Текст книги "Ангел-мечтатель (СИ)"
Автор книги: Ирина Буря
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 108 страниц)
Глава 10.2
Меня на допросы не вызывали, ограничившись лишь моими письменными показаниями – наше руководство справедливо подчеркнуло, что внештатная ситуация произошла в рядах и на территории самих светлых и юрисдикция последних на наших сотрудников не распространяется.
А вот карающий меч – так же, как и опекуна моей дочери – эта чаша, надеюсь, не миновала. Судя по их глухому молчанию – даже Марина оказалась не в курсе расследования – обвинение в соучастии им удалось снять с трудом. Но все же удалось – и у меня не раз мелькала мысль, какой ценой.
Татьяна и юный мыслитель под охоту на ведьм не попали. Можно было бы предположить, что следствие приняло во внимание тот факт, что они не являются ангелами в полном смысле этого слова и не имеют прямого отношения к созданию и распространению направленных против тирании светлых материалов – но я очень сомневаюсь, что ее цепных псов с неограниченными полномочиями остановили бы такие пустые формальности.
Скорее, в отношении их правящее большинство прибегло к своей обычной практике морального террора – и цели своей оно добилось. Татьяна впала в полную прострацию, в которой к ней не мог пробиться ни один трезвый голос – даже в исполнении орущего на пределе связок карающего меча. Она так и осталась глухой ко всем доводам рассудка, пытающимся указать ей на полное безрассудство ее решения остаться на пути катка репрессий светлых и быть с высокой степенью вероятности затянутой под него вслед за ее безответственным так называемым хранителем.
В конечном итоге, эта достойная друг друга пара, ограждающая своего сына на земле от любого жизнетворного влияния и сковывающая все его собственные порывы к свободомыслию, обрушила на него двойной удар. Мало того, что никогда не страдающий чрезмерной деликатностью карающий меч объявил во всеуслышание о весьма вероятном распылении его отца, так и мать его безапелляционно добавила, что разделит судьбу последнего, каковой бы та ни оказалась.
Юный мыслитель снова ушел в себя – бросив на полпути свое исследование.
Моя дочь снова ринулась поддерживать его – оказавшись еще ближе к центру внимания столь демонстративно разрушительных сил.
Я не имел желания мириться ни с одним из этих последствий междоусобицы в правящем течении.
В отличие от его белокрылых представителей, я всегда видел истинное мастерство в том, чтобы оценить сложившиеся обстоятельства, принять их и обернуть на пользу моего дела – а не в том, чтобы героически пасть их жертвой.
Дело, с которым я отправился в свой отдел, можно было смело назвать немыслимым. Я сам его так назвал, когда после аварии родителей юного мыслителя опекун моей дочери беспардонно потребовал, чтобы наше течение – ни много, ни мало – сымитировало распыление его кумира, если последнему изберут типично для светлых неоправданно жесткую меру наказания.
Но тогда речь шла о рядовом зазнавшемся хранителе, всего лишь провалившем тест на профессиональную пригодность – что отнюдь не являлось для них исключительным случаем.
Сейчас же его вполне можно было представить бунтарем, прозревшим в отношении диктата светлой доктрины и восставшим против оного.
Оказавшимся способным отринуть насаждаемые силой догмы и обратившим чуткое ухо к негромкому слову правды, неизменно исповедуемой нашим течением.
И передавшему свои зачатки объективности куда более восприимчивому к зову справедливости, равенства и свободы отпрыску.
Представление этого бунтаря нашему руководству, впрочем, намного разумнее было доверить Гению – немыслимые идеи всегда входили в круг его обязанностей. И только ему и сходили с рук.
Гений полностью разделил мою озабоченность судьбой родителя автора нашего многообещающего исследования. Причем, еще до того, как я ему эту озабоченность высказал. К моменту моей аудиенции у него переговоры с нашим руководством были уже проведены. Недолгие – по сложившемуся у меня впечатлению. Гению ожидаемо не потребовались чрезмерные усилия, чтобы получить твердые уверения в том, что в случае поступления бунтаря к нам он будет незамедлительно передан в его полное распоряжение. Для изучения природы протестных настроений среди правящего большинства и методов их усиления.
Что дало мне все необходимые основания для заверения юного исследователя в полной безопасности его родителя. Щедро приправленные удовольствием, в котором я не смог себе отказать, подчеркнув мимоходом заботливую предусмотрительность нашего течения вообще и Гения в частности.
Мой легкий намек был блестяще проиллюстрирован звонком карающего меча светлых —. даже не с просьбой, а с ультимативным требованием саботировать возможный приговор. Последовавшим вдобавок через несколько дней после устранения угрозы исполнения последнего.
Юный мыслитель поверил мне сразу – и вернулся к своему исследованию. Мне оставалось только надеяться, что яркий пример последних событий придаст его взгляду в дела давно минувших дней особую остроту.
Никаких помех оттачиванию его взгляда больше не возникало – круги от бестолкового выступления его родителя уже разошлись и светлые предприняли все необходимые меры, чтобы идиллическая картина спокойствия и невозмутимости в их рядах впредь не нарушалась.
С возмутителем этого спокойствия они разделались предельно циничным даже для них способом. Зря мы с Гением опасались приговора к высшей мере наказания – образ жертвы произвола на белоснежных знаменах оказался им совсем не нужен. Зато им как нельзя лучше подошел заложник. Упрятанный без суда и следствия в одной из их тайных тюрем. Позволивший им держать всех остальных в строгом повиновении одним только слухом о его подвешенной в неизвестности судьбе.
В результате Татьяна сделалась образцом покорного, безмозглого и всем довольного большинства. Единственным преимуществом такой перемены стало то, что она – очевидно, и от сына внутренне отстранившись – лишь постоянно твердила ему, что все к лучшему. Давая ему, как мне казалось, новую пищу для размышлений о разрушительности пропаганды светлых.
Их карающий меч вовсе не отказался гордым жестом от своего поста, как неоднократно грозился. Совсем наоборот – он и на земле больше не появлялся, без малейшего колебания отбросив всю свою прежде бурную деятельность на ней и все свои прежде столь высоко ценимые знакомства. В чем я убедился, встречаясь и перезваниваясь время от времени с Мариной. Она всякий раз кипела от негодования, а я только усмехался – пусть посмотрит, как грозный и неустрашимый герой светлого возмездия выслуживается, спасая свое пошатнувшееся положение. Посмотрит – и сделает выводы.
Опекун моей дочери тоже бросился грехи соавторства в подрывных мемуарах замаливать – с подхваченной у его кумира манией величия. Вся нарочитая сосредоточенность на земле тоже вдруг потеряла для него свою приоритетность, которой он так раньше кичился. В его голове больше не было места заботам о юном мыслителе, брошенном обоими родителями, или тревоге за мою дочь, практически переехавшей к последнему в нарушение собственной безопасности и элементарных приличий. У него там писалась программа – ни много, ни мало – полного преобразования системы обучения светлых неофитов. Которой он намеревался подвергнуть и мою дочь.
Я вежливо поинтересовался, не писал ли эту программу компьютер, уже давно заменивший ему мыслительный процесс. Следующий вопрос – уверен ли он, что моя рекомендация добавит веса его творению в глазах светлых – был прерван короткими гудками.
Но положа руку на сердце, этот очередной пример неискоренимого хамства светлых оказался единственной досадной мелочью на фоне столь редкого в моей жизни полного их отсутствия в ней. Не хочу быть превратно понятым, но в сознании мелькало изредка … нет, не одобрение, конечно, но сдержанное согласие с действиями руководства правящего течения.
В самом деле, юный мыслитель был избавлен от пут, сдерживающих его развитие – и жадно впитывал свежее веяние альтернативного подхода к устройству земной жизни.
Моя дочь решительно отбросила все наши противоречия, постоянно внушаемые ей ее опекуном – и излучала еще большую уверенность, питающуюся наконец из двух надежных источников.
Карающий меч по собственной воле покинул поле нашего персонального сражения – и я не имел ни малейшего намерения позволить ему забыть об этом.
Марина получила возможность увидеть его пустую, корыстную лесть во всей ее красе – и уже безраздельно сосредоточила все свое внимание на мне, ее безликий хранитель никогда в счет не шел.
Одним словом, предсказанный Гением водоворот событий не просматривался даже на горизонте. Он и сам о нем, казалось, забыл, ни разу за все это время не поинтересовавшись у меня обстановкой вокруг его центра. У меня даже закралось сомнение в неизменной точности всех его логических построений – в конце концов, от ошибок не застрахованы даже величайшие умы.
Это были мои последние сомнения в безукоризненности его интеллекта.
Гений вызвал меня ночью накануне очередного возвращения Татьяны на землю. О нем я узнал от Игоря – в тот вечер он был не в состоянии говорить ни о чем другом. Я решил было, что Гений хочет обсудить со мной методы ослабления влияния отвлекающего фактора, но меня насторожили совершенно нетипичные немногословность и категоричность его вызова.
Оказалось, что речь идет о возвращении обоих родителей юного исследователя – что всеобъемлюще объяснило напряженную собранность Гения. Но не его бурлящее воодушевление.
Как он мог приветствовать вмешательство беглого заложника в какие бы то ни было мероприятия было выше моего разумения. Прошлая его импровизация закончилась радикальной перестройкой планов всех заинтересованных лиц – а в то время он еще не был официально осужденным, пусть и негласно, преступником. Во что выльется эта, я даже предполагать не решался.
И правильно делал. Паника отнюдь не способствует здравости мышления.
Глава 10.3
О том, что юным мыслителем заинтересовалась элита доминирующего течения, я знал давно. Тогда меня это не волновало – очередная попытка его сноба-родителя любой ценой протолкнуть своего отпрыска в самые высшие слои не вызвала у меня ничего, кроме обычного презрения.
Чуть позже Гений сообщил мне, что светлые аналитики собирают данные обо всех потомках своего течения – причем в сравнении с человеческими. В этом тоже не было ничего нового – их правящие круги всегда стремились подчинить своей воле любое яркое сознание, появись такое на земле. Не то, чтобы им нужны были выделяющиеся из серой массы кандидаты – просто в пику нам. Чтобы естественные объекты нашего интереса ни при каких обстоятельствах не пополнили наши ряды.
Теперь же по словам Гения выходило, что аппетиты светлых возросли. Они вознамерились прибрать к своим грязным рукам всех ангельских потомков. Включая и мою дочь.
Они мою дочь решили провернуть в жерновах машины своей пропаганды.
Они мою дочь решили превратить в еще одного своего слепого, безмозглого и безвольного последователя.
Они мою дочь решили заставить забыть о ее блистательной и неповторимой индивидуальности.
Внезапный всплеск интереса ее опекуна к весьма далекой от него ниве образования получил более чем логическое объяснение. Это была всего лишь его очередная попытка оторвать ее любыми методами от ее природы, от ее корней, от меня. Зная его пресмыкательство перед власть имущими – наверняка одобренная свыше попытка.
Особая ирония заключалась в том, что шанс выяснить, какие еще решения были приняты и одобрены в светлых высших кругах, нам дала самодеятельность его кумира. Хотя, впрочем, ничего странного – в лучах его самолюбования одинаково меркли и свои, и чужие. В чем, надо понимать, на собственном опыте убедился подкидыш светлых.
Брошенный породившим его хранителем еще до рождения.
Переведенный с земли в светлые ряды в нарушение всех их собственных законов.
Ни с того, ни с сего внушивший матери юного мыслителя мысль о более глубоком обучении и сумевший заставить ее поверить, что она сама до нее додумалась.
Настолько одержимый идеей своего превосходства, полученного всего лишь в результате тестового тренинга, что он с голыми руками бросился на выдрессированную свору карающего меча.
Результатом тестового тренинга явилось прискорбное сочетание безрассудности и самонадеянности, немедленно повлекшее за собой жесточайшее лишение подопытного кролика каких-либо иллюзий в отношении его исключительности.
Мода на заложников определенно пришлась ко двору у наших светлоликих и милосердных оппонентов.
А Гений определенно снова оказался прав, бурно приветствуя ее распространение. Чем больше наши оппоненты охотятся друг на друга, тем меньше у них остается времени на нас. И тем больше появляется у нас возможностей вбить еще один клин в их ряды.
Это была первая причина, по которой я – с готовностью и без колебаний – согласился на просьбу Гения выступить свидетелем на допросе добычи карающего меча.
И со вторым аргументом Гения трудно было поспорить: существовала вовсе не малая вероятность, что вопрошающая сторона утаит от нас некоторые вопросы и ответы. По забывчивости, деликатно уточнил Гений. Ну-ну, усмехнулся я про себя, вспомнив постоянные намеки карающего меча на совершенно незначительные подробности давно минувших примеров нашего с ним личного противостояния. Тех редких примеров, разумеется, в которых он верх одержал.
И в-третьих – только в-третьих, подчеркиваю во избежание всяких кривотолков – я был бесконечно благодарен Гению за предоставленную возможность как можно ближе и как можно раньше узнать о готовящейся моей дочери судьбе. Чтобы предпринять соответствующие шаги для ее предотвращения.
Первые две причины моего согласия засвидетельствовать точность изложения показаний подкидыша отошли на задний план, как только он заговорил. На очень дальний план.
Говорил он, как и действовал – компенсируя махровой самоуверенностью весьма ощутимый недостаток здравого смысла. Судя по выражению лица карающего меча, никакой нужды вбивать клин между ним и явно действующими через свою марионетку-подкидыша аналитиками больше не было. Он всегда смотрел на землю как на свою личную вотчину и воспринимал любые не согласованные с ним действия на ней как покушение на существующий исключительно у него в голове статус кво. Причем в этом вопросе деление на своих и чужих у него – как и у бывшего хранителя – тоже напрочь отсутствовало. Свидетельством чему была его давняя неприязнь к наблюдателям.
Также можно было больше не беспокоиться и о сокрытии им откровений подкидыша. Нашему движению не понаслышке было известно, что для достижения своих целей карающий меч вступал, не задумываясь, во временный союз с кем угодно – и на протяжении оговоренного срока строго придерживался и духа его, и буквы. Примером чему служили и тот же конфликт с наблюдателями, и относительно недавнее его взаимодействие с Гением по определению целей аналитиков.
Теперь же, когда последние были озвучены, я и сам готов был не соглашаться, а настаивать на союзе с кем угодно, кто захотел бы – и смог – положить им конец. Желательно вместе с носителями этих целей и предпочтительно навсегда.
Я никогда не испытывал никаких иллюзий в отношении низости и лицемерия правящего течения, но они оказались воистину беспредельны.
Сколько копий и с каким фанатичным жаром сломали светлоликие с незапамятных времен, обвиняя наших последователей в презрительном и жестоком отношении к людям – после чего решили открыто превратить их в свою кормовую базу.
Как громогласно кичились они своим милосердным вниманием к сирым и убогим, называя наши поиски ярких индивидуальностей нарушением ими же установленных правил игры – после чего решили одним махом завладеть всеми самыми выдающимися существами на земле.
С какой брезгливостью морщились они при упоминании выбора, предоставляемого нами людям, называя его искушением и прозрачно намекая на происхождение из оного человеческой коррупции – после чего решили поманить те самые выдающиеся существа на земле привилегиями особо к себе приближенных и полной властью над своими прежними сирыми и убогими любимцами.
Они решили превратить их в своих наместников на ускользающей из-под их влияния земле.
В рьяных исполнителей своей теряющей поддержку даже в их собственных рядах воли.
В бездумное орудие вызывающего все большее сопротивление подавления любого инакомыслия.
Они решили превратить в своих марионеток и потомков наших единомышленников.
Они решили превратить в подобие сидящего передо мной и уже изуродованного подкидыша мою дочь.
Разумеется, я был в ней уверен.
Я уже почти не сомневался даже в юном мыслителе.
И пожелал бы попытавшимся переформатировать их сознание успехов – если бы не одно «Но». Я собственными глазами видел, как работает машина пропаганды светлых – под ее прессом даже куда более закаленная Марина не всегда устоять могла.
Пора было возвращаться к Гению. И официально оформлять создание нашего тройственного союза. Причина его обеспокоенности изысканиями аналитиков была мне не совсем понятна – о каком еще смещении равновесия можно говорить при и так уже абсолютном доминировании светлых? – но защита моей дочери от последнего требовала не только всех доступных сил и средств, но и безгранично изобретательного ума, их направляющего.
Изобретать и направлять Гений начал заранее – на подручных, так сказать, объектах.
К моменту встречи с карающим мечом я был убежден в том, что он сымпровизировал захват подкидыша в заложники – и не только из-за беспрецедентной срочности вызова Гения. По моему прибытию легендарная велеречивость к нему не вернулась. Краткими, отрывистыми фразами введя меня в курс дела, он сделал мне свое предложение и, едва дождавшись моего ответного кивка и нетерпеливо отмахнувшись от изъявлений благодарности, резко скомандовал: «К тренировочному павильону службы внешней охраны!».
Где я тут же и оказался. Потеряв от изумления дар речи. И даже опередив на пару минут карающий меч. Чье раздражение этим фактом избавило меня от каких бы то ни было объяснений. Которых у меня просто не было.
Присоединились мы с ним к Гению точно также. Пока он вел мысленные дебаты – судя по горящему взору, опять свою свору дрессировал – я сообщил Гению об окончании дознания и получил от него не менее краткое указание немедленно возвращаться.
О необходимости физического контакта с сопровождаемым он напомнил мне в самый последний момент. В результате я успел дотянуться всего лишь до руки карающего меча. Но даже от этого совершенно невинного прикосновения тот так вздрогнул, что мне уже совсем не терпелось побыстрее закончить переговоры и выяснить у Гения природу столь полезного приема и – главное – работает ли он на земле.
Переговоры, однако, затянулись.
Оказалось, что откровения подкидыша были нужны Гению лишь для подтверждения его собственного, давно сложившегося и безукоризненно точного представления о закулисной возне у светлых.
Это меня не удивило.
Так же, как и его глубокое понимание сущности карающего меча – залоснившегося довольством, когда ему отвели обеспечение связи нашего союза с землей. Лишь бы здесь со своими импровизациями под ногами не путался – осталось за кадром просьбы Гения.
Приятно не удивило меня признание Гением моих скромных способностей – только так можно было трактовать его предложение мне стать первым в истории представителем нашего течения в официальной, пусть и вновь образованной, структурной единице светлых. И перенести наше сопротивление в глубь их территории и в самую гущу их рядов – этот аспект также остался между нами. Зато крайне неприятным сюрпризом оказалось для меня присутствие на этих переговорах обоих родителей юного мыслителя. Еще меньшее понимание встретило у меня явное намерение Гения предоставить им место в своих планах – причем, явно не второстепенное.
Глава 10.4
В отношении Татьяны я бы еще не возражал. У нее неожиданно обнаружился критический взгляд на казалось бы нерушимые догмы – что блестяще проиллюстрировало ее проникновение в инвертацию – и полное оболванивание, называемое у правящего течения образованием, еще вряд ли успело окончательно задушить в ней эти живые ростки.
Но вводить в серьезнейшее дело ее, с позволения сказать, хранителя?! Который одним своим присутствием парализовывал, как правило, у окружающих здравый смысл и даже инстинкт самосохранения?
Интересы этого дела недвусмысленно требовали немедленной отсылки его на землю – в этом мои глухие предчувствия совпали с богатым опытом карающего меча. Возобновления при этом удушающего влияния не в меру заботливого родителя на юного мыслителя можно было, с известной долей уверенности, не опасаться – если перед Мариной предстанет один из наиболее одиозных представителей особо ненавистного ей ангельского течения, причем с известием о том, что последнее предпринимает дальнейшие шаги по полному и окончательному порабощению столь любимого ею человечества … После этого, пожалуй, можно будет больше никогда не опасаться какого бы то ни было влияния вышеупомянутого представителя.
Но я абсолютно не ожидал, что величайший ум нашего течения окажется не менее подвержен этому влиянию, чем светлые, постоянно спускающие своему доморощенному оппортунисту любые выходки, за которые наш, к примеру, сотрудник уже давно пошел бы под трибунал.
Гений продолжал настаивать на моей совместной с прирожденным провокатором работе. Уже не на земле, на что я в свое время опрометчиво согласился, а в том самом новом подразделении светлых, в котором нам наконец-то удалось добиться своего представительства. И в котором любая неминуемая вспышка со стороны родителя изучаемого объекта будет немедленно отнесена на счет моего якобы подстрекательства. Со всеми последующими организационными выводами.
Мне трудно даже предположить, что Гений смог в нем увидеть. Скорее всего, введение непредсказуемой переменной добавило ему интереса к стоящей перед нами задаче. И – внутренне отметил я изящество его комбинации – право претендовать на свое официальное и непосредственное участие в ее решении.
Дальше неприятные неожиданности посыпались одна за другой.
Свое участие Гений видел не только официальным, но и удаленным, что, с моей точки зрения, ставило под вопрос его непосредственность – размеры мироздания вряд ли предполагали, что в любой нужный момент он окажется в зоне досягаемости даже мысленной связи. Не скрою, сначала мне польстило его доверие – не новоиспеченным же светлым работу нового подразделения координировать, не говоря уже о склочном расстриге-хранителе.
Но возглавить движение такого масштаба – у меня крепла уверенность, что в конечном итоге речь идет о свержении диктатуры светлых и освобождении от нее земли – мог только сопоставимый с грандиозностью его задач ум. Я был убежден, что других мнений на этот счет ни у кого нет, и меня царапнула та легкость, с которой Гений самоустранился от руководящей роли.
Затем меня царапнуло еще сильнее – в свете недавних вопросов юного мыслителя. Гений отверг вопрос о том, не откажется ли Создатель принять его, как смехотворный. Значит, у него и раньше был туда доступ. Значит, засилье светлых уже нельзя списать на их саботаж в информировании высшей власти. Значит, либо ту все устраивает, либо Гений не счел нужным обратиться к ней за защитой. Значит, и его все устраивает … либо устраивало …
Достроить эту чрезвычайно тревожную логическую цепочку мне помешала Татьяна. Объявив, что сотрудникам нового подразделения будет запрещено посещение земли.
Признаюсь, я дрогнул.
Оставить мою неистовую, кипящую от малейшей несправедливости дочь в тот момент, когда виртуозы предвзятости готовят свой окончательный поход против земли …
С единственной опорой в виде совсем еще юного мыслителя, вокруг которого вот-вот закрутится водоворот вторжения …
В полной власти ее козыряющего любому пинку свыше опекуна, который наверняка утопит ее в лавине аргументов в пользу этого вторжения …
В отсутствие Гения, только что переместившего меня в пространстве без какого-либо участия с моей стороны …
Как минимум эту мысль он прочитал – и на этот раз я не имел ничего против самовольного сканирования. Еще больше я был признателен ему за напоминание не мысленно, а вслух о преодолении его собственного запрета посещать землю. Теперь, если карающий меч только вздумает торговаться со мной об условиях, на которых я смогу его сопровождать …
… то найдутся другие пути, полностью вернулся к своему нормальному функционированию запаниковавший было мозг. Настоящих специалистов в юриспруденции у светлых, привыкших к тому, что законом является любое их слово, просто нет – значит, в трудовом контракте для нового подразделения наверняка найдутся лазейки для обхода хотя бы этого пункта.
Торговаться карающий меч начал, не дожидаясь необходимости транспортировать меня на землю. И продемонстрировав – своей солдафонской прямолинейностью – не только полное непонимание сложной обстановки на ней, но и абсолютное нежелание разбираться в ней.
Он определенно вообразил, что имеет дело со своей дрессированной сворой.
Что юному правдолюбу достаточно его грозного окрика, чтобы навсегда оставить мою дочь в потемках относительно грозящей ей опасности.
Что ей можно просто запретить выступить навстречу этой опасности.
– Не стоит погружать нашу единственную силовую поддержку, – не ограничился на этот раз Гений одним только молчаливым вторжением в мое сознание, – в глубины наших с Вами философских рассуждений. Девочка неизбежно окажется в курсе – оставим ей свободу маневра. В этом ей нет равных.
Если под свободой маневра понимать умение моей дочери перетащить на свою сторону любое встретившееся ей существо, то он был прав. Ее неотразимое очарование уже давно даже темой шуток быть перестало, но мне совершенно не хотелось, чтобы ей пришлось направить его на сторожевых псов карающего меча.
Но рассказал я ему об их с юным мыслителем способности опознавать инвертированных ангелов вовсе не поэтому. Я предоставил ему роскошь сомнения в каналах утечки информации, как он выразился. Когда – скорее когда, чем если – причастность моей дочери к освободительному движению станет достоянием гласности. По крайней мере, юный мыслитель не будет его единственной мишенью.
Гений вошел во вкус неограниченного чтения моих мыслей.
Я допускаю, что он действовал из самых лучших побуждений, когда – уже снаружи – обратился к родителю только что выведенной из-под удара мишени. С горящими глазами он попросил его показать – еще раз! – как он «это делает».
Возможно, он узрел некое благородство в моей последней мысли – и решил ответить мне равной открытостью.
Меня же при виде родителей юного мыслителя, мгновенно перенесшихся за смертельную полосу, преграждающую нежданным гостям вход в нашу цитадель, охватили сомнения. Которые нельзя было отнести к роскоши ощущений даже с большой натяжкой.
Я терпеливо ждал окончания переговоров, чтобы не выяснять у Гения в присутствии наших оппонентов, как работает этот фантастический прием – а оппоненты им уже владеют? Причём самый непредсказуемый из них? Причем уже давно? Еще раз уточняю: самый непредсказуемый из наших оппонентов уже давно освоил метод преодоления нашей единственной защиты? Значит, теперь в любой момент можно ожидать …
Бросив быстрый взгляд на карающий меч, я с облегчением убедился, что наша утечка жизненно важной информации еще не приобрела массового характера.
Как вернулся единственный пока обладатель беспрепятственного доступа в нашу цитадель, я тоже не заметил. Он снова просто оказался прямо передо мной – зато сосредоточенно сморщенное лицо Гения вдруг расправилось.
– Ага! – негромко произнес он, расплываясь в довольной усмешке.
Я счел себя в полном праве последовать примеру самого выдающегося ума наших сторонников – отбросив все прежде незыблемые принципы неприкосновенности чужого сознания. Человеческое табу на съемку без разрешения я отбросил еще раньше. Главное – поймать его в кадр, чтобы затем при замедленном воспроизведении изучить каждое его мельчайшее движение …
Карающий меч со своей ежедневной муштрой оказался быстрее меня.
В конечном итоге, в сознании поверженного наземь Пегаса я уловил лишь обрывки бессвязных, но не произносимых вслух фраз, а камера запечатлела свидетельства неправомерного применения силы карающим мечом. Которые я решил сохранить на тот случай, если последний мне снова условия ставить вздумает.
Ничего больше ни камера, ни глаза не зафиксировали. Мы с Гением просто вдруг остались одни.
– Интересно … – протянул он задумчиво, переводя взгляд с одного края полосы на другой.
– Вы обучили такому искусству эту бездарь? – воспользовался я, наконец, полным отсутствием оппонентов в пределах слышимости.
– Картину верно глаз рисует, – забормотал Гений, глядя сквозь меня, – без искажений и прикрас. Но то, как мозг ее трактует, всегда сбивает с толку нас.
– Зачем Вы это сделали? – не позволил я ему сбить меня с толку очередной шарадой.
– Знания никогда не исчезают, – встряхнулся он. – И зачастую возвращаются абсолютно непостижимым путем. Я перенес Вас для выполнения определенной задачи, – поднял он руку в ответ на мой нетерпеливый жест, – он же переносится сам, и, похоже, для него имеет значение конечный пункт. По крайней мере, за нашим дорогим Стасом он вернулся медленнее, чем переместился в противоположном направлении.
– Вы хотите сказать, что он сам – каким-то загадочным образом – приобрел это умение? – уточнил я, отказываясь скрывать недоверие в голосе даже из вежливости.
– Или оно нашло его, – усмехнулся Гений, пожав плечами. – В нем-то самом нет ничего нового. Когда-то я тоже мог перемещать в пространстве и себя, и других, не особенно задумываясь над этим. Потом … – Он помолчал, жуя губами. – … я утратил эту способность, и вернулась она только сейчас, после демонстрации подобной нашим дорогим Анатолием. И в ограниченной форме – только в отношении Вас. Вопрос: почему?
