черта, и серой запахнет! Стоит Фёдор, на нее смотрит жадно.

– Устенька!

Устя глазами поискала что потяжелее, на столе блюдо серебряное с яблоками заметила, к нему поближе придвинулась.

Ежели что…

Получит царевич по головушке со всем Устиньиным уважением. Даже дважды.

– Чего тебе, царевич? Со свадьбой поздравить? Так поздравляю, рада я за тебя, и за сестру рада, счастья вам да деток здоровых побольше.

Фёдор иронии не распознал, яда в словах Устиньи не почуял, вспыхнул от гнева.

– Не надобна мне Аксинья! Ты мне нужна, понимаешь?! Ты!

Устя только плечом повела.

– Уж прости, царевич, а только ты на Аксинье женишься. Сам так выбрал, сам и радуйся.

Фёдор Устинье в глаза заглянул просительно:

– Обижаешься? Устенька, да не думай ты об этой дурочке! Неважна она! Жениться придется мне, так уж мать договорилась, а только тебя я одну любить буду! Что мы – хуже франконов да лембергов? У их королей жена – брак династический, а по любви завсегда фаворитки были, и весили они куда как поболее королев, и к их словам прислушивались…

– Ты мне, царевич, блуд предлагаешь, правильно поняла я?

Был бы Фёдор поумнее, он бы и глаза заметил сощуренные, и ухмылку злую, и руку, к голику[94]94
  Голик – веник без листьев.


[Закрыть] протянутую.

Фёдор не заметил, оскорбился даже: экие вы, бабы, непонятливые!

– Я тебе не блуд предлагаю, а любовь свою! Ты мне ближе жены любой будешь!

А вот веником его никогда не били. Как еще Устинья глаза ему не выстегнула, разъярилась боярышня знатно, заорала на весь терем:

– Любовь, значит?! На сестре моей жениться, меня в постель таскать?! Чтобы я и ее предавала?! Чтобы дети мои ублюдками были?!