Текст книги "Ангел-мечтатель (СИ)"

Автор книги: Ирина Буря

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 108 страниц)

Глава 10.14

Татьянино сознание, наоборот, работало, как часы. Когда бы я ни заглянул в него, мне являлись – в строгой последовательности и через равные промежутки времени – уже отредактированные мной образы, о которых я и намеревался доложить нашему главе.

Вскоре к ним, впрочем, добавился ещё один мысленный поток – Татьяна начала скрупулёзно и методично «зачитывать» сканеру отчёты хранителей и карателей по наблюдению за ангельскими потомками. Эту информацию я передал немедленно – Гению.

Параллельно я оттранслировал нашему главе сцену муштры подкидыша карающим мечом. И – по давно уже заслужившему доверие наитию – продублировал её на сканер. Нашему главе она подтвердит правоту моих слов о крайне напряжённой атмосфере в сводном отделе – о которой не мешает узнать и боссам претендента на роль местного Наполеона. Какова бы ни была их реакция, она пойдёт мне на пользу: если карающий меч приструнят, последующие кадры витающей в воздухе агрессии режиссировать буду я, если же нет – можно считать доказанным факт, что для него типовой контракт дополнили разделом «Исключительные полномочия». О чём я тоже намеревался доложить нашему главе.

Но до визита к нему было ещё далеко, а делать мне больше было нечего. Я начал искоса поглядывать на сканер подкидыша – судя по резким, ядовито-ярким линиям на нём, мой сигнал о произволе карающего меча только что подкрепился жалобой на него. Теперь-то уж точно не удастся моё донесение под сукно положить, усмехнулся я. Но больше ничего интересного на экране подкидыша не обнаружилось.

От скуки я подбросил карающему мечу и бывшему хранителю идею, как создать фильтры. Я предложил им модифицировать их блоки – чтобы они не заметили резкого снижения интенсивной мысленной деятельности в сознании друг друга, если вдруг им вменили обязанность и туда заглядывать.

Отреагировали они на подсказку в своей типичной манере не видеть дальше собственного носа. Карающий меч – вместо узко-направленного луча фонарика в характерном мраке его сознания – навешал там гроздь светильников. Которые не только выхватывали из темноты нужный объект, но и подсвечивали окружающие. И в которых он, естественно, тут же запутался.

Бывшему хранителю я посоветовал сделать прозрачной одну полосу бешено крутящейся карусели его блока из кубических картин. И ничуть не удивился, когда эта полоса тут же поплыла по стенке его карусели, извиваясь совершенно непредсказуемым образом.

Я велел им упражняться до установления полного контроля над «фильтрами». Забавно было наблюдать, как они пыхтят и пыжатся, пока я – полностью отпустив их мысли – снова постепенно, шаг за шагом, сжимал их.

Карающему мечу я всю его иллюминацию на доклады его бывших подчинённых направил, так что, даже если он ошибался, только допустимые для сканера мысли высвечивались.

У носителя броуновского движения установить корреляцию между извивами прозрачной полосы и метаниями мыслей не смог бы даже Гений, получивший в подчинение весь отдел светлых аналитиков. Пришлось полностью сжимать его блок вместе со всем его содержимым. Причём резко – до ширины той самой полосы – и быстро – сразу после ежедневной утренней разминки и до того, как он подойдёт к сканеру. Чтобы последний из образовавшейся пустоты смог выудить только свеже поступающие от хранителей данные.

Этим решением я был особенно доволен – удалось даже ликвидировать подозрительный, но неизбежный, как мне сначала показалось, «белый шум».

Конец как всем моим развлечениям, так и скуке пришёл через два дня. Хлынула информация от моей дочери с юным мыслителем.

Для её пересылки Гению мне даже пришлось выделить отдельную часть сознания – одних только сообщений со свёрнутыми материалами я получал несколько в день.

Каждое их них требовалось развернуть – я сомневался, что Гений сможет сделать это сам, а о том, чтобы просить мою дочь проконсультироваться по этому поводу с её опекуном, не могло быть и речи – и изображать потом полную погруженность во взаимодействие со сканером. В крайне неудобной позе: навалившись грудью на стол, со сложенными на нем – и прикрывающими телефон – руками.

Я методично пробегал глазами одну открываемую характеристику за другой, не вчитываясь и не вдумываясь в них – это была задача Гения. После каждой порции он благодарил меня, давая знак, что мои послания получены, но коротко – без вопросов и комментариев. Возможно, он уже находился слишком далеко или даже приступил наконец к переговорам с высшей властью светлых. Как бы то ни было, меня это вполне устраивало – в отличие от периодических проверок фильтра Татьяны, наблюдений за остальными присутствующими и трансляций нашему главе их перепалок, моя линия связи с Гением и так работала практически безостановочно.

Я вспомнил, как пошутил однажды, когда моя дочь с юным мыслителем – узнав о своей двойственной природе – загорелись идеей разыскать всех себе подобных.

– А жизни-то хватит? – подначил я её тогда.

– Всех! – решительно отрезала она даже без тени своей обычной обезоруживающей улыбки.

Сейчас я получил возможность убедиться, что она – как и следовало ожидать от моей дочери – шла всё это время к поставленной цели не только без малейших колебаний, но и с полной самоотдачей. Более того, с каждым новым сообщением от них у меня крепла уверенность, что и юный мыслитель занялся обработкой собранной ими базы отнюдь не только в последнее время.

Что ставило под вопрос заявление моей дочери о том, что они уделяют этой обработке исключительно время свободного посещения занятий.

Я задал ей прямой вопрос об учебе в свое ближайшее посещение нашей цитадели – она отмахнулась от него, как от сущей чепухи.

– Да ничего мы не забросили! – затараторила она раздраженной скороговоркой. – Модули все сдали и уже договорились, что прямо на зачеты и экзамены придем. Чтобы одногруппники не бесились.

– Что случилось? – удивился я – до сих пор моей дочери всегда удавалось поддерживать самые любезные отношения со всем своим окружением.

– Игорь, когда отвечает, всегда больше рассказывает, чем преподаватели давали, – пояснила она с явно различимой гордостью в голосе. – И они потом только с ним и говорят. Вместо того, чтобы других опрашивать. А у тех потом оценок нет, и они на него прямо волком смотрят.

Я задумался. Это моя дочь всегда с легкостью избегала конфликтов, происходящих из типичных для человеческого общества зависти и ревности – но не юный мыслитель. Его постоянная отрешенность, которая со стороны даже мне когда-то казалась беспредельной и беспочвенной заносчивостью, никогда не вызывала к нему особой симпатии.

Раньше это компенсировалось неизменным расположением окружающих их людей к моей дочери, распространявшемся и на него – сейчас, похоже, она с головой ушла в поддержку его новых обязанностей, и ее постепенно затягивало в следующую за ним повсюду атмосферу неприязни.

С одной стороны, я приветствовал ее верность данному мне слову о сокращении земных контактов, с другой – кому, как не мне, было знать, на что способна человеческая неприязнь …

Собственно говоря, знать о ней было положено и карающему мечу.

О которой он сам громогласно заявлял еще после совещания у Гения.

Я принялся ломать себе голову – ту ее часть, которая освобождалась в перерывах между трансляциями нашему главе – над тем, как спросить у великого карателя, выделена ли юному мыслителю охрана, не выдав при этом источник своего беспокойства.

Помогла мне, как ни странно, другая проблема, которая начала уже вызывать у меня серьезное беспокойство – даже свернутые сообщения от моей дочери разряжали телефон куда быстрее, чем я предполагал.

Ситуация казалась безвыходной. На земле у меня не осталось ни одного надежного контакта, кроме моей дочери, а у нее не было ни малейшей возможности передать мне зарядку. У карающего меча известие о столь скорой надобности в ней могло вызвать ненужные вопросы. Мысль об обращении за содействием к нашему главе вообще исключалась из рассмотрения. Так же, впрочем, как и перспектива остаться без связи с моей дочерью.

Когда показатель заряда начал приближаться к критической отметке, я уже решился было на ненужные вопросы – сошлюсь на особенности своей модели телефона. И на его возраст, если первого объяснения окажется недостаточно. Если карающий меч не отвлечет прямое признание его преимущества в техническом обеспечении, можно будет официально запросить у него более современную модель телефона.

Будет интересно понаблюдать, что скорее подавит – без моего малейшего участия – его любопытство: расчеты дополнительных расходов или угроза потери вышеупомянутого преимущества.

Карающий меч лишил меня этого удовольствия – принеся зарядки ко всем телефонам именно в тот день, когда я окончательно продумал все возможные последствия отчаянного шага и минимизацию каждого из них. У меня даже мелькнула мысль, не сказалась ли многосторонность выполняемой задачи на уже ставшей моей второй натурой защите собственного сознания от непрошеного вторжения.

Это сомнение, впрочем, было попросту смехотворным – чего не скажешь о следующем.

– Кто их передал? – подозрительно прищурился я. – Марина с Дарой, надеюсь, все еще в стороне? Игорь под наблюдением, а Тоша донести может …

– Своих орлов сгонял, – самодовольно перебил меня карающий меч. – Одна нога здесь, вторая там – даже без обоснования посещения земли обошлось.

Я решил воспользоваться его упоением собственной предусмотрительностью.

– А ты, кстати, помнишь, – продолжил я словно между прочим, – что твоих нужно к Игорю приставить на постоянной основе?

– Ну, давай – поучи еще меня, что я должен делать! – тут же вспомнил он, что максимальное упоение испытывает от собственной грубости.

А вот о данном по собственной воле обещании обеспечить охрану юного мыслителя он определенно забыл, поскольку та появилась у последнего только после этого разговора.

Узнал я об этом во время своего следующего посещения нашей цитадели.

Глава 10.15

– Уже думал, что не смогу сегодня позвонить, – начал я разговор с моей дочерью с проверки правдивости карающего меча, – но зарядки как раз вовремя принесли.

– Ой, ты прямо с языка снял! – снова затараторила она извиняющимся тоном. – Я все время забывала тебя спросить, а мы с Игорем уже давно думаем, как вам их передать …

– Вас кто-то просил об этом? – мгновенно напрягся я, решив, что если карающий меч солгал мне, то никакое любопытство в отношении источника моей осведомленности меня не остановит.

– Да нет! – протянула она совсем расстроенным голосом. – Возле нас же вообще уже никого из ваших не осталось … Ну, разве что Тоша, но он … ты не поверишь – уже совсем очеловечился. Так что хорошо, что вы сами с зарядками справились, а то я не переживу, если ты звонить перестанешь … – Голос у нее зазвенел.

– А нового никого рядом с вами не появилось? – прочистив перехваченное на миг горло, перешел я к проверке памяти карающего меча – если у юного мыслителя все еще нет охраны, то … не пропадать же чуть ранее возникшим добрым намерениям.

– А ты откуда знаешь? – помолчав, медленно проговорила моя дочь с явным колебанием в голосе.

– Дара, неужели нужно объяснять тебе, что я в курсе всего, что вас касается? – развеял я ее сомнения ироническим укором. – Но давай представим себе, что я еще ничего не знаю, но очень хотел бы – мне интересно твое мнение.

– Вчера появились. Двое, – с явным облегчением вернулась она к своей обычной свободной открытости. – Крутятся, в основном, вокруг Игоря, но держатся в стороне. Мы с ним сравнивали свои ощущения – угрозы от них точно не исходит.

– Я тоже думаю, что опасаться их не стоит, особенно если они не приближаются, – поддержал я ее вывод, оставив при себе соображение, что сокращение дистанции предписывается охране только в случае возникновения непосредственной опасности их объекту.

– Ну, если ты о них знаешь, то и вовсе беспокоиться не о чем, – вновь продемонстрировала моя дочь безупречную логику своего мышления.

Любопытно отметить, что в тот же день Татьяне пришло первое сообщение от юного мыслителя – с характеристикой отобранного аналитиками кандидата в их агенты на земле. Из чего я заключил, что высшая каста великодушным и заботливых представителей правящего большинства соизволила выделить охрану самому юному и внештатному, между прочим, сотруднику исключительно одновременно с первым заданием.

И я бы не удивился, узнав, что такая меркантильность в использовании даже интеллекта называется у них эффективностью и относится к разряду высших достоинств.

Объяснять Татьяне, как раскрывать свернутые юным мыслителем материалы, мне не пришлось – очевидно, сказалось ее тесное общение с опекуном моей дочери в их общем земном офисе.

Окончательным подтверждением моего предположения послужило то, что она мгновенно разослала полученные досье всем присутствующим посвященным, включая меня – я едва успел загнать под пресс ворвавшуюся в сознание карающего мера и бывшего хранителя информацию.

Согласно тут же последовавшей от первого директиве, нам надлежало изучить досье – с тем, чтобы обсудить их во время ежевечернего отсутствия подкидыша, извратив их до полной неузнаваемости и полной же безрезультатности любых принятых на их основе решений.

Директива карающего меча поступила сначала в мое распоряжение – уведя ее подальше от лихорадочно замигавших светильников в его сознании, я аккуратно, с ювелирной точностью, завел ее точные копии под бешено вращающийся блок бывшего хранителя и в первый же не обращенный ко взгляду извне иллюминатор фильтра Татьяны.

Так, вновь по срочной необходимости, родился алгоритм всего нашего последующего мысленного общения в присутствии сканеров.

Обсуждение присланных досье, однако, мы проводили только после дезактивации чувствительных приборов. По моей просьбе. Возникшей прямо в ходе первой … дискуссии, с позволения сказать.

Мне она напомнила видео-конференции из тех времен, когда к Татьяне уже вернулась память, а я еще находился на земле. Тогда в них тоже, в основном, карающий меч с бывшим хранителем постоянно первую скрипку друг у друга из рук вырывали: первый плевался во все стороны безапелляционными командами, второй в ответ взрывался стенаниями о правах и свободах. Если кто-то другой пытался слово вставить, оно всегда оборачивалось ведром бензина в огонь их персональной баталии.

Сейчас тоже карающий меч требовал, не мудрствуя лукаво, просто поменять в полученных досье белое с чёрным – не давая себе труд задуматься над тем, как на фоне этих изменений будут выглядеть исходные доклады его собственных, пусть даже бывших подчиненных.

Поклонник прав и свобод ему, естественно, возражал, предлагая дополнить досье до эклектического нагромождения противоречивых выводов и туманных рекомендаций – не оставляя, по всей видимости, попыток заставить аналитиков признать анализ его сына неудовлетворительным и исключить его из проекта.

Татьяна время от времени коротко указывала на эти противоречия в его витиеватых умопостроениях – но в целом молчала, зашторив все иллюминаторы своего фильтра маскировочным полотном с удвоенным количеством имени юного мыслителя на нем.

А я … я тоже ничего не мог сказать. Эти досье составлялись для представителей нашего течения, на их основе должна была строиться тактика их воздействия на кандидатов – и мой мозг категорически отказывался работать в направлении, ведущем к ее провалу.

Мне не оставалось ничего иного, как воззвать к Гению. И он снова пристыдил меня – оказалось, что отсутствие его ярко выраженной реакции на бесконечный поток передаваемых мной материалов юного мыслителя вовсе не означает отсутствие интереса к ним. Более того, скорость, с которой он откликнулся на мой призыв – уже со своими предложениями – ясно указывала на то, что он не только ознакомился со всеми полученными документами, но и изучил их под углом предстоящих корректировок, поскольку знать, на какого кандидата падет выбор аналитиков, не мог никто.

Если только у Гения не обнаружилось доступа и к ним, мелькнула у меня мысль – как он сам говорил, сейчас уже ничего нельзя исключать со стопроцентной уверенностью.

Изменения в досье он предложил ювелирные. Ни один из выводов юного мыслителя не менялся – менялся их рельеф: одни выпячивались чуть сильнее, другие сглаживались, а третьи и вовсе затушевывались в тени первых. И все это – удачно построенной фразой, перестановкой акцентов и к месту введенным оценочным суждением. Так мастер кисти несколькими штрихами придает плоской картине глубокий объем.

При воспроизведении этого шедевра даже у меня дух перехватывало.

Реакция светлой публики оказалась вполне предсказуемой – неприятие любого соображения, высказанного представителем нашего течения, без всякого сомнения стоит самым первым пунктом в их катехизисе и преподается им прямо на самом первом, вводном занятии сразу после перехода с земли.

Татьяна, у которой светлые догмы еще не успели войти в кровь и плоть, первой признала гениальную простоту озвученного мной предложения. Явив мне в одном из иллюминаторов своего фильтра, прежде зашторенного именами юного мыслителя, его самого – в величественной позе, со сложенными на груди руками, гордо закинутой головой, устремленным в даль задумчивым взором и печатью глубоких раздумий на челе.

Не став разглядывать, светится ли вокруг его головы нимб или ее украшает всего лишь лавровый венок, я отпрянул от сознания Татьяны. Отметив про себя, что если недалекие родители навязывали юному мыслителю именно такой облик на земле, то немудрено, что он предпочитал в себе замыкаться.

Мои подозрения тут же подтвердились – его отец согласно закивал вслед его матери. Уставившись прямо перед собой ничего не видящим взглядом, напряженно хмурясь, отчаянно моргая и шевеля губами – словно старательно что-то запоминая.

– Ну, понятно, – буркнул наконец и карающий меч, – кто бы еще все с ног на голову одним словоблудием переставил.

С тех пор во всех так называемых обсуждениях я участвовал в роли простого проводника информации. Чем от всей души наслаждался: и неизменным высочайшим мастерством Гения, и выражениями лиц моих светлых партнеров, когда очередное его предложение разносило в пух и прах их собственные неуклюжие потуги, и относительным отдыхом.

Кроме этих моментов, ослабить жесткий контроль одновременно за четырьмя сознаниями, включая мое собственное, я мог только в удалении от сканеров – то есть во время разминок перед работой и на втором этаже во время перерыва в ней. Да и то – разминаться со мной постоянно вызывался карающий меч, в результате чего о полном расслаблении сознания не могло быть и речи. Его физические данные всегда превышали ментальные и имели некоторые шансы при встрече с моими, а ежедневную демонстрацию скромности и отсутствия стремления к лидерству я счел чрезмерной.

В эти моменты на меня снова веяло старыми добрыми временами на земле.

А вот за вторым этажом я очень скоро признал название, данное ему карающим мечом. Только там позволял я себе настоящий отдых.

Никакого напряжения от постоянного давления на блоки карающего меча и бывшего хранителя.

Никакого неудовлетворение от неподдающейся загадки Татьяниного фильтра.

Никакой бдительности при трансляции нашему главе типичной для светлых демонстрации своего превосходства.

Никаких угрызений совести при занесении в сканер данных о неизменно провальных действиях сотрудников нашего отдела в отношении избранных светлыми объектов.

Никакого опустошения от непрерывной передачи информации Гению и обратной от него, от которых я уже начал чувствовать отдаленное родство с любимой игрушкой опекуна моей дочери.

Только там и тогда мог я собрать воедино все части своего многократно раздробленного сознания и дать ему понежиться в полном бездействии.

Используя каждое мгновение блаженных передышек для восстановления сил, я не сразу обратил внимание на необычное поведение карающего меча и бывшего хранителя.

Первый молчал – что само по себе должно было насторожить меня. Причем с закрытыми глазами и отрешенным выражением на лице. Отдыхать ему было просто не от чего, и я заподозрил некий мысленный контакт, который он явно предпочитал скрывать от всех остальных. И который вполне мог быть условием спонтанного введения в игру еще одного светлого.

Еще не восстановившееся сознание резко воспротивилось сокращению законного отдыха, но я все же направил его в короткую ознакомительную экскурсию за непроницаемую маску карающего меча. Хватило самого мимолетного взгляда.