Текст книги "Ангел-мечтатель (СИ)"
Автор книги: Ирина Буря
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 108 страниц)
Глава 9.10
На объяснения времени не было – Первый отчетливо вспомнил острую, режущую боль в руках, когда он пытался ухватиться за кромку льда на реке.
Подхватив Лилит на руки, он полетел к живительному теплу – совсем невысоко над землей, чтобы Лилит не заметила, как он передвигается.
Мог бы и не стараться – она все также жмурилась, время от времени болезненно морщась и крепко сжимая губы. Плюнув на осторожность, он прибавил скорость и переключил все свое внимание на выскакивающие из темноты деревья.
Глаза у Лилит распахнулись, когда он опустил ее на берег источника живительного тепла. Пару минут она водила ими по сторонам в немом изумлении, потом вдруг резко откинулась назад, вытянувшись на земле с мучительным стоном. Да, у Первого тоже словно иголки во все тело вонзились, когда он в первый раз начал здесь оттаивать. Он протянул руку, чтобы растереть ее …
– Уйди. Приведи всех. Замерзнут, – вытолкнула она из себя отрывисто – в перерывах между короткими резкими вдохами.
Она была права. Первый понятия не имел, какое влияние оказал или еще окажет мир на относительно недолгий, согласно его проекта, холодный период – и в этом свете их живность приобретала ключевое, жизненно важное значение.
Он полетел назад. Но не к их с Лилит бывшему месту обитания, а к оставшимся далеко вверху по реке стволам, возле которых он свалил в кучу срубленные с них ветви. Из которых он построит временную ограду для живности. Чтобы та не разбежалась в тепле за пищей, пока он остальных переносить будет. Ее уже столько развелось, что за один раз он точно не справится.
Одним словом, об отдыхе в эту ночь и речи быть не могло.
Временная ограда для живности требовалась большая, и он решил сплавить все ветви вместе с оставшимися стволами – вместо того, чтобы несколько раз летать за ними. Лилит скоро окончательно придет в себя – и с нее вполне станется отправиться на обследование новой территории. Куда вполне могли забрести крупные звери, точно также привлеченные теплом. Вроде тех, с богатыми украшениями на головах. Особенно, если им мир дорогу укажет.
Первый поежился, сидя на новом помосте, медленно ползущем вниз по реке. В его вынужденном безделий холод снова начал вгрызаться ему под кожу. А тут еще и помост – больший первого – постоянно тыкался в лед, тормозя и так еле заметное движение. После очередного удара Первый не выдержал, схватил ветку покрепче и принялся отталкиваться ею от кромки льда, направляя помост в сторону от него.
И обнаружил, что не только помост существенно прибавил ходу, но и сам он начал согреваться от резких ритмичных движений.
Проплывая мимо оставленной на старом месте живности, он успел разглядеть, что они все сбились в тесную кучу, согревая друг друга. Ничего, успокоил он то ли себя, то ли их, совсем немного осталось.
Лед закончился дальше, чем в прошлый раз – махина первого помоста у деревьев не оставила в этом ни малейшего сомнения – но он пристал к берегу еще ниже. Этот помост ему едва удалось наполовину из воды вытащить, но даже с одним стволом на плече лучше было сократить путь к их новому пристанищу.
Проверить свои расчеты он решил все же налегке, с одной только охапкой ветвей в руках и в полете. Чтобы быстрее до Лилит добраться и не испугать ее грохотом, если мир ему с его ношей решит подножку поставить.
Лилит его появления вообще не заметила. Она уже определенно полностью отошла – сидя на самом берегу водоема спиной к приземлившемуся среди деревьев и вышедшему из них бодрым шагом Первому – и даже головы в его сторону не повернула. Подходя ближе, Первый заметил, что она держит что-то в руках.
Понятно, усмехнулся он про себя, таки нашла уже новую живность. И, судя по всему, снова пушистую, раз в обнимку с ней сидит и чуть ли не носом в нее тычется.
– Что это у тебя? – с интересом спросил он, сбрасывая на землю свою ношу.
Лилит резко обернулась, и Первый невольно сделал шаг назад – от неприкрытой ярости у нее в глазах и низкого гортанного рычания, вырывающегося сквозь ее оскаленные зубы.
А он еще удивлялся, что так легко нашел оставшиеся стволы и совершенно беспрепятственно сплавил их все вниз по реке. Нет, не обыграл он мир – тот просто с тыла зашел и нанес ему удар в самое болезненное место. Что же он ей такое подсунул —
ради чего она вдруг оказалась готова в клочья рвать того, кого еще накануне ждала, замерзая до смерти?
Первый опустил взгляд на руки Лилит – и сам застыл. Только не от холода, не от воспоминаний о нем – от шока.
В защитном кольце рук Лилит уютно устроился вовсе не пушистый зверек.
Шкурка у него была совершенно гладкая, кроме довольно густого покрова на голове.
И на лице шерсти тоже не было – на нем ясно просматривались чуть выпуклый нос, круглые щеки и сжатый в щепотку рот.
И конечности у него торчали в стороны, чуть сгибаясь посередине.
И на конце каждой отчетливо виднелись крохотные пальцы …
Одним словом, Первый ошеломленно смотрел на многократно уменьшенную копию первородного. Сознание отказывалось верить свидетельству глаз. В нем просто не умещалось доказательство качественного скачка в саморазвитии мира. Если тот действительно научился копировать высшую форму жизни, куда он дальше двинется?
– Где ты его нашла? – выдавил Первый из себя, судорожно пытаясь вообразить, чего ему еще ждать от своего гениального творения.
– Мой! – отрезала Лилит с меньшей, но все еще угрозой в голосе.
Теперь Первого определенно вводили в заблуждение уши. Нет, он, конечно, прекрасно знал, что в любом мире первородным положено размножаться, как и любой другой живности. Но для этого их должно быть двое! Или мир снова все цепочки перемешал? Наложил, что ли, на схему размножения животной жизни вегетативный способ растительности? Создал копию Лилит почкованием?
– Можно посмотреть? – пробился через его оторопь научный интерес.
Лилит снова заворчала, но уже совсем тихо – скорее, с предупреждением. Первый шагнул вперед – медленно и осторожно, нарочито спрятав руки за спину, и склонился над загадочным существом.
Назвать его совершенством, отличающим Лилит, не повернулся бы ни один язык.
Голова его была покрыта волосами – темными, как у нее, но не кудрявыми, а жесткими и прямыми. Скорее, как у самого Первого.
И более темное, чем у нее, лицо было сморщено в напряженную гримасу – от носа с легкой горбинкой в центре этого лица были прочерчены прямые линии бровей, разреза закрытых глаз, складок у рта, уходящих к выступающему вперед подбородку …
Рука Первого самопроизвольно потянулась вверх, ощупывая его собственный подбородок, нависший надо ртом нос, резко расходящиеся от него острые скулы – в то время, как взгляд его скользил дальше по телу существа. Тут же найдя там еще одно несомненное сходство.
На этот раз у Первого отказали ноги. Рухнув на землю, он только по хрусту ветвей понял, что приземлился прямо на их охапку.
– Кто это? – выдохнул он.
– Малыш, – уверенно отозвалась Лилит.
– Мой? – слабым эхом повторил он ее предыдущую фразу.
– И мой, – напомнила она ему, снова издав короткий предупреждающий рык и прижав к себе существо защищающим жестом.
Первый нерешительно протянул к нему руку – и нашел наконец искомое совершенство. Такой мягкой, нежной кожи даже у Лилит никогда не было.
От его прикосновения существо засучило всеми конечностями и наткнувшись рукой на его палец, вдруг схватило его всеми своими, зачмокав губами.
Лилит рассмеялась, явственно расслабившись наконец. Бережно приподняв существо, она протянула его Первому.
Так он не напрягался, даже выволакивая деревянные помост из реки на берег. Неловко растопырив руки, чтобы не уронить и при этом не придавить случайно свою ношу, он молча смотрел на нее – и его медленно затапливало пришедшее, наконец, осознание случившегося.
Это не мир совершил невозможное, выйдя за все границы существующего порядка.
Это он сам в этом мире оказался способен на то, что раньше было под силу только Творцу.
Это во всех других мирах Творец был единственным, кто мог вдохнуть жизнь в их обитателей.
А в его уникальном мире он и новую жизнь создал сам.
И теперь о демонтаже этого мира – даже после окончания жизненного цикла Лилит – не может быть и речи.
Глава 10. Макс о просветлении разума
У меня долго не выходила из головы фраза Гения о том, зачем нужна моя дочь отпрыску светлых.
В самом деле, зачем атланту небо?
Мне очень хотелось услышать в его неожиданной реплике изысканный комплимент – Гений виртуозно владел искусством превращения элементарной невежливости ответа вопросом на вопрос в не требующее лишних слов признание чьих-то заслуг и значимости.
Но он также в совершенстве владел и другими искусствами – в частности, выражаться настолько иносказательно, что его мысль зачастую доходила до собеседника в совершенно неузнаваемом – если не в противоположном – смысле.
Перебрав в уме с десяток трактовок, я в конце концов сдался и при случае прямо спросил у него, что он имел в виду.
– Мой дорогой Макс! – укоризненно покачал он головой. – Вы повторяете ту же ошибку, которая привела наших единомышленников к их нынешнему положению, а землю – к очередному кризису.
– Какую ошибку? – еще озадаченнее нахмурился я.
– Вы слишком сосредотачиваетесь на «Что?», – пояснил Гений. – В то время, как в первую очередь нужно искать ответы на «Почему?» и «Зачем?».
– Так зачем же атланту небо? – последовал я его совету.
Судя по возникшему молчанию, готового ответа у него самого еще не было.
– Для большинства обитающих под ним существ, – задумчиво заговорил, наконец, он, глядя куда-то сквозь меня, – небо является источником тепла, света и живительной влаги. И еще красивой картинкой сияющей синевы днем и россыпи звезд по ночам, – добавил он с непонятной усмешкой.
– Моя дочь – не просто красивая картинка! – уязвленный до глубины души, я пожалел, что не остановился на своей первой интерпретации его вопроса.
– Вне всякого сомнения! – решительно замахал Гений руками перед моим лицом. – И атлант понимает это, как никто другой. Он – в отличие от подавляющего большинства – понимает, что для того, чтобы эта несравненная красота продолжила свое существование и чтобы жизнь под ней не прекратилась, ей нужна постоянная, без даже мимолетной передышки, поддержка. Которую только он может ей дать. И без которой он сам не сможет быть тем, кем он является. Атлантом.
Меня опять одолели сомнения в правильности понимания очередного иносказания.
– Вы хотите сказать, – уточнил я, – что это незрелое, неопытное, ничем особым не выделяющееся порождение наших противников является уникумом, единственно способным обеспечить моей дочери защиту и поддержку на земле?
– Отнюдь, – развеял мои сомнения Гений.
– Полностью с Вами согласен! – выдохнул я с облегчением. – Я тоже уверен, что у моей дочери найдутся более надежные …
– Я хотел сказать, – перебил он меня, – что это отнюдь не единственное, на что он способен. Вернее, на что ему придется оказаться способным. Остается только надеяться, что эта ноша окажется ему по плечу.
– Какая ноша? – Я потряс головой, отказываясь от любых дальнейших самостоятельных интерпретаций нарастающего кома иносказаний.
– Гениями не рождаются, их создают, – скромно покатил он его дальше. – Незрелость и неопытность – недостатки преходящие и поправимые. А вот насчет «ничем особо не выдающийся» – позволю себе с Вами поспорить. Хотя свежая кровь вовсе не так нова, как принято считать, этот ее представитель явно отличается от других. Иначе не оказался бы он в центре внимания сил, которые могут разрушить землю. Которые уже не раз подводили ее к самому краю пропасти. Которые уже давно задались целью ее уничтожения – по крайней мере в том виде, в котором она задумывалась и создавалась.
Обычно отстраненно-мечтательный тон Гения изменился – и мне вдруг пришло в голову, что противоречить ему у нас считалось немыслимым отнюдь не из одного только уважения.
Но мне пришлось. Поскольку из-за совершенно непостижимого притяжения к отпрыску светлых, в том же центре внимания неких зловещих сил оказалась и моя дочь.
– По правде говоря, я не совсем понимаю, на чем базируется Ваше предположение, – тактично завуалировал я намек на краткосрочность контакта Гения с моей дочерью и ее приятелем. – Вся его жизнь прошла у меня перед глазами, и мне ни разу не удалось заметить в нем ничего из ряда вон выходящего.
– Вопрос: смотрели ли Ваши глаза на него прямо, – тонко усмехнулся Гений, – или через призму многовековой предвзятости?
– Я бы назвал это многовековой привычкой различать истинную сущность за маской слащавой добропорядочности, – не счел я возможным проглотить – даже из уважения – обвинение в предвзятости.
– Ещё более важный вопрос, – небрежно отмахнул он рукой мое возражение, – что считать рядом, из которого что-то выбивается? Как Вы прекрасно знаете, список необходимых характеристик людей у нас и наших оппонентов существенно разнится. А для свежей крови, насколько мне известно, такового и вовсе не существует. Или не существовало – до самого последнего времени. Но поверьте мне, что объект нашей дискуссии не впишется ни в одну созданную здесь, у нас, схему, поскольку система его ценностей – величина все еще переменная.
– Что значит – переменная? – резко выпрямился я, снова подумав о своей дочери.
– Он четко осознает свою принадлежность одновременно к обоим мирам, – в голосе Гения зазвенела не сталь на этот раз, а острая увлеченность исследователя, наткнувшегося на неизвестный и интригующий феномен. – В мыслях его постоянно присутствует образ связующего звена – подвешенного моста, туннеля, чаще всего каменного брода через бурный поток – этот образ все время меняется. Причем, уверяю Вас, его совершенно не интересуют разногласия на любом из концов этого звена и возможность предпочтения одного из них другому.
– Но это же невозможно! – решительно отбросил я картину, в которой моя дочь застряла – вместе с этим неприкаянным отшельником – где-то между землей и положенным ей по праву и достойным ее местом в нашем отделе. – Рано или поздно они покинут землю, и даже если захотят вернуться на нее, то только в роли наших представителей.
– Вот уж не уверен! – небрежно выстрелил в меня очередной шарадой Гений. – Есть у меня ощущение, что нарушение изначального и согласованного равновесия … изрядно уже потрепанного … я бы даже сказал, изуродованного, – снова прорвалась в его тоне резкая хлесткость, – привело к появлению третьего полюса. Мироздание не терпит перекосы – жаль, что ему постоянно приходится напоминать некоторым об этом …
Он замолчал, глядя в сторону – и явно уйдя в свои мысли. В которых, похоже, не было и следа его обычной прохладной безмятежности – судя по покачиванию головы, прищуренным глазам и крепко поджатым губам.
– И не спрашивайте меня, почему этот полюс возник именно в этом облике, – встряхнувшись наконец, вспомнил он о моем присутствии. – Возможно, сказалось происхождение – его родителей, согласитесь, никак не назовешь типичными представителями нашего рода. – Я фыркнул. – Возможно, окружение – два, нет, даже три носителя свежей крови с самого рождения в постоянном контакте с целой группой ангелов. Не исключено, что существенную роль и Ваша дочь сыграла – в стирании остроты противоречий между нашими течениями в его сознании. Скорее всего, все вместе, – нетерпеливо мотнул он головой, – это сейчас неважно. Важно то, что появление этого полюса либо поможет восстановить равновесие, либо окончательно похоронит его – поверьте мне, вокруг него будут разворачиваться все грядущие события.
Ему не нужно было продолжать. Ему не нужно было уверять меня в необходимости держать под неусыпным наблюдением эпицентр титанической битвы за баланс мироздания. В этом эпицентре – вопреки всем моим усилиям! – и моя дочь оказалась.
С тех пор мои встречи с ней и ее приятелем стали ежедневным ритуалом. Без особых, признаюсь, усилий воли с моей стороны. К тому моменту наше общение сделалось уже не просто сносным, а весьма информативным и – в некоторых случаях – даже полезным.
На примере своей дочери я уже давно обнаружил, что во время наших разговоров наедине – без светлых, следящих ястребиным взором за каждым ее словом и жестом – она выражает свои мысли свободно и откровенно, не пытаясь ни замаскировать, ни приукрасить их.
Однажды так разговорился и потомок светлых.
И я против воли поразился глубине его суждений и солидности аргументации – свои Дара мне обычно озвучивала в виде аксиом.
После разговора с Гением я начал задавать ему более сложные вопросы – чтобы проверить верность или ошибочность выводов первого, сделанных после сканирования сознания юного мыслителя.
И обнаружил у него буквально навязчивую идею: полное неприятие признания невозможного и смирения перед ним.
Люди считают невозможным существование ангелов на земле – и неспособны почувствовать их рядом с собой. Тогда как окруженные ими с детства Дара с Игорем воспринимают их отличие само собой разумеющимся – и без труда ощущают их в любом состоянии.
Ангелы были абсолютно убеждены в непроницаемости инвертации – и все великие светлые умы упорно и безрезультатно бились об открывающуюся наружу дверь, лишь прочнее запечатывая ее. Тогда как Татьяна, еще не деформированная системой образования доминирующего течения, просто потянула эту дверь на себя.
Люди не допускают существования убеждений, отличных от их собственных – и идут на самые страшные преступления, чтобы уничтожить их. В то время как внушающее им эти убеждения доминирующее светлое течение заманивает их все дальше и дальше всесилием покаяния и обещанием второго шанса – эта мысль мне особенно понравилась.
Ангелы категорически отрицают возможность примирения светлой и темной доктрины – и тратят невообразимое количество сил и времени на бесплодное противостояние. В то время как … – этот аргумент показался мне абсолютно неуместным и неубедительным.
Глава 10.1
– Вас, что, изначально врагами создали? – запальчиво возразил мне Игорь.
– Нас создали, – с достоинством ответил я, – чтобы не дать правящему течению утонуть в ошибках, почивая на лаврах.
– Значит, получается, что вы одно общее дело делаете? – не унимался он.
– О да, – саркастически усмехнулся я, – они делают промахи, которые мы устраняем, чтобы можно было хоть о каком-то деле говорить.
– А откуда такая взаимная неприязнь? – вмешалась Дара.
– Напомни-ка мне, – повернулся я к ней, – когда в последний раз хоть один из них свои ошибки признал? Они же безукоризненны по определению, их критиковать – это подрыв устоев. Которые кто-то должен содержать для них в целости, сохранности и девственной чистоте. Причем молча.
– Значит, их создали несовершенными? – снова подал голос Игорь.
– Мы тоже не идеальны, – с трудом удержался я в рамках объективности, – но хотя бы не претендуем на это звание.
– А почему тогда их больше? – прищурился он.
Я оторопел, вспомнив, что даже на земле, у всех населяющих ее видов трутней насчитываются единицы на фоне значительного большего числа тружеников. Мне всегда казался непреложным тот факт, что у правящего большинства и агентов на земле соответсвенно больше, да и среди людей яркие, пытливые умы значительно реже прямолинейных встречаются – потому и ряды светлых быстрее пополняются. Но если такая диспропорция сохранялась всегда, то оставалось только предположить, что творящему разуму пришлось резко увеличить численность светлых для того, чтобы хоть как-то уравнять их коллективный интеллект с нашим.
– Ну, даже на земле выдающихся личностей можно по пальцам пересчитать, – буркнул я, борясь с искушением выйти за рамки объективности.
– А ведь и правда, – снова заговорил Игорь, все также пристально глядя на меня, – считается, что земля была создана по вашему образу и подобию. И людей на ней сначала немного было. Вряд ли только Адам с Евой, но первым людям явно не до столкновений и войн было. Правильно?
– Никогда этим не интересовался, – осторожно ответил я, гадая, куда он клонит.
– Я думаю, вас тоже сначала было немного, – задумчиво продолжил он. – И появились вы до земли – в помощь ее Создателю. А вот уже потом у вас разногласия появились – судя по всему, о том, как землей управлять. Победила очевидно точка зрения светлых – вы поражение не признали, вот и партизаните с тех пор. Я только одного не пойму … – Он нахмурился, моргая.
– Почему мы продолжаем сопротивляться? – процедил я сквозь зубы, задетый отданной им с такой легкостью победой светлым.
– Нет, – покачал он головой. – Роль Создателя. Если он был судьей в вашем споре и отдал власть над землей светлым, то почему не перевел вас в какое-то другое место? У него же таких земель должно быть много. Или хотя бы не проследил, чтобы светлые не превышали данные им полномочия. Он же наверняка вас одинаковыми сотворил – кто в здравом рассудке будет создавать помощников, которые постоянно друг другу палки в колеса вставляют? Так как он мог допустить, чтобы одна их часть начала подавлять другую?
Я ничего ему не ответил – молча глядя на живое доказательство бесперспективности этого подавления. Стоило юному пытливому уму вырваться – на самое непродолжительное время – из-под влияния своего вечно сочащегося светлой пропагандой родителя, как у него тут же начал неудержимо расширяться кругозор, скованный прежде удушающими оковами правящих догм.
В чем, как справедливо заметил Гений, немаловажную роль несомненно сыграло благотворное воздействие моей дочери. Подкрепленное и моими скромными усилиями.
– А я думаю, что светлым тоже не всем по душе такое положение дел, – как будто услышала она мои мысли – даже через блок. – Вы же не смирились с ним – а общий язык далеко не с одним из них найти все-таки получается. Значит, можно как-то вернуться к исходному равноправию?
– А если светлые власть захватили, – подхватил Игорь, продолжая свою мысль, – в отсутствие Создателя и без его ведома – то зачем ему такие обширные владения, что он не в состоянии за порядком в них следить?
Кругозор юного пытливого ума расширялся не только неудержимо, но и стремительно. Чрезмерно. Вовсе незачем давать правящему течению шанс обвинить благотворное воздействие моей дочери и мою скромную ей помощь в подстрекательстве их подрастающего поколения к подрыву основы основ.
Я попросил юного мыслителя глубже проанализировать возможные варианты нарушения равноправия между нами и светлыми – сконцентрировавшись исключительно на действиях последних, их причинах и последствиях.
Любые упреки в использовании юного философа я решительно отметаю. В конце концов, карающий меч светлых уже давно не просто пользовался его услугами, а откровенно эксплуатировал их. В корыстных целях представления своего подразделения в незаслуженно выигрышном свете – и даже глазом при этом не моргнув.
Однажды дошло до того, что он поручил незаконно привлеченному несовершеннолетнему полную разработку своей предстоящей операции на земле – прослушав ее презентацию, я потребовал от эксплуататора письменные гарантии того, что ее автор никогда и ни при каких обстоятельствах не будет привлекаться к созданию стратегии всех его демаршей против нашего течения.
Никаких гарантий я, конечно, не получил – и сейчас счел элементарной справедливостью предоставить юному таланту возможность всесторонне отточить свой острый ум. Раз уж речь у нас зашла о восстановлении равноправия. Коему в немалой степени могло послужить ретроспективное разоблачение сознательной – будь-то постепенной или внезапной – узурпации власти.
В правильности такого решения меня убедила реакция Гения на пересказ нашего с юным мыслителем разговора. Он выслушал меня молча, откинувшись на спинку своего ветхого потрепанного кресла – но то и дело подавляемая и все равно пробивающаяся наружу легкая улыбка выдавала его живой интерес.
– Подбросьте ему потом анализ светлой доктрины, – бросил он наконец, довольно жмурясь. – Со всеми ее плюсами и минусами. В первую очередь, в отношении земли. И нашей тоже, – пожевав губами, добавил он. – Ее минусов.
– Почему только минусов? – натянуто поинтересовался я.
– Взгляд свежий может подсказать, – снова прикрыв глаза, забормотал он, – что привело нас к пораженью, а ум неискушенный – дать загадки верное решенье.
Я воздержался от дальнейших вопросов – уже зная, что этот давно не слышанный мной от него речитатив является точным признаком особо интенсивной работы его мозга. Мой с ее словесным выражением в последнее время уже не справлялся – просьба разъяснить любую из его шарад обычно заканчивалась новой, еще более запутанной.
И Гений вновь без труда подтвердил свой титул, озадачив меня даже без лишних слов.
Его поручение я передал юному мыслителю не сразу – мне казалось, что даже слегка критическое исследование действий правящего большинства усугубит и без того пристальное внимание к нему разрушительных по определению сил. К нему – и к моей дочери.
Затем, поразмыслив, я предположил, что этим ходом Гений намерен заставить наших оппонентов перейти от закулисной и трудно доказуемой охоты на инакомыслие к открытому подавлению даже намека на оный в их собственных рядах. И не мог не оценить изящество его маневра: упор на недостатки нашей позиции в отношении земли – при одновременном куда более беспристрастном анализе официально признанной точки зрения на нее – мгновенно избавлял исследование от обвинений в подрывном его характере.
Юный мыслитель взялся за него с жарким энтузиазмом открывшего наконец глаза неофита.
Не вызвавшим, однако, никакого бурного развития событий, обещанного с такой уверенностью Гением.
У меня даже мелькнула мысль, что – основываясь на вынужденной необходимости наших сторонников постоянно держаться настороже – он переоценил бдительность правящего большинства. По всей видимости, последнее уже настолько уверило себя в незыблемости своего доминирования, что сочло ниже своего достоинства рассматривать любительский экскурс в историю в качестве какой бы то ни было угрозы.
Не стоило также забывать о еще одном противоречии, которое, возможно, просто ускользнуло от внимания нашего величайшего ума в его стратегических рассуждениях. Исследование юного мыслителя было посвящено нашим отношениям с людьми – тогда как интерес взявших его под неусыпное наблюдение аналитиков, как стало мне известно со слов самого Гения, был направлен на более высокую форму сознания в лице ангельских потомков.
Одним словом, никакой тревожной реакции на постепенное прозрение одного из самых ярких их представителей не последовало. Меня столь типичная самоуверенность заносчивых носителей официально навязываемого мировоззрения вполне устраивала.
Всплеск в болоте их самолюбования пришел с неожиданной стороны. И меня самого поразило, насколько я уже перестал ожидать каких-либо осложнений оттуда – довольно длительное отсутствие родителя юного философа на земле уже успело внушить мне чувство мнимой безопасности в отношении самого ненадежного фигуранта в деле защиты интересов его собственного потомка.
Представление о последних у вышеупомянутого фигуранта всегда было типично светлым. Он наверняка воображал себе, что – добровольно сдавшись ищейкам своего, с позволения сказать, справедливого и милосердного течения с полным набором доказательств направленной против его деятельности на руках – пошел грудью на амбразуру, вызвал огонь на себя и отвлек его от своего сына.
У меня же не было никаких сомнений, что за всем этим трескучим пафосом стояла банальная жажда внимания. Которой он в последнее время был совершенно заслуженно лишен. И которую он вновь потребовал с типичным для светлых эгоизмом – даже на мгновение не задумавшись о последствиях для хотя бы своего окружения.
Внимание его собратьев не заставило себя ждать – их репрессивная машина заработала на полную мощность. В отношении всех причастных.
