Текст книги "Ангел-мечтатель (СИ)"

Автор книги: Ирина Буря

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 108 страниц)

Глава 14. И в манифесте вспыхнуло свободы…

Лилит приняла известие о нежданных соседях спокойно.

Даже дружелюбно.

Даже чрезмерно дружелюбно, с точки зрения Первого.

Его точка зрения оказалась довольно весомой – она буквально придавила его к земле тяжким грузом сомнений.

– Зачем он тебе? – хрипло каркнул он из-под этого груза.

– Причем здесь он? – Лилит глянула на него с таким удивлением, что Первый тут же воспрял духом, небрежно отбросившим все тяжкие сомнения.

Не надолго.

Оказалось, что Лилит просто не терпится познакомиться с Евой.

– Зачем? – ограничился Первый более коротким вопросом – для большей внятности.

Лилит еще выше вскинула брови – уже в полном недоумении – и Первый мысленно похвалил свой воспрявший дух за глубокую проницательность – ну конечно, что еще могло двигать его лучшим творением, как не вечно восхищающее его любопытство?

Очень многое, как выяснилось.

Вот могла бы – как раньше – только вскинутыми бровями и изумленным взглядом ответить.

Но Лилит уже освоила связную речь в присущем ей совершенстве – и Первый преисполнился гордостью за созданный им шедевр.

Пока до него не дошел смысл произносимой шедевром речи.

Первый слишком часто исчезает.

Да, Лилит понимает, что он уходит по делам, но она все время остается одна.

Да, конечно, у нее тоже много, что делать, но с Малышом и их зверьками особенно не поговоришь и помощи от них ждать особенно не приходится.

Да, вне всякого сомнения, когда Первый возвращается, он очень старается ей помочь – но он всегда такой уставший, что за ним все, как правило, приходится переделывать, и времени не остается, чтобы хоть парой слов перекинуться.

Нет, Лилит вовсе не жалуется, но ей бы хотелось – хоть изредка – общаться с кем-то, кто знает толк в заботах по хозяйству и с кем можно обсудить их без многословных обсуждений, о чем идет речь.

И потом, Лилит никогда его раньше ни о чем не просила, так что один раз – сейчас – вполне может это сделать.

С последним утверждением Первый готов был поспорить – даже очень горячо – но в целом, возразить ему было нечего.

Пришлось собираться в дорогу.

Долго и тщательно.

В конце концов, путь предстоял не близкий – нужно было уговорить скакуна и его подругу повезти их.

И ледяная пустыня хоть и ослабила уже свой напор, но совсем еще не отступила – нужно было позаботиться о меховых покровах.

И помочь Лилит выбрать самые пушистые и привлекательные из них – чтобы с первого взгляда произвести на новых соседей самое благоприятное впечатление.

И облачить в такие же Малыша – совершенно не привыкшего к ним и оттого брыкающегося изо всех сил.

И настойчиво интересоваться мнением Лилит по каждому пункту приготовлений – чтобы показать ей, что заговори она об этом раньше, недостаток общения можно было давно восполнить.

А вовсе не потому, что Первый просто затягивал сборы – идея тесных контактов с изгнанными из макета ему все еще категорически не нравилась.

И как же он оказался прав!

В комфорте их новой среды обитания у теплого водоема Лилит снова поправилась, похорошела и засветилась каким-то внутренним светом – но укутанная в кучу меховых покровов, да еще и с Малышом впридачу, смогла взобраться на подругу скакуна только с помощью Первого, да и то не с первого раза.

Под двойным весом подруга скакуна наотрез отказалась перемещаться быстрее, чем мерным шагом, скакун тут же усмирил и свою прыть – в результате, путь занял у них куда больше времени, чем если бы Первый проделал его сам.

Даже пешком, а не на скакуне.

Не говоря уже о полете.

Он бы только обрадовался этому обстоятельству, если бы Лилит не ерзала всю дорогу, пытаясь найти более удобное положение и постоянно спрашивая Первого, сколько им еще осталось.

Когда Первый, наконец, указал ей на проступившую в уже посеревшей белизне ледяной пустыни растительность имитации макета, Лилит перекинула ногу через спину подруги скакуна и неловко сползла с нее на землю.

– Дальше ногами, а то я их уже не чувствую, – решительно заявила она в ответ на удивленное восклицание Первого.

Скакуна с его подругой пришлось там и оставить – на онемевших ногах Лилит могла оступиться или поскользнуться, и Первому нужно было страховать каждый ее шаг.

Их последние полсотни по уже подтаявшему и вязкому снежному настилу дались Лилит ничуть не легче – но даже запыхавшись и спотыкаясь, она только крепче прижимала к себе Малыша и категорически отказывалась дать Первому понести его.

И зачем было только что говорить ему об отсутствии помощи в его стороны?

Когда они зашли в имитацию макета, стало проще – но не намного. Земля там была, конечно, понадежнее, но Лилит вовсе перестала смотреть под ноги, вертя головой во все стороны и разглядывая – с легкой улыбкой узнавания – старые места.

Как будто что-то могло измениться в имитации созданного Первым и утвержденного Творцом макета.

Наконец, они добрались до его центральной поляны, и Первый даже головой потряс – на мгновение ему показалось, что они с Лилит каким-то образом очутились в самом макете, а не в его подобии.

На земле, у водоема, возлежал в своей обычной позе Адам, и рядом с ним на коленях стояла Ева, протягивая ему небольшую горку плодов, которую он рассматривал со скептической гримасой на физиономии.

Сколько раз наблюдал Первый точно такую же сцену в макете, и даже там она казалась ему отвратительной, но в его настоящем мире …

– Привет! – отдуваясь и с легкой хрипотцой, произнесла рядом с ним Лилит.

Адам вскочил, как ужаленный, выпучив на нее глаза и яростно отшвырнув протянутые ему плоды.

– Демоны! – завопил он, и тут же обрушился на Еву, брызгая во все стороны слюной: – Вот они, плоды твоих деяний!

Ева тут же распласталась на земле, уткнув в нее лицо и закрыв голову руками – настолько привычным движением, что сразу было видно, что сделала она это далеко не в первый раз.

– Да что ты кричишь-то? – снова подала голос Лилит, сбросив с головы меховые покровы и встряхнув копной взлохмаченных волос. – Это же я! Мы познакомиться пришли …

– Изыди, неверная! – ткнул в нее пальцем Адам. – Не совратишь меня более! Вижу теперь твою истинную суть! Изыди во мрак, где тебе место!

Голос у него сорвался, вторая рука ринулась вперед, вслед за первой, пальцы скрючились в захватническом жесте, и он подался вперед, не сводя с Лилит остекленевших глаз.

Первый шагнул вперед, издав неожиданный для себя рык и швырнув – без каких-либо раздумий – в сознание Адама уже однажды усмиривший того образ дикого зверя с раздутыми от бешенства ноздрями и полыхающими яростным огнем глазами.

Адам отшатнулся и рухнул на колени, прижав кулаки к груди и закинув к небу лицо.

– Ты был прав, Господин! – завыл он куда-то вверх, истово ударяя себя то одним, то другим кулаком в грудь. – Прав, как всегда! Пришли демоны, чтобы испытать меня! Но не усомнить им меня в твоей истине! Я тверд в своей вере в нее – был, есть и всегда буду!

И где это он так болтать насобачился? – мелькнула в голове Первого совершенно неуместная мысль, и тут же любопытство исследователя взяло над ним верх. Уже проникнув в сознание своего, в конце концов, творения – бессознательно, ради защиты Лилит – он не смог удержаться, чтобы не осмотреться там повнимательнее.

Представшая его мысленному взору картина… вернее, несколько картин, по кругу сменяющих друг друга в сознании Адама, одновременно и удивили Первого, и не очень.

Нет, Адам вовсе не научился связно излагать свои мысли – он просто повторял слово в слово фразы, которые в каждой мысленной сцене вбивал ему в голову Второй.

В самих этих фразах тоже ничего особо нового не было – Второй сам озвучил ему вынесенный Адаму с Евой вердикт: знание о мире Первого, переданное им Еву – испытание, интерес к этому миру, не одобренный высшей силой – преступление, изгнание из макета в этот мир – наказание за него. И очищение лежит в отрицании любых преимуществ этого мира над идеальным совершенством макета и царящей в нем высшей воли.

Но какие-то зачатки воображения у Второго все же обнаружились – в каждой сцене он сопровождал все свои слова образами.

Глава 14.1

Сам он представал перед Адамом сияющим воплощением справедливости и милосердия – с его тошнотворно благочестивым обликом это было совсем не трудно. А вот в отношении Первого краски он сгустил основательно – щедро добавил резкости, мрачности и даже явной угрозы, способных оттолкнуть кого угодно от и так не самого привлекательного образа своего вечного соперника.

И ведь Творцу не докажешь, что сознание первородного подверглось чужому воздействию – Второй просто примет привычную позу оскорбленной невинности и заявит, что это собственное видение первородных сложившейся ситуации.

А может, почаще являть Адаму это видение, чтобы он раз за разом вопил о своей верности Второму – еще и избивая себя при этом кулаками в грудь, жаль, что не по голове! – тогда и заберут его из мира Первого поскорее?

Но покосившись на лежащую ничком на земле Еву, он передумал – так, глядишь, после очередного явления и останется навсегда мокрицей распластанной. Такой судьбы Первый не желал даже не своему творению.

– Пошли отсюда, – повернулся он к Лилит, и – к его огромному удивлению – она последовала за ним без единого слова возражения.

Обратный путь не показался Первому долгим – ему пришлось объяснять Лилит, что произошло. И очень тщательно подбирать для этого слова.

В конечном счете, он ограничился версией, согласно которой этот мир создавался как для нее, так и для Адама, и поскольку она ушла в него раньше назначенного срока, то Адаму внушили, что она решила забрать этот мир только для себя и лишить Адама каких-либо прав на него – что автоматически сделало ее его врагом.

– Очень на него похоже, – поджала губы Лилит, и спросила, непонятно о ком: – Им, что, места здесь мало?

– Места всем хватит, – уверил ее Первый, вновь загоревшись идеей перемещения в ту часть планеты, которую создал, словно в пику ему, его строптивый мир. – Хотя я думаю, что лучше нам с ними больше не встречаться – ты же сама видела, что его уже не переубедишь.

– Но ведь ему же здесь не нравится, – задумчиво покачала головой Лилит. – Это сразу же видно. Почему его не оставили там, где он был?

– Он создавался для этого мира так же, как мир создавался для него, – нехотя признался Первый, вспомнив с досадой начало своего проекта – сейчас оно показалось ему очень давней историей. – Когда подходит срок, обитатели мира должны в него отправляться.

– Неправильно это – отправлять кого-то туда, где ему все не по душе, – уверенно бросила ему Лилит.

– Так он уже и попросился в другой мир, – снова принялся Первый лавировать между правдой и приемлемой для Лилит версией. – Но такой мир еще создать нужно, подготовить в нем все … А что до неправильно, – спохватился он, увидев в загоревшихся глазах Лилит куда более детальные расспросы, – то это как тело – ты же не выбираешь, в каком рождаться. И так и живешь с ним всю жизнь, нравится – не нравится.

– И что не так с моим телом? – глянула на него с острой обидой Лилит.

– С твоим – все просто прекрасно! – с облегчением перевел дух Первый. – Это я для примера сказал.

Весь остаток пути Лилит провела в нахмуренном молчании.

И когда они вернулись к теплому водоему, лишь сменила меховые покровы на более легкие, но также плотно скрывающие ее фигуру.

И все время старалась держаться на некотором расстоянии от Первого.

Он же дал себе торжественное обещание сократить свои отлучки до абсолютно необходимых, а все остальное время оставаться рядом с Лилит.

Чтобы взять на себя львиную долю ее забот.

И освободить ей время для отдыха.

И наполнить это свободное время полноценным общением.

Чтобы она и дальше совершенствовалась в словесном искусстве.

А вовсе не потому, что она его упрекнула в постоянном отсутствии.

Но почему у него в руках все билось и ломалось?!

И почему Лилит все время требовалось что-то, за чем нужно было отправляться в дальний – даже в полете – путь?

И почему ледяная пустыня начала вдруг стремительно отступать именно в тот момент, когда он принял твердое решение проводить все время с Лилит?

Сначала Первый усмотрел в этом очередную каверзу своего капризного мира.

С каждым его полетом окрестности их с Лилит пристанища становились все ярче и многоцветнее, покрывались знакомой буйной растительностью и наполнялись оживленными звуками.

На глаза ему попадалось все больше зверьков, уже облачившихся в еще более пушистые и даже с виду более мягкие покровы – и после долгого заточения возле теплого источника у Первого просто руки чесались поохотиться.

Но он всякий раз вспоминал о своем твердом слове отлучаться только на самое необходимое время. А потом – помогало не всегда – напоминал себе о том, что разбрасывать своим словом не привык.

И не важно, что славился он этой своей привычкой в своей башне.

Очень гордый своей стойкостью, он возвращался к Лилит и – чтобы компенсировать свое отсутствие – детально описывал ей все увиденное.

Сначала она загорелась своим обычным интересом, но затем – от рассказа к рассказу – все больше хмурилась, отворачивалась и куталась в свои покровы – не меховые, конечно, возле неизменно теплового водоема, а сплетенные ею из шерсти козы, но такие же бесформенные.

Ничего не понимаю, подумал Первый, то ей говорить не с кем было, а теперь даже слушать не хочет …

Оказалось, не только подумал.

– Я не просто слушать, я сама все это видеть хочу! – запальчиво возразила его мысли Лилит, сверкнув, наконец, глазами.

– Так поехали вместе! – с облегчением рассмеялся Первый, и кивнул в сторону скакуна и его подруги. – Вон и эти уже застоялись. И Малыша с собой возьмем – там уже совсем тепло.

К его огромному удивлению Лилит тут же сникла.

– Не поеду, – буркнула она, наклонив голову, и категорически отказалась, объяснять, почему.

Первый снова насторожился: а что, если его мир решил нанести ему совершенно неожиданный и особо изощренный удар, вселив в Лилит свой своенравный дух?

Куда он вообще подевался?

И как вернуть прежнюю, всегда бурлящую полнотой жизни, Лилит?

Решение пришло сразу – чего не скажешь о решимости Первого его осуществить.

Последнюю ему пришлось собирать по крупицам воспоминаний о своих вечных спорах с Творцом по поводу размеров свободы, предоставляемой создателем своему созданию.

Признав чуть большую, чем раньше, правоту Творца, Первый отправился к коварному водоему.

Уж там-то его мир всегда встречал его во всеоружии.

И не случайно именно там он припрятал самую любимую пищу Лилит.

Пернатые, правда, с наступлением ледяной пустыни улетели в ту часть планеты, которую мир создал сам, согласно своему пониманию красоты и гармонии – может, и он вместе с ними туда подался?

Значит, одно из двух: либо его мир решил отделиться от него бескрайними водными просторами, забрав с собой, из последней вредности, источник лакомства Лилит – и тогда Первому больше не придется оглядываться на каждом шагу; либо и мир, и пернатые вернулись – а с ними и жизнь в привычное русло – и тогда Первого снова ждет кровавая стычка, конечно, зато в этот раз он сможет накормить Лилит не только одними рассказами.

Пернатые оказались на месте – с виду даже в больших количествах.

И яиц Первый набрал полную корзину – даже не скрываясь при этом среди высоких стеблей у коварного водоема.

И никто на него не напал: ни крылатый хищник, обычно пикирующий с неба на любой движущийся объект; ни летучий эскадрон мира, обычно вгрызающийся в даже совершенно неподвижного Первого.

Он уже совсем занервничал от такого миролюбия своего творения.

И обнаружил его причину буквально через пару дней – когда решил наведаться к Адаму и Еве, чтобы проверить, не пришла ли и им в голову мысль расширить среду своего обитания.

Как бы ни пришлось еще одно заграждение строить, с содроганием подумал он.

Судя по всему, неприязнь Адама к миру, в который его отправили, заметила не только Лилит, но и сам мир. И если он и отвлекся от Первого, то только для того, чтобы перенести свое изощренно зловредное внимание на своих новых обитателей.

Адам с Евой действительно решили слегка расширить зону своего обитания – исключительно на комфортное для Адама расстояние. Которое мир методично принялся делать как можно менее комфортным.

Увесистые шишки, которые прежде грозно нависали над Первым, на Адама падали – не в темя, чтобы нанести непоправимый ущерб, а по касательной, чтобы максимально оцарапать его благонравную физиономию.

Густая свежая трава сплеталась вокруг его ног, заставляя его спотыкаться и растягиваться на земле – не на каждом шагу, а исключительно в тех местах, где под травой скрывался отнюдь не гладкий булыжник.

Плоды никуда с деревьев не делись, но сосредоточились на самых верхних их ветках – карабкаться на деревья Адаму и в голову не пришло, а каждая палка, которой он пытался сбить плоды, превращалась в бумеранг, аккуратно облетающий намеченную цель и возвращающийся – острием вперед – прямо к Адаму.

Вся клыкастая живность выходила из зарослей ему навстречу – с предупреждающим рыком и вздыбленной на загривке шерстью, и даже ушастые взвивались в воздух прямо у него из-под ног, заставляя его отшатываться прямо на ближайшее дерево с особо шершавой корой.

Когда же Адам останавливался, чтобы ополоснуться в водоеме, которых растаявший снежный покров образовал множество, то чуть ли не в каждом обнаруживались крохотные, бесформенные и скользкие существа, которые облепляли все тело Адама, впиваясь в него – отрывать их приходилось с силой и кусками кожи, еще долго потом сочащейся кровью.

Глава 14.2

Даже если бы Первый не был абсолютно уверен в том, что ничего подобного не создавал, то – вспомнив кровожадный летучий эскадрон своего мира – без малейшего сомнения отнес бы эти существа к творениям своего мира.

Он даже немного расчувствовался: вот так вкладываешь все свои силы и время … да что там, всего себя в создание ни на что не похожего объекта – и он потом проявляет чудеса изобретательности, чтобы избавить своего создателя от досадной помехи в жизни.

Тут уже не помогало напоминание ни о своем слове, ни о его твердости – наблюдать за тем, с каким вдохновением создавал его мир испытания не ему, а куда более заслуживающему их Адаму, было чистейшим удовольствием.

Которое продлилось недолго.

Вернувшись однажды к Лилит в самом лучшем расположении духа, он застал картину, от которой у него мурашки по спине побежали – ему даже померещилось, что он во времени промахнулся.

Лилит снова сидела прямо у теплого водоема.

С Малышом в руках.

Причем, таким же, каким Первый увидел его в прошлый раз.

Нет, все же немного покрупнее.

– Малыш, – озадаченно склонил он голову к плечу – даже беглый осмотр убедил его в неизменной точности его памяти.

– Нет, Крепыш, – не терпящим возражения тоном возразила ему Лилит.

И не менее твердо добавила, что отныне Малыш будет нуждаться в его неотступном внимании, поскольку все ее время будет занято Крепышом.

Очень скоро Первому показалось, что он действительно совершил путешествие во времени – Малыш загонял его так, как это удавалось лишь его миру на самой заре их знакомства.

Во-первых, он уже начал бегать – причем, в направлении исключительно от Первого, и размеры позволяли ему скрываться из вида среди вновь буйной растительности буквально через пару шагов.

Первому же приходилось заглядывать под каждый куст в радиусе доброго их десятка, поскольку уже научившись бегать, Малыш еще не разучился ползать.

Во-вторых, он категорически отказывался есть питательную животную пищу – точь-в-точь, как Лилит в самом начале – и постоянно требовал только самые сочные плоды.

В результате, Первому приходилось впихивать животную пищу в них – причем, измельчив ее перед этим, чтобы Малыш ее не заметил.

В-третьих, он изъяснялся какими-то нечленораздельными звуками – еще хуже, чем Лилит до встречи с Первым – и очень злился, когда Первый начинал его переспрашивать.

Чтобы уши от этого крика не закладывало, Первому приходилось постоянно консультироваться с Лилит. Она почему-то не только прекрасно понимала Малыша, но и отвечала ему в том же шипящем, свистящем и чмокающем стиле.

Первый же категорически отказался от такой деградации в процессе развития и упорно продолжал разговаривать с Малышом развернутыми и лексически богатыми фразами – при этом, тот внимательно слушал его и довольно адекватно реагировал.

Большей частью.

Кроме того, Малыш отлично ладил со всей их живностью – снова так же, как Лилит – сколько он ни таскал их за уши и хвосты, ни один из ни зубами на него не клацнул, ни рогом не боднул.

Первый, правда, считал своим долгом – на всякий случай – находиться рядом, всем своим видом демонстрируя мыслимые и немыслимые кары любому возмутившемуся чрезмерным дружелюбием Малыша.

Но такая терпимость к нему всей живности навела Первого на заманчивую мысль.

В конце концов, развития требовала не только речь Малыша – пора было расширять его кругозор.

Что вполне соответствовало обещанию Первого покидать Лилит только в случае жизненно важной необходимости.

Он отправился с Малышом на прогулку по окрестностям. На скакуне, чтобы не застревать у каждого куста в его поисках.

Сначала Малыш таращился во все стороны, приоткрыв рот – но все же любопытство Лилит передалось ему в крайне урезанном виде, и скоро он потерял интерес ко всему многообразию цветов, звуков и запахов вокруг себя, начал ерзать, прятать лицо на груди Первого и тыкать пальцем ему за спину.

Пришлось возвращаться – пока снова уши не заложило.

Вторая прогулка оказалась еще короче.

Все последующие Первый совершил один.

Когда Малыш засыпал днем.

Поэтому были они очень непродолжительными – даже без скакуна, в полете – только чтобы дух себе поднять видом испытаний Адама.

Тогда-то он и узнал, что у того с Евой свой Малыш появился.

И пришлось Первому не наслаждаться деяниями своего мира, а снова с ним ругаться.

Так же, как и сам Первый, Адам перестал отлучаться из имитации макета – но вовсе не для того, чтобы проводить больше времени с Евой.

По всей видимости, он либо решил, что перенес уже достаточное количество испытаний, либо счел пищу недостаточной за них платой. При этом, от самой пищи он, конечно же, не отказался – и ежедневно отсылал за ней Еву.

С их Малышом.

Сначала Первый думал, что она – прямо, как Лилит – просто не может выпустить из рук крохотное создание, но однажды застал в имитации макета сцену, в которой Ева робко протягивала его Адаму, бормоча, что без него она справится быстрее – в ответ на что Адам резко оттолкнул протянутую ему ношу.

– Чужой – убери прочь! – прошипел он сквозь зубы.

Какое странное имя, удивленно вскинул брови Первый.

С занятыми младенцем руками Ева действительно не могла много плодов собрать, и мало того, что ей за ними много раз ходить приходилось, так они все еще вдруг оказались спрятанными в густой листве деревьев – спасибо, хоть мир их прямо ей на голову не сбрасывал!

Ну, ты вообще озверел! – возмутился Первый, мысленно обращаясь к нему. С этим трутнем я еще понимаю – и даже всецело одобряю! – но ее-то за что?

Мир оставался непреклонен: когда Первый взлетел на ближайшее дерево и потряс его ветви, плоды держались на них, как приклеенные. Когда же он начал срывать их и бросать на землю, они тут же раскатывались в разные стороны, скрываясь в густой траве.

Из зарослей показалась Ева, крепко прижимая к себе своего детеныша и оглядываясь по сторонам с выражением полного отчаяния на лице.

И что ты творишь? – продолжил Первый все также мысленно. Я ведь ей рассказывал о тебе, и ты ей понравился – слово даю! – это ей потом с три короба наврали. Ты хочешь доказать ей, что они были правы?

С десяток плодов выкатилось из травы прямо под ноги Еве – она ахнула, схватила, сколько в руку вместилось, и стремглав бросилась назад.

Остальные плоды тут же снова буквально сдуло назад в их укрытия.

Ну, ты же видишь, как у них все устроено! – усилил Первый мысленный нажим. Я этого тоже не понимаю, но лишать его пищи – сначала она с голоду умрет. А с детенышем ее что будет? Он тебе что сделал?

Спустя несколько минут полной тишины – даже ни один листик не шелохнулся, и все пернатые вдруг онемели – один плод рядом с Первым оторвался от ветки и медленно, словно неохотно, спланировал на землю.

Потом другой.

А потом они посыпались градом.

Первый благоразумно взлетел над деревом.

Через некоторое время выяснилось, что достучаться до милосердия мира оказалось проще – как ни трудно было Первому в это поверить – чем откопать хоть какие-то зачатки сообразительности в Еве.

Особенно на фоне изобретательности Лилит – давно уже ставшей неотъемлемой частью их жизни, в которой большинство ежедневных проблем решалось еще до того, как он успевал их даже заметить.

Ева же так и носилась со своим скудным уловом десятки, если не сотни раз в день.

Даже не подумав сложить его в подол своих покровов.

Даже не глянув на плетеную корзинку, которую Первый стащил из их с Лилит пристанища и поместил прямо на пути Евы.

Даже не догадавшись принести ее, наполненную плодами самим Первым, назад за новой добычей.

А чего, собственно, от нее ждать, – крякнул про себя Первый с досадой, – если она – копия Адама, образ которого он сам недостаточно проработал еще тогда, давным-давно, в своей башне.

О последней, кстати, Первый не раз вспоминал все это время.

Но вовсе не по своей воле.

Первый вызов мысленной связи пришел сразу после их с Лилит единственной попытки познакомиться с новыми соседями – он отбросил его, старательно и многословно отвлекая Лилит от гнетущего впечатления.

Следующий ворвался в его сознание, как только он добрался до коварного водоема – об ответе не могло быть и речи, поскольку все его внимание было сосредоточено на отражении ожидаемой, хотя так и не последовавшей, атаки мира.

Затем запрос поступил, когда Малыш нырнул под особо колючий кустарник – и он доставал его оттуда, приняв все шипы на себя.

Еще один сигнал застал его в куда более неподходящий момент – он долго сидел в засаде, ожидая, пока Лилит отвернется, и, схватив ту самую плетеную корзинку для Евы, как раз отползал с ней за пределы видимости Лилит.

Но внеся в жизнь Евы некое подобие цивилизованности, он почувствовал себя в полном праве вернуться – на короткое время дневного сна Малыша – к своей давней привычке просто парить над своим миром, наслаждаясь его разнообразием и гармонией.

На всякий случай в невидимом состоянии, чтобы мир не оскорбился тем, что за ним подглядывают.

Тогда-то и настиг его очередной вызов.