Текст книги "Ангел-мечтатель (СИ)"
Автор книги: Ирина Буря
сообщить о нарушении
Текущая страница: 98 (всего у книги 108 страниц)
Глава 20.10
– Ну как? – оживленно обратился ко мне он, как только я устроился за своим столом, нарочито игнорируя подозрительно косящихся на меня карающий меч и горе-хранителя. – Разнится ли то, что Вы увидели, с Вашими прежними представлениями о делах давно минувших дней?
– Радикально, – буркнув я, собираясь с мыслями.
– Но я чувствую, – продемонстрировал он свою безошибочную интуицию, – что у Вас остались – или появились – некие сомнения.
– Гений! – отбросив ухищрения, постарался я взять самый ровный, самый непредвзятый тон. – Заранее приношу извинения за чрезмерную, возможно, прямоту, но это Вы руководили мятежом?
– Мой дорогой Макс! – с готовностью подхватил он мой тон. – Вы нередко корите меня за излишнюю загадочность, но зачастую я просто не могу обойтись без нее. Вот, например, сейчас: восстанием руководил я, а не Гений.
– А Вы кто? – заподозрил я неладное то ли со своим слухом, то ли с головой – после одного из ответных ударов карающего меча.
– Я – все сразу, – всеобъемлюще ответил мне любитель шарад. – Давайте скажем так: чудаковатый, витающий в облаках увалень по имени Гений появился уже после восстания – и прекрасно устроил нашу башню, дав ей возможность сместить акценты в своей истории для сохранения комфортной, лицеприятной атмосферы.
– Почему Вы ушли? – послал я очередные загадки вслед за ухищрениями. – Ведь это была последняя схватка! Их оказалось слишком много?
– О нет! – решительно возразил он мне. – Это была вовсе не последняя схватка! И еще раз нет – к сожалению, мы проиграли не потому, что их было слишком много.
– Вы не ответили на первый вопрос, – сухо напомнил ему я.
– Я ушел, чтобы вернуться, – опять погрузился он в словесный лабиринт. – И, возможно, хорошо, что в тот момент меня там не оказалось, иначе все могло бы пойти другим путем – хотя сослагательное наклонение в прошлом не живет.
– Не надо! – остановил я его – у меня уже даже в его отсутствие голова кружилась. – Я хочу просто узнать, как там все закончилось.
– А там тогда ничего не закончилось, – удивленно возразил он мне, и, почувствовав, очевидно, всплеск моего нетерпения, продолжил: – Хорошо. Но хочу напомнить Вам, что Вы уже заметили существенные расхождения между официальной и реальной версией событий – дальше они будут только усиливаться. Вы уверены, что готовы к крайне неудобной, крайне остроугольной – как заноза – истине?
– Я справлюсь, – заверил я его.
– Хорошо, – повторил он со вздохом. – Тогда смотрите.
После первой же сцены я понял, что слегка погорячился, говоря о своей способности спокойно воспринять любую информацию. И испытал глубочайшую признательность к Гению, который на сей раз не разворачивал передо мной всю череду событий одно за другим, а делал между ними перерывы – давая мне шанс … нет, не осознать увиденное, для этого требовалось намного больше времени – собраться с силами перед следующим откровением. И всякий раз мне едва хватало этих сил.
Гений ни на йоту не покривил душой, говоря, что та схватка вовсе не была последней – ее просто не случилось.
Мой глава пошел на сделку со светлоликими, чтобы не дать ей случиться.
Мой глава воспользовался отсутствием Гения – или кем он тогда был – чтобы нанести сопротивлению удар в спину.
Мой глава лишил его участников возможности забрать с собой – идя на дно – столько светлых головорезов, сколько успеют.
Мой глава сдался на милость даже не победившим в честном бою, а всего лишь исходящей от них угрозе.
Мой глава отдал во власть светлых всю нашу цитадель. И затем стоял среди них, бесстрастно наблюдая за пытками людей, у которых – в отличие от него – оказалось достаточно достоинства, чтобы не подчиниться этой власти.
И даже проглотил, не поморщившись, свое собственное похищение – как будто он стал вещью, разменной монетой, годной лишь для приобретения нужного товара.
Так вот каким образом незапятнанно светлоликие приобщились к инвертации!
Он по своей собственной инициативе донес им на того четвертого Неприкасаемого, который всего лишь хотел освободить своего искалеченного товарища, не представляющего для них больше никакой опасности.
Он удовольствовался их обещанием – обещанием светлых! – что похитителя отпустят.
Он дал им шанс посмотреть, как работает распылитель – и без единого слова возражения поставил и его им на службу.
Он собственноручно провел своего искалеченного бывшего соратника в нашу цитадель – через оставшийся открытым проход на его уровень – и превратил его там в пищу для ненасытных каннибалов.
Гений не только делал перерывы между этими немыслимыми сценами – иногда он останавливал их, чтобы дать мне необходимые пояснения. Так он показал мне, как объект неудачного похищения стал калекой – о чем мой глава, вне всякого сомнения, прекрасно знал.
И он пошел на одно предательство за другим – по его словам – ради сохранения нашей цитадели. Только в каком виде? Уродца, которого светлые господа держат на задворках? Ему оставлена самая грязная работа, ему бросают – издали, чтобы не испачкаться – объедки с господского стола, ему отведена роль дичи на их охоте, ему даже иногда позволено предстать перед ними для потехи. Но самое главное – он служит лишь контрастом, фоном, на котором еще ярче блистает их великолепие.
Я не очень понимал, как смог Гений остаться в этом месте.
Еще меньше я понимал, как сам смогу теперь там остаться.
В сложившихся обстоятельствах единственным выходом для меня была эмиграция на землю, поближе к моей дочери, чтобы предоставить ей должную помощь и защиту.
И этого выхода меня лишили, причем, совместными усилиями светлоликих и нашей цитадели – еще при первом чтении контракта, определяющего условия работы в новом отделе, я заметил в нем руку наших специалистов.
Более того, этого выхода меня лишили именно сейчас – когда мой … нет, больше не мой глава, ничему не наученный даже своим собственным опытом, заключил очередное безумное соглашение с правящим течением по разделу сфер влияния именно в том месте, где находится моя дочь – как будто его, с позволения сказать, партнеры не показали ему уже многократно, что никогда и ни с кем не собираются делиться своей властью. После всего, что я сегодня увидел, у меня не оставалось и тени сомнения, что для достижения своих целей любая из сторон так называемого партнерства пожертвует и моей дочерью, и кем угодно, не задумавшись ни на секунду.
На меня накатила паника – настолько незнакомая мне, что я даже не сразу понял, отчего у меня задрожали пальцы и сделалось прерывистым дыхание.
Гений – со всей своей тонкой чуткостью – тут же это заметил.
– Вы в порядке? – не стал дожидаться он следующего дня, оставляя меня наедине с крайне мрачными мыслями.
– Да, – из автоматической вежливости соврал я.
– Возможно, теперь Вы немного иначе смотрите на тех, кто делит с Вами все тяготы нашей миссии? – вернулся он к своей столь недавней и, одновременно, столь далекой просьбе. – Смею предположить, что многие действия нашей башни не вызвали у Вас особого расположения – они испытывают те же чувства по отношению к своей, хотя еще и не все прошли через то горнило, которое выдержали сегодня Вы. И у них, я уверен, уже возник тот же вопрос, что и у Вас.
– Какой? – сделалось мне интересно, на каком из множества моих остановил он свое внимание.
– Зачем мы здесь? – не стал он томить меня в нетерпении.
– Я бы скорее сказал – что мы можем здесь сделать? – поправил его я, подводя к мысли о повторном визите на землю – во время которого инициатором невозврата стану я, и ни у кого не найдется подходящих слов, чтобы переубедить меня.
– Какой верный вопрос – вернее, половина его, – наполнился его голос несомненным одобрением. – Но чтобы ответить на него, мне опять придется прибегнуть к аллегории – Вы позволите?
– Я справ … – чуть было не ответил я, но вовремя прикусил язык – второй оглушительный удар по самооценке мне отнюдь не импонировал. – Конечно.
– Как выглядит знак бесконечности? – оглушил он меня немного иначе – так, что перед моим мысленным взором вспыхнула лежащая на боку восьмерка.
– Точно! – торжественно зазвенело одобрение в его голосе. – А такой Вам знаком?
В мое сознание, рядом с уже установившейся там восьмеркой, вплыл знаменитый знак единства противоположностей – круг, разделенный волнистой линией и окрашенный в белый цвет с одной ее стороны и в черный – с другой.
– Синь и янь, – все еще недоумевал я.
– Как же приятно вести разговор со знающим собеседником! – рассыпалось его одобрение звонким стаккато. – А что между ними общего?
– Не знаю … – задумался я, вглядываясь в совершенно непохожие фигуры. – Разве что могу предположить, что противоположности вечны в своем единстве?
– Удивительно глубокое замечание! – чуть не сорвался у него голос. – А давайте я их немного трансформирую?
Не дожидаясь моего ответа, восьмерка исчезла из моего сознания, а двухцветный круг начал вытягиваться по горизонтали, словно кто-то взялся обеими руками за его крайние точки и потянул в разные стороны. Круг удлинялся, превратился в овал, который становился все тоньше, в его центре появилась перемычка, она углубилась – и вдруг овал лопнул с громким чмоком, две его разорвавшиеся части тут же скатились, как ртуть, в окружности – белую и черную – которые отскочили друг от друга и вернулись назад, соединившись в одной точке и образовав ту самую, только двухцветную восьмерку.
– Что это? – ошалело помотал я головой.
– Это – то, где мы сейчас находимся, – добавил Гений звуковую шараду к зрительной. – А это, – слева от восьмерки появился исходный круг, – где мы когда-то были. И это же, – появился еще один круг справа от восьмерки, – где мы должны оказаться – и как можно скорее.
– Вы хотите объединить нас со светлыми?! – задохнулся я, изо всех сил надеясь, что ошибся в разгадке.
Глава 20.11
– Вот какую все же силу имеют слова! – досадливо цокнул он языком. – Ну и где сейчас белое и черное?
Оба круга и восьмерка плавно обернулись вокруг своей оси – и оба цвета поменялись местами.
– Эти названия – светлые и темные – существовали далеко не всегда, – продолжил Гений, – и их внедрили наши оппоненты. Свет символизирует тепло, радость, добро и жизнь – разве может его представитель совершить нечто зазорное? Как только такая мысль утвердилась, они уже могли творить все, что угодно – у любого наблюдателя скорее возникла бы мысль, что его понимание добра и зла не соответствует истине, чем то, что общепризнанное добро на самом деле таковым не является. И точно также с темными: достаточно назвать им такими и приписать им все вообразимые грехи – уже никто и никогда не увидит в их словах и деяниях ничего, кроме этих грехов.
– Тогда тем более – зачем нам объединяться? – постарался я вернуть его из эмпиреев к реальности.
– Так я же говорю Вам! – сокрушенно вздохнул он. – Изначально не было никаких светлых и темных – и даже эти два цвета, – приблизил он один из кругов к моим глазах, – обозначали лишь противоположности, но не несли положительных и отрицательных оценок. Кстати, то же самое касается и башен – нашей сначала не было. Тогда была только одна башня – та, которую сейчас все относят к светлым, но принадлежала она отнюдь не им. В ней шел процесс творения, но со временем возникла надобность управлять всем созданным – и творчество переместилось в новую башню, чтобы не отвлекаться. Я даже начинаю думать, что вот тогда-то и возникла первая микроскопическая трещина, которая привела к глубочайшему разлому – мы разделили неразделимое: воображение и фантазия не реализуемы без методичного и кропотливого облечения их в материальную форму, а бездумное штампование одних и тех форм без свежей идеи в них убивает их содержание.
– Мне трудно с Вами не согласиться, – сделал я еще одну попытку перейти к насущным вопросам, – особенно в том, что светлая догма душит все живое. Но как Вы предлагаете преодолеть этот разлом?
– А вот это и есть вторая часть Вашего чрезвычайно верного вопроса! – снова пришел он в бурный восторг. – Здесь это невозможно. Мне кажется, Вы уже не разделяете целиком и полностью позицию нашей башни, и Вы отнюдь не одиноки – и то же самое можно сказать и о той, другой, Ваши светлые коллеги тому порука. Вы все являетесь центрами кристаллизации сопротивления сложившемуся положению вещей, и вы самым естественным образом притягиваетесь друг к другу, но этого недостаточно – здесь взаимная неприязнь и недоверие пустили уже слишком глубокие корни. Слияние противоположностей в единое исходное целое произойдет в том же мире, где Вы – по совершенно, казалось бы, необъяснимым, но отнюдь не случайным причинам – начали тесно сотрудничать с нашими дорогими соратниками, и где наконец-то обнаружился наш столь долгожданный союзник.
– И все же – кто это? – Гений столь стремительно вернулся к реальности, что у меня опять голова кругом пошла.
– А давайте я Вам его покажу! – придал он моей голове ускорение. – Только завтра, я думаю, на сегодня Вам уже картинок хватило, и Вы наверняка хотите их обдумать со всей присущей Вам скрупулезностью. Да и мне не мешало бы подготовиться, чтобы представить его в истинном свете. О, не знаю, как Вам, а мне уже не терпится – поверьте мне, это создание достойно самого пристального внимания. Но должен все же предупредить – Вас снова будут ждать сюрпризы.
Возвращаться к увиденному я однозначно не стал – те омерзительные сцены мне даже вспоминать было тошно, и обдумывать их было незачем: предательство остается предательством, каким бы причинами оно не оправдывалось.
Вместо этого я постоянно ловил себя на том, что вновь и вновь перебираю список участников той нашей единственной с Гением встречи на земле, пытаясь угадать, о ком он мог говорить с таким энтузиазмом, что не на шутку заразил им и меня. Зная его эксцентричность – это мог быть любой; рассуждая логически – не подходил никто. Одним словом, оставалось только ждать – благо, недолго.
Как выяснилось на следующий день, подготовился Гений более чем основательно. Он и раньше намекал мне, что придется слегка углубиться в историю земли, но увлекшись, очевидно, забыл добавить, что речь будет идти о ее предыстории.
Я имел о ней весьма поверхностное представление – как я уже упоминал, сама земля никогда меня особенно не интересовала – но даже мои скудные познания явно шли вразрез со всем, что я видел и слышал – на сей раз Гений сопровождал практически все картины своими комментариями.
Я всегда полагал, что земля развивалась постепенно – от низших форм жизни к высшим. Гений сначала завалил меня огромным количеством чертежей и эскизов различных ландшафтов: от пустынь до океанов и от горных массивов до джунглей между ними – и тут же продемонстрировал их воплощение в жизнь, из чего следовало, что все они и разрабатывались, и реализовывались примерно в одно время и параллельно.
Все эти места действительно казались настоящим туристическим раем – на любой вкус – и я только головой крутил, отгоняя дежавю: я нахожусь с офисе Марины и присутствую на презентации нового открытого ею направления – с показом самых выигрышных его видов и описанием его преимуществ перед обычными маршрутами.
Гений уже снова вернулся к эскизам – на сей раз представителей животного мира: как на земле, так и под водой и в воздухе. Некоторых из них я узнал – в частности, столь ненавистных мне собак, способных с легкостью выслеживать инвертированных ангелов, но, в целом, у меня сложилось впечатление, что фауна представлена на земле существенно большим количеством видов, чем содержали эскизы. Судя по всему, в реальной природе они начали адаптироваться к условиям жизни и мутировать, выйдя, не исключено, из-под контроля их создателя. Гений косвенно подтвердил мое предположение, бросив между делом, что некоторые животные были созданы просто из прихоти, и тут же досадливо крякнув, когда в его воспоминаниях, разворачивающихся в моем сознании, показался рой комаров.
Вот такой части в презентациях Марины никогда не было – она была абсолютно и совершенно равнодушна к любым животным, хотя описаниям особенно экзотических туров вовсе не помешало бы упоминание об опасностях, представляемых местной фауной.
Вскоре я отметил, что ни на одном эскизе – и, следовательно, и в реальной природе – мне до сих пор не попалось на глаза животное, хотя бы отдаленно напоминающее человекоподобную обезьяну, что вновь подрывало довольно распространенную на земле теорию эволюции. Другая же – не менее популярная там теория – утверждала, что первые люди были сотворены светлыми – и отброшены потом, как надоевшие игрушки, в сторону, когда их милосердные и любвеобильные создатели сочли их более недостойными своего внимания.
Не удержавшись, я спросил об этом Гения – мне эта теория всегда казалась ущербной, поскольку окажись она правдой, наши шансы отыскать среди потомства творений светлых хоть какие-то ростки живого сознания решительно свелись бы к нулю.
– Ни один проект не был создан той башней! – неожиданно резко ответил мне Гений. – Разумеется, первородные присутствовали и в этом – они всегда являлись неотъемлемой частью любого из них!
Если бы он не предупредил меня об этом, я бы – ни секунды не раздумывая – принял возникший в моем сознании эскиз за портрет типичного светлого. Мне был прекрасно знаком этот образ невинного херувима с глазами теленка – как бы противен он мне ни был, иногда приходилось принимать его, работая с особенно недалекими и экзальтированными представительницами человечества. И когда затем я мог, наконец, сбросить его – с невероятным облегчением и желанием лишний раз вымыть руки – вместе с ним меня всегда покидала еще одна из и так немногих иллюзий в отношении людей.
Честно говоря, мне уже не хотелось видеть изображение его подруги – согласно человеческой мифологии, она была ничуть не менее эфемерно-зефирно-жеманной.
Но Гений все же показал мне ее образ.
И я тут же потерял нить не только последней, а вообще любой мысли.
Это была точная копия Марины. Или, по крайней мере, настолько точная, насколько может передать карандашный набросок.
И тут же эта копия стала еще более точной – когда я увидел ее воплощение. Если бы это не было абсолютно невозможно, я бы руку дал на отсечение, что это была Марина в юности – еще более цветущая, чем та, которую я знал, но столь же свободная, бесстрашная, ослепляющая одним лукавым взглядом и легкой улыбкой и абсолютно уверенная в своей неотразимости.
Дальше картины начали мелькать одна за другой – короткими вспышками.
Марина в густой чаще леса.
Марина за сбором плодов с деревьев.
Марина в воде, увертливая, как рыба.
Марина над раненным зайцем.
Марина с занесенным копьем в руках.
Марина за плетением каких-то корзин.
Марина под ворохом звериных шкур.
Марина с младенцем на руках.
Марина, доющая лохматую козу.
Марина, лепящая из глины плошки.
Марина, ткущая что-то из козьей шерсти.
Марина, поддерживающая огонь в очаге.
Марина с двумя младенцами.
Марина с уже подросшими младенцами, уверенно управляющая своим хозяйством.
Вдруг у меня снова перехватило дыхание.
Возле Марины появилось еще одно создание – девочка была еще живее, еще привлекательнее и определенно являлась предметом всеобщего преклонения, вызвав в моей памяти образ моей несравненной дочери.
Глава 20.12
– Подождите! – остановил я Гения. – Это была первая женщина на земле?
– Да, это несомненно она, – произнес он так, словно это не я, а он сам только что впервые увидел эти картины.
– А почему она везде одна? – озвучил я давно сдерживаемое недоумение. – Куда подевался тот херувим?
– Если Вы о созданной для нее паре, – презрительно бросил он, – то Адам отказался следовать за ней в новый мир, он предпочел остаться здесь.
– Где здесь? – заподозрил я опровержение самой известной теории на земле.
– Как где? – несказанно удивился Гений. – Там, где мы с Вами сейчас находимся. Все пространство между нашими башнями было макетом того мира. Создание первородных всегда являлось последним этапом проекта и происходило именно в макете, после чего их перемещали в сам мир.
– Значит, история о древе познания, змее-искусителе и изгнании Адама с Евой из рая – очередная ложь светлых? – догадался я.
– Ну, древо там просто под руку попалось, – фыркнул Гений. – И образ змея спонтанно родился, но, в целом, все так и было. Еву создали второй парой для Адама, когда его первая ушла, и обращался он с ней довольно бесцеремонно. Возникла мысль открыть ей глаза на то, что жизнь может быть другой, она начала задавать вопросы – их с Адамом и вышвырнули именно туда, куда он и сам не хотел, и где ему никто не рад был. Хотя, в конечном итоге, сам того не желая, он сыграл в том мире важную роль.
Я усмехнулся про себя, в очередной раз подивившись вечной иллюзии человечества о том, что хорошо только там, где их нет. Они называют раем место, где нет погодных испытаний и стихийных бедствий, где никогда не наступает ночь и не жжет солнце, где не нужно строить себе жилье и трудом добывать себе еду – а это место оказывается всего лишь прототипом их собственного мира, в котором можно как раз жить полной жизнью: творить, добиваться побед, преодолевать трудности, растить детей …
– Простите великодушно за бестактность, – выпалил я, не успев вовремя остановиться, – но если та женщина ушла на землю одна, то … еще раз прошу прощения … откуда младенцы?
– Вы уже знаете, – помолчав, решил он пропустить мимо ушей мою не нарочитую грубость, – что каждый проект разрабатывался под вполне определенного владельца. Этот мир я создал лично для себя – и создал ее как самую лучшую его часть. Когда она ушла в него, я последовал за ней.
– Это была Ваша женщина?! – окончательно отказали у меня тормоза.
– Почему была? – озадаченно отозвался он.
– Нет, я прекрасно Вас понимаю! – бросился я исправлять свою невольную оплошность. – С Мариной – по необъяснимому генетическому капризу – они похожи, как две капли воды, но, согласитесь, с тех событий прошло несколько тысячелетий …
– Поначалу и у меня были сомнения, – оценил он мое усилие, – но теперь у меня есть уже почти все неопровержимые доказательства, что это она – собранные, между прочим, нашими светлыми соратниками.
У меня опять голова кругом пошла. Истребление миров лишь усилило мое отвращение к светлоликим лжецам, предательство нашего главы потрясло меня, но такое откровение у меня в сознании просто не укладывалось. Впрочем, я немедленно взял себя в руки – увидев неожиданно открывшийся шанс.
– Если Вы уже уверены, – ухватился я за него обеими руками, – отчего же Вы не вернулись на землю? У Вас же есть такая возможность! Давайте отправимся туда прямо сейчас – я сочту за честь составить Вам компанию!
– Она меня не помнит, – охладил мой пыл Гений тоном, не допускающим сомнений.
Я не успел бы их озвучить, даже если бы они у меня возникли. Перед моим мысленным взором вспыхнула еще одна картина, в центре которой снова оказалась копия Марины – только бледная, истрепанная, раздавленная. Она вздрагивала и съеживалась, жмурилась и мучительно морщилась от страха – при каждом слове стоящего перед ней … несомненно светлого.
– Ее лишили памяти, – глухо донеслось до меня одновременно с исчезновением ужасающей сцены, вновь поднявшей на дыбы всю мою ненависть к правящим палачам, скрывающимся под светлым ликом и белоснежными одеждами, которые они являют миру, чтобы ослепить его.
– Почему Вы ее оттуда не забрали? – процедил я сквозь зубы. – Почему Вы не вернули ей память? Случай с Татьяной показал, что это вполне возможно! А у Марины уже давно начали старые воспоминания мелькать!
– Это два совершенно разных вопроса! – не менее резко ответил Гений – и я не был уверен, что мне. – Что касается первого, то наши предусмотрительные оппоненты назначили ей – в отличие от всех других обитателей моего мира – бесконечное число жизненных циклов: она никогда не сможет его покинуть.
Я представил себе свою дочь, приговоренную к вечному пребыванию на земле – при том, что у меня, тоже навсегда, отобрали доступ на нее. По спине у меня пробежал холодок – но не ужаса или отчаяния, а полной, безграничной и безудержной решимости вернуться туда. Любой ценой.
– Что же до Вашего второго вопроса, – продолжал тем временем Гений, – то Вы говорите, что к ней уже начали возвращаться старые воспоминания – рада ли она им? У нее за спиной уже тысяча жизней, и в каждой к ней был приставлен хранитель, контролирующий каждый ее шаг, каждую ее мысль. И вопреки – или благодаря этому – в каждой ее жизни происходил несчастный случай, который обрывал ее жизнь раньше срока и давал нашим оппонентам возможность заставить ее всякий раз начинать все заново – наши светлые соратники нашли этому все необходимые подтверждения. Вы хотите, чтобы она все это вспомнила – или будем фильтровать, подавляя части ее сознания по своему усмотрению?
Я снова поежился, вспомнив Марину после ее аварии. Земные доктора не питали особых надежд на ее выздоровление – что устраивало и карающий меч, и меня в качестве финальной стадии нашего с ним состязания за нее. Почему-то только вечно бестолковый и расхлябанный хранитель Татьяны взвился на дыбы, чтобы не дать исчезнуть источнику своего постоянного раздражения – буквально взяв всех вокруг за горло и даже оставив на время без присмотра свою пассию.
Положа руку на сердце, мне вовсе не хотелось, чтобы Марина когда-нибудь узнала о той моей минутной слабости. Но о редактировании ее памяти даже вскользь задумываться мог только полный изувер – это было куда страшнее ее полного подавления. Сознание не терпит пустоты, и не восстановленные его части тут же заполняются плодами воображения – и не исключено, что вовсе не безобидными. Именно по этой причине я настоял на своем участии в создании сборника воспоминаний для Татьяны – чтобы светлые не выставили потом мое присутствие в ее жизни в выгодном исключительно для них свете.
– Что же Вы собираетесь делать? – нехотя признал я правоту Гения, вспомнив, сколько времени и сил понадобилось нам всем тогда, чтобы воссоздать всего одну человеческую жизнь.
– А вот на этот вопрос ответ мне дал наш дорогой Анатолий! – добродушно хмыкнул Гений. – Причем, уже давно. Несмотря на всю кажущуюся хаотичность и непоследовательность его мыслей и поступков, самым главным в нем является то, что он никогда не сдается. Не потому, что считает это правильным, не потому, что видит в этом какую-то пользу – он даже не задумывается, что можно поступить иначе.
– Будучи полностью согласным с первой частью Вашего определения, – сдержанно заметил я, – я все же не совсем понимаю, при чем здесь все остальное.
– Передавая ему вашу восхитительную летопись, – задумчиво, словно перебирая в памяти давние события, проговорил Гений, – и, разумеется, предварительно ознакомившись с ней – я считаю тот день началом своего пробуждения от долгого летаргического сна – я как-то спросил у него, как он намерен поступить, если эта таблетка памяти не окажет на нашу дорогую Татьяну желаемого воздействия. Никогда не забуду, с каким удивлением он глянул на меня в ответ – добавив, что тогда он просто заново завоюет ее. Позволю себе предположить без излишней скромности, что и мне такое по плечу – особенно сейчас, когда … хотел сказать, я нашел ее, но на самом деле она нашла меня, и отнюдь не без посторонней помощи. Ее появление на той встрече стало для меня полной неожиданностью – первое время я следил за каждым ее жизненным циклом, но потом обитателей в моем мире стало так много, что я потерял ее след и даже надежду когда-либо снова увидеть ее. Но она там оказалась – что окончательно убедило меня в том, что мы все же обрели самого нужного, самого надежного и самого верного союзника.
– Вы обещали мне показать его, – напомнил я ему.
– А я это уже сделал! – довольно хохотнул он. – Это – мой мир. Возможно, Вы обратили внимание на его отличия от других, но он абсолютно уникален и неповторим во всем. Он является результатом мечты, средоточием жизнелюбия, примером непокорности – и потому объектом ненависти наших оппонентов. Вы уже видели трагедию других миров, но самый первый удар был нанесен по моему.
Перед моих мысленным взором вдруг вздыбилась стена темной, как ночь, воды, несущейся на меня со свирепой яростью. Я невольно отшатнулся, но она уже ударила мне в лицо – и я потерял способность дышать, видеть, слышать, даже ощущать себя в пространстве. Потом, также внезапно, она оказалась позади меня – качающейся перед глазами картиной – и я понял, что она не достигла своей цели.
– Он устоял, – подтвердил Гений мою догадку, – и возродился, и даже укрыл от преследований тех, кому удалось спастись из других миров. Но не меня. Когда я проиграл, он не стал изливать на меня сочувствие и жалость – он меня выгнал, пока я не найду способ объединить ту нашу гантельку в исходный круг сосуществования противоположностей. И сейчас, когда ключ от этой загадки у меня в руках, он даже создал все необходимые обстоятельства, чтобы дать мне шанс решить ее, наконец.
– Какие обстоятельства? – снова потерял я нить разговора.
– Не будем торопиться! – дразняще не дал он мне поднять ее. – Следующий участок нашего пути к истине потребует от Вас еще больше сил, поэтому я оставляю Вас не отдыхать, а набираться их.
